Не наш мир

Работая над этой книгой, я все чаще и чаще вспоминаю Киплинга, и не только потому, что место Рольфа рядом со мной теперь занял Акела, названный так в честь киплинговского Отца-Волка. Я перечитываю «Маугли» по-новому, глазами зоопсихолога, способного не только осознать, но и «нутром» почувствовать все различия внутренней жизни человека и животного.

Известный факт: реальные «Маугли», человеческие дети, воспитанные животными, никогда не становились людьми! Взять хотя бы индийских сестренок Амалу и Камалу, которые, как и сказочный Маугли, выросли среди волков и были найдены и возвращены к людям в возрасте то ли четырех, то ли пяти лет. Несмотря на все старания ученых и психологов, они так и не освоили не только человеческого языка или обращения с предметами человеческого обихода, но даже прямохождения, казалось бы, присущего людям от рождения.

Было бы наивно списывать все неприятности на недостаточное развитие интеллекта. Дело тут в другом — в ином типе отношений с миром. Стоит только представить себе все те недоступные нам сложности, которые обязан знать волк, чтобы добыть пищу, скрыться от врагов или победить их в бою!

Животному, обитающему в дикой природе, выжить ничуть не легче, чем нам с вами — в нашем техногенном мире. Экстремальных ситуаций, требующих мгновенного принятия решения, в лесу, в океане, в степи, предостаточно. А цена решения — жизнь! И если бы в распоряжении зверя не было средств, позволяющих быстро и эффективно распознавать и анализировать ситуацию, принимать верные решения и осуществлять их, то… прости-прощай, обитаемая планета Земля!

Честно сказать, я считаю, что звери владеют никак не меньшим объемом сложной информации, чем мы с вами. Только информация эта другого сорта, и процессы, протекающие в мозгу, имеют другую природу. Они в гораздо большей степени, чем у нас, основываются на ассоциативно-интуитивном типе мышления. Для собак активная работа подсознания — дело куда более привычное, чем для человека.

Хотите знать, как выглядит не в ученой книжке, а в дикой жизни хотя бы та же задача распознавания образов, которую всякий зверь вынужден решать по многу раз на дню? Поставим-ка себя на место зверя. Или первобытного человека.

Вот мелькнуло в полутьме за кустами что-то еле видное… не разглядеть… понятно только, что живой и крупный! Враг? Друг? А может, добыча?

Эх, хоть бы морду увидеть! Ну, на худой конец, лапу, по ней тоже можно опознать опасного хищника. Бог с ней, с полной картинкой, лишь бы детали рассмотреть не какие попало, а те, что важнее! Но нет… клочок рыжеватой шерсти… круглый лоб… шорох ломающихся ветвей, по которому можно приблизительно оценить размеры незнакомца… и все! Чуточку помогает характерный запах, но и его не всегда можно учуять.

А промедление — смерти подобно! Бежать? Нападать? Ждать нападения и обороняться? Чтобы принять верное решение, нужно, кроме самого факта угрозы, очень быстро определить также и степень опасности. Может, и предпринимать ничего не надо — обойдется, враг сам сбежит, испугавшись? Решение принимается тоже интуитивно, по ассоциации с целым множеством подобных случаев — когда что выручало.

Распознавание опасности требует обработки громадных объемов плохо определимой информации. А угроза жизни — это не только живой враг, но и самые разные неблагоприятные факторы, включая электромагнитные поля, радиацию и прочие воздействия, неощутимые, но от этого не менее вредные.

И в большинстве случаев скорость решения задачи становится главнейшим условием — промедление в буквальном смысле смерти подобно! Вам не случалось внезапно, даже не успев подумать, удрать от неожиданно выскочившей из-за угла машины? Если да, благодарите за спасение свое подсознание — это оно распознало угрозу и моментально подсказало мышцам единственно правильный способ действий. Медлительное сознание попросту не успевает сработать, оно уже потом, когда опасность миновала, доводит вас до полуобморочного состояния, перебирая жуткие варианты развития событий.

А в следующий раз за кустом или камнем мелькнет уже не лоб, а спина, шерсть будет не рыжей, а темно-серой с пятнами, движения будут другими… Сам набор признаков, по которым можно опознать встречного, в высшей степени переменчив, они не связаны друг с другом, значения их никак не определяются заранее и не выстраиваются в строгую последовательность. Задача при этом остается прежней: что предпринять, чтобы выжить? Я не уверена, что наш с вами упорядоченный логический разум хорошо справится с такой задачей!

А зверь, даже самый бесталанный, легко и непринужденно распознает и опасность, и потенциальную пищу. Не стоит беспокоиться, что ваша собака слопает в лесу ядовитую травку — это возможно только в том прискорбном случае, если у нее, несчастной, подавлены все естественные приспособления (к счастью, этого не так легко добиться). Звериные детишки от рождения безошибочно отличают съедобное от несъедобного! Эксперименты зоологов убедительно доказали, что малый звереныш, не воспитывавшийся мамкой и не имевший возможности научиться распознаванию, знает, в частности, целебные травы, которые могут облегчить его состояние при заболевании. Откуда?

Перечислить все правила распознавания пищи и запомнить все возможные эталоны для сравнения — задача совершенно неразрешимая из-за колоссальных объемов информации. При этом признаки съедобности тоже не задаются общим перечнем, а определяются видовыми особенностями пищеварения и обмена веществ. Ну, скажем, для одних собачьих (волки, лисы) запах падали служит запретом на съедобность, тогда как других (гиены, шакалы) он только привлекает, повышая ценность находки. А поскольку физиологические механизмы организма управляются подсознанием (мы ведь не осознаем работы печени или кишечника), то можно думать, что и определение съедобности потенциальной пищи реализуется этим же аппаратом. По всей видимости, общие сведения и механизмы распознавания хранятся, устойчиво передаваясь по наследству, в видовой генетической памяти. Этот факт сам по себе тоже служит свидетельством в пользу того, что эти процессы реализуются подсознанием. Ведь сознание, работающее с явными фактами конкретной реальности, формируется уже при жизни животного, а сознательная память заполняется в процессе научения и обретения жизненного опыта.

Но разве только распознавание пищи или опасности требует применения быстрых механизмов ассоциативно-интуитивного мышления?

Взять хотя бы боевое поведение, не менее важное для выживания, чем поиск пищи. Я не раз видела собачьи драки, да мне и самой случалось драться по собачьим правилам, и теперь могу ручаться за то, что их бои строятся по законам восточных единоборств… впрочем, уверена, что все наоборот: это восточные единоборства используют боевые приемы, основанные на деятельности подсознания. Дело в том, что именно подсознание управляет всеми внутренними процессами, протекающими в живом организме, а следовательно — и его энергетикой. Человек в некоторой мере, хотя и не полностью, осмыслил и осознал те процессы, которыми животное пользуется по милости Божьей.

Для того, чтобы победить в бою, недостаточно управлять собственной энергией, концентрируя ее и обрушивая на врага. Важно еще и использовать энергию противника, чтобы вся его сила обратилась против него самого. Иногда для этого достаточно просто уклониться от удара и противник падает, увлеченный той мощью, которую он вложил в атаку. А порой приходится и «подставить щит» — и действие само рождает противодействие, отраженный удар оказывается помноженным на энергию защиты. Если вы знакомы с модными нынче приемами у-шу или айкидо, то, вне всяких сомнений, узнали азбучные истины восточного боя.

И не случайно в собачьей драке не так уж часты серьезные увечья. Со стороны порой кажется, что от драчунов и клочков шерсти не должно остаться, а кончилась драка, встряхнулись, разошлись в разные стороны — оба невредимы! И если даже дело доходит до ран, то первым всегда страдает тот, кто дрогнул духом и оказался неспособным поддерживать свои энергетические «щиты».

Помню, как у нас дома, во время занятий по управлению поведением, подрались двое годовалых Джинкиных сыновей, Ларс и Лестер. Не слишком сильный, но очень маневренный и изобретательный Ларсюша повис у более рослого Лестера на нижней губе, намертво вцепившись в нее клыками.

Я зажимала их в угол, чтобы разнять, а в голове проносились страшные картины: море крови… рваная рана… губа — место нежное… есть ли у меня чем зашить… дай Бог справиться… В клинику? Хозяин у Лестера — двенадцатилетний мальчик, испугается!

По давней привычке, выработанной в общении с собственными собаками, я сунула палец на коренные зубы Ларса. Мой-то народец никогда не сожмет зубы, если в пасти моя рука. Но Ларе давно отвык и от меня, и от незыблемых правил нашей стаи. Этот поросенок, как и положено настоящему фоксу, только сжал зубки покрепче.

Мой большой палец был прокушен у самого основания ногтя, с двух сторон, и с обеих — до кости. А ведь коренные зубы намного короче клыков, что же с губой Лестера?! Я наконец кое-как отцепила Ларса и осмотрела губу братца. И изумилась невообразимо. На нежной губе не было не только рваной раны, но даже припухлости или гематомы!

Лестер, что называется, и в ус не дул. Его фоксячьего задора ничуть не убыло и бодрость духа он демонстрировал необычайную. Вот они, возможности «энергетического панциря», построенного на стойкой и неколебимой вере в себя!

Мне в тот момент этих способностей не хватило. Зато позже, когда я, можно сказать, подписала договор о сотрудничестве с собственным подсознанием, я овладела теми же внутренними силами, какие выручают собак.

Да и в мирной звериной жизни есть события, которые трудно объяснить, не привлекая интуиции и прочих почти мистических соображений. Скажем, продолжение рода — дело первостепенной важности!

Естественный отбор действует едва ли не жестче, чем наша искусственная селекция, только правила его разумнее и строже с точки зрения выживания популяции и вида. Право произвести на свет потомство получают только достойные, те, кто подтвердил ценность своей наследственности максимальной приспособленностью к условиям выживания. Этот закон действует тем неуклоннее, чем меньше детей рождается в одном помете, и для собачьих хищников он неумолим. Их брачные обычаи, как всем известно, подразумевают жесткое соперничество не только между самцами, но и между самками. Это — явный отбор, проверка на личное совершенство.

Но кроме отбора обязателен еще и подбор — определение перспектив конкретной пары производителей. В искусственной селекции подбор зависит от знаний и интуиции специалиста-зоотехника, от клубного кинолога, который дает направление на вязку. Недаром в серьезных клубах так ценится кинологическое чутье! И скажу вам по секрету: любой опытный кинолог знает, что самые удачные дети получаются не тогда, когда пара соответствует неким умозрительным критериям и идеям, а только в том случае, когда кобель и сука полюбили друг друга. Даже если родители сами по себе невзрачные. А если намеченные нами супруги не принимают друг друга, то либо можно не ждать щенков вообще, либо, по крайней мере, они не оправдают наших ожиданий.

А в дикой природе? Неужели там плодятся и размножаются все, кому заблагорассудилось?

Нет, нет и нет! Полюбив, они словно бы заранее знают, насколько хорошим будет потомство — ведь именно это биологически выгодно с точки зрения выживания и совершенствования вида. Но как они прогнозируют, что получится в сочетании наследственности матери и отца? Вот она, звериная интуиция!

Можно, конечно, предположить, что подбор благоприятной наследственности происходит методом «проб и ошибок». Но тогда можно подсчитать, какова вероятность ошибки и сколько неудачных щенков должно было бы рождаться у диких собачьих на каждого удачного. Результат, ручаюсь, удивил бы вас — формулы комбинаторики неумолимы! Реальный же прирост численности животных в природе позволяет думать, что ошибки в подборе пар у них случаются не часто.

А ведь ошибка в выборе партнера чревата не только рождением слабых щенков, но и прискорбным будущим для обоих. Собачьи хищники практически моногамны, семья, единожды сложившись, существует до смерти одного из супругов. Поэтому их пары возникают далеко не случайным образом. Я знаю, что такое собачья любовь — она, поверьте, ничем не уступает человеческой.

А вот вам еще одна загадка. Любому опытному кинологу и заводчику известно, что сука после родов моментально определяет, кому из щенков не суждено выжить. И если мать выбрасывает щенка из гнезда, то можно и не пытаться подкладывать его обратно — она лучше нашего чует врожденные пороки и летальные гены. Можно, конечно, выкармливать этого малыша на искусственном питании, но такие щенки крайне редко выживают и еще реже становятся хорошими собаками. Правда, тут я имею в виду сук с хорошо развитым материнским инстинктом, а для многих из теперешних матерей надо бы сделать поправку.

Нередки и такие случаи, когда у хорошей мамки выживают и вырастают здоровяками те детишки, которые родились слабенькими и не очень хорошо развитыми на человеческий взгляд. Материнская интуиция? Она самая! Таинственное чутье, основанное на мгновенной и точной диагностике состояния новорожденного.

Да и само выхаживание детишек сопряжено с активными биополевыми воздействиями. Честно говоря, я убеждена, что само по себе вылизывание малышей представляет собой важную процедуру биополевой обработки и биополевой коррекции состояния детеныша. И те же механизмы обеспечивают их «ветеринарную взаимопомощь» друг другу — подлинное целительство, куда более развитое, чем у лучших наших знахарей.

Да, собакам можно позавидовать! А можно — и позаимствовать у них хотя бы часть их возможностей. А уж в их сотрудничестве и помощи если они любят! — вы можете быть уверены.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх