Обрис...


8. Нравственные чувства в общении и воспитании



Обрисовывая пирамиду потребностей современного человека, психологи обычно особо выделяют потребность ориентировки в эмоциональном настрое других людей, в определенном эмоциональном контакте. Эта потребность относится к числу высших, гуманистических в своей основе, потребностей личности. Занимая ключевое место в системе общения, она обуславливает и определенное моральное самочувствие личности, на языке чувств выражая систему «ценностных координат» взаимодействия людей в обществе. В удовлетворении этой потребности нравственным чувствам, следовательно, принадлежит особая, незаменимая роль. Конечно, из самой по себе системы потребностей, если она не выведена из социально-исторического развития личности в ту или иную эпоху, трудно адекватно определить роль различных механизмов моральной регуляции, в том числе нравственных чувств. Подобный подход «ведет к одностороннему объяснению действий людей непосредственно из их потребностей»1.


1 Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность. М., 1975, с. 192.


Однако взятая в своей социально-исторической обусловленности пирамида потребностей человека с очевидностью говорит о расположении моральных чувств и на ее высших «пластах», наряду со «сквозным» их проникновением. Это и неудивительно: общение, лишенное эмоционального тепла, не может удовлетворить потребности человека, особенно нравственные. Общее переживание, созвучие чувств, единое ценностное отношение – вот что придает взаимоотношениям высокую внутриличностную значимость и особую привлекательность. А ведь именно общение – во всех его разнообразных формах и своеобразном содержании – является тем «резервуаром», из которого проистекает та или иная индивидуальная и коллективная моральность.


Эмоционально-экспрессивное сопереживание моральных ценностей занимает поистине центральное место в нравственных отношениях, в моральной направленности и ритме процесса общения.


Нравственные основы общения1


1 См. об этом: Титаренко А. И. Нравственные основы общения. М., 1979.


наиболее прочны и эффективны – даже в самых сложных, экстремальных ситуациях – именно тогда, когда сознательный, рациональный момент моральной регуляции неразрывно связан, находится в гармоническом единстве со всей работой моральных чувств. Причем, единство чувств и разума – это та главная «моральная лаборатория», где закладываются самые высокие образцы культуры общения. Вот почему следует решительно подчеркнуть однобокость, неправильность такого подхода к морали, когда в ее понимании односторонне подчеркивается роль рассудочной рефлексии в ущерб роли и ценностному смыслу нравственных чувств. В нашей популярной этической литературе механизмы морального выбора, по существу, нередко сводятся к ориентации на вербально передаваемые нормы, принципы и т. п., а значение нравственных чувств либо замалчивается, либо принижается. Это соответствует и известной традиции обыденного рассудка, сводящего акт выбора к простому расчету, некоей простой «калькуляции» интересов. Ущерб такого, находящегося в открытом несоответствии с фактами нравственной жизни, подхода не только теоретический, но и воспитательный. Чувства в нравственной жизни человека играют важнейшую, незаменимую роль. В этом отношении с моралью может сравниться, пожалуй, только искусство.


Принцип марксистского сенсуализма, как методологический ключ, позволяет раскрыть многие «тайны» морали, причем такие, которые иначе раскрыть нельзя. Здесь чувства – не только единственный непосредственный канал получения информации о ценностях жизни и культуры, сложный инструмент улавливания этих ценностей и ориентации в их «пульсирующем» мире, но и сама внутри-субъективная заинтересованность, содержание которой составляет нравственный смысл психических процессов жизни личности. Это сложный, многоступенчатый, проникновенно глубокий нравственно-психологический механизм, через который проявляется и моральная активность, и этическое саморазвитие человека. «В мире чувств ничего не происходит само собой: это не менее сложная и трудоемкая работа сердца, мозга, души, чем учение или любая другая работа»1


1 Азаров 10. П. Педагогика семейных отношений. М., 1977, с. 79.


,- справедливо отмечает советский педагог Ю. П. Азаров, И не случайно, что дети, лишенные в детстве эмоционально-нравственного тепла, вырастают, как правило, черствыми, равнодушными, пустоватыми в моральном отношении. Вообще потеря «эмоциональной наполненности» восприятия внешнего мира или собственного «Я» (при сохранении рациональных, когнитивных моментов) есть тяжелейшее психическое состояние, ведущее к острым заболеваниям. В одном случае наступает «дереализация» восприятия окружающего мира. Индивид видит его как бы потерявшим какую-то важную значимость, «суть»,- отсюда трудность, даже нежелание «жить в таком мире». В другом случае, это «деперсонализация» индивидуального существования, когда собственное «Я» выглядит чужим, только «внешним» объектом – тогда-то и наступает апатия, равнодушие, воспринимаемые как утеря ценностного смысла собственной жизни. Все это психическая патология, выступающая как расстройство эмоциональных аспектов при сохранении познавательных способностей индивида. Примеры таких расстройств достаточно широко представлены в советской и зарубежной психологической литературе, на них, в частности, ссылался и А. Н. Леонтьев1.


1 Инвалиды, полностью потерявшие зрение и кисти обеих рук, утрачивали не только контроль за предметными ручными движениями, но у них наблюдались горькие жалобы как бы на постепенное «исчезновение» внешнего окружения; и это – при полном сохранении речевого общения и умственных процессов (См.: Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность, с. 136).


Известно также и то, что при полном отключении сенсорно-эмоциональных механизмов у человека не может работать и разум – он просто «засыпает».


Непонимание роли моральных чувств в жизнедеятельности человека традиционно было основано на однобоком, преувеличенном истолковании интроспекции (саморефлексии). В психологии понадобились века, чтобы избавиться от абсолютизации интроспекции с ее отождествлением психического и сознательного. С еще большим трудом вульгарно-метафизический интроспекционизм преодолевается в обыденном, стихийном сознании. В этом случае мораль и предстает как нечто плоское, одностороннее: это унылая, скучная индивидуальная рефлексия якобы «холодного» рассудка. Впрочем, и теоретик не избавлен от опасности интроспекционизма: пример тому «Этика» В. Вундта. В ней самонаблюдение, моральная рефлексивность отождествлялись с общим процессом нравственного сознания, и затем они же применялись как способ раскрытия содержания этого сознания. И, разумеется, неудача, постигшая


B. Вундта и его последователей на этом пути, не была случайной. Подобный «интеллектуализм», как его насмешливо называли


C. Л. Рубинштейн и А. Н. Леонтьев, особенно нелепо выглядит в этике, образуя «основу той «нравственности, основанной на арифметике» (Герцен), которую «выдумали для себя буржуа»1.


1 См.: Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность, с. 290.


В этом случае весь моральный выбор субъекта, вся императивность, обязательность регуляции его поведения сводятся к иллюзии примитивной интроспекции: крохотный «моралист», сидящий в голове каждого человека, на «счетах долга» постоянно суммирует свои «личные интересы» с «общественными», подводит все под рубрику «понуждающих» его норм и «затем» производит моральный выбор поступка. Нравственность оказывается уже не достоянием всей психической жизни человека, не выражением творческого, активного начала этой жизни в масштабах социальных, а некоей абстрактной процедурой мифологизированной «способности» к рассудочному самоосознанию. При этом, разумеется, сама эта «способность» выступает как нечто самоочевидное, не нуждающееся ни в каких объяснениях и в то же время все объясняющая, все определяющая. Нравственные чувства, страсти, экспрессивно-волевые побуждения человека тогда выглядят лишь как некий «шумовой фон» рефлексии, а последней приписывается невиданная, безграничная мощь и роль единственного «дирижера» всей нравственной жизни. Не случайно и сама же рефлексия представляется однобоко, прими-тивно: как абстрактно-арифметическая процедура, которая в своем логически завершенном виде необходимо выступает как утилитарный расчет.


Конечно, роль самоосознания в морали, даже в обыденных формах рассудочной рефлексии, играет важную роль в выборе поступков и всей линии поведения человека. Более того, интроспекция морального сознания не только может раскрывать собственно рациональные аспекты морального выбора личности, но и, в известных пределах, «расшифровывать» его собственные моральные чувства, выступая, таким образом, и как инструмент их воспитания. Возможности индивидуальной саморефлексии здесь достаточно велики1


1 См.: Леонтьев А Н. Деятельность. Сознание. Личность, с 137.


, тем более, что могут они быть развиты не только всем жизненным опытом субъекта, но и специальной тренировкой, т. е. особым «аутотренингом» морального сознания. О полезности, а порою особой необходимости, такой «тренировки» в самовоспитании личности следует сказать в дальнейшем особо. Однако здесь речь идет не о том, чтобы отказаться вообще от саморефлексии или принизить ее, а о том, что все действительное богатство и глубину нравственной жизни человека нельзя обесценивать, упрощать, ограничивая ее теми отблесками в зеркале рефлексии, которые обыденному рассудку кажутся самоочевидным (и «единственным») проявлением морали. Ибо «отождествление психического отражения и сознания, это не более чем иллюзия нашей интроспекции»2.


2 Там же, с. 125.


Особенно важно преодоление таких иллюзий в морали. Именно здесь они наиболее устойчивы и с трудом подвергаются «самокритике». Ведь многие механизмы морального сознания как структурно-функциональной целостности действуют вовсе не на основе отблесков рефлексии, они попадают под контроль самонаблюдения (также несводимого к простой рефлексии) лишь в особых, как правило, конфликтных ситуациях. Да и сама моральная рефлексия не дана индивиду изначально, как некий «благодатный свет», ниспосланный ему мистическими силами «высшей абстракции» (или бога). Интроспекция не есть нечто самоочевидное и непосредственно данное. Моральная рефлексия – исторический продукт развития психики и, разумеется, не единственный продукт ее. Конечно, преувеличение роли моральной рефлексии, характерное для буржуазной этики XVIII – начала XX веков, было вполне объяснимо для своего времени. Однако рецидивы такого преувеличения, особенно их вульгарно-метафизическое «применение» к нравственной жизни,- это явление, мешающее не только правильно понять мораль в теории (этике), но и эффективно наладить дело воспитания и самовоспитания.


Говоря о роли чувств в морали вообще, в процессе общения в особенности, не следует упускать из виду и общефилософского решения марксизмом-ленинизмом этой проблемы. Марксистско-ленинская философия является теорией, действительно до конца отстаивающей принцип сенсуализма. Причем как методологический принцип подхода в гносеологии (а именно на это обращается прежде всего внимание), марксистский сенсуализм проистекает из диалектико-материалистического понимания социально-исторической практики человечествд. Это следует всемерно подчеркивать, ибо «сам по себе» принцип сенсуализма (между прочим, общий у марксистской философии с рядом иных философских концепций) выглядит довольно «просто», даже примитивно. Может быть, именно поэтому ему не повезло и в разработке современных проблем теории познания, где ему уделяется крайне недостаточное место (не говоря уже о таких областях знания, как этика, научный коммунизм и др.). В своей «изначальной сущности» принцип сенсуализма означает одно: ничто, в конечном счете, не возникает в нашем познании, минуя чувства. Это, действительно, довольно «просто», даже «тривиально», но за этой мнимой простотой скрывается важнейшая, глубинная философская направленность мысли. Известно, что В. И. Ленин в «Материализме и эмпириокритицизме», в ходе борьбы с субъективным идеализмом, отмечал, как нечто само собой разумеющееся для марксиста, что «мысленные изображения возникают не иначе, как из ощущений»1.


1 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 18, с. 34,


Причем весь «мир чувств» понимается в масштабах материально-предметной, практической исторической деятельности, что и придает принципу сенсуализма совершенно особое эвристическое значение. Недаром, последовательно проводя принцип сенсуализма, марксистская философия вместе с тем не только не умаляет роли рационального мышления, не сводит его к простому «обобщению» чувственных данных, а вскрывает единство чувственного и рационального во всей их сложности и специфичности. Этим марксизм-ленинизм отличается коренным образом от иных философских доктрин, принимающих принцип сенсуализма, но неспособных провести его до конца, вплоть до научного понимания взаимоотношения с разумом.


Последовательное проведение принципа сенсуализма особенно благотворное значение имеет для этики. Ныне уже стало привычным говорить об активном характере чувственного отражения, активном характере эмоций в регулянии доведения. Причем социальная детерминизация этой активности вовсе не «искажает» познавательные функции восприятия мира, а, напротив, есть высшее выражение творческого характера человеческого отражения действительности.


В свете данных современной науки чувственное восприятие нельзя представлять себе как нечто примитивное, простое (хотя и «необходимое» для всей жизнедеятельности человека). Подобный взгляд является «метафизическим атавизмом» обыденного рассудка. И только. «Марксизм рассматривает восприятие, т. е. непосредственно чувственное отражение действительности, и как ступень, и как основную форму познания, достигающую в процессе исторического развития человека высокой степени совершенства»1


1 Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность, с. 33.


(курсив мой.- А. Т.). Отношение к чувственному восприятию как к простому «передаточному» каналу от внешней действительности к мозгу, упрощенно-«экранное» представление об его механизме, свойственное некоторым философам-сенсуалистам прошлого, теперь давно уже не отвечает современным научным данным.


Чувственное восприятие как результат одностороннего воздействия внешних вещей и процессов на пассивно созерцающего мир индивида – такой подход оказался отвергнутым и всем развитием психологической науки. Этот подход упрощал не только чувственное восприятие, но и мышление, сводя его к генерализации чувственных воздействий и образованию ассоциаций между ними. Подлинная же работа человеческой мысли оказывалась философски мистифицированной: ничего не оставалось, как признать существование таинственной «идеальной способности», которая состояла в том, что под влиянием внешних раздражителей, затрагивающих органы чувств субъекта, в его мозгу, как бы в виде «параллельного процесса», происходило истечение идей и понятий, озаряющих его внешний и внутренний мир. Подобная философская метафизика характеризуется двумя спекулятивными абстракциями: отделением человека от общества и отрывом воспринимаемого объекта от социально-исторической практики, в которой этот объект заключен. Эти спекулятивно-философские абстракции в корне подрывали и возможность понимания подлинной роли чувств, в том числе моральных, в межчеловеческом общении, в практической жизнедеятельности. «Глаз стал человеческим глазом точно так же, как его объект стал общественным, человеческим объектом, созданным человеком для человека»1


1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 42, с. 120.


,- писал К. Маркс, критически разрушая эти спекулятивные абстракции. «Образование пяти внешних чувств – это работа всей предшествующей всемирной истории»2


2 Там же, с. 122.


– это марксово положение носит принципиальный философский смысл, знаменуя собой качественно новый этап в развитии принципа сенсуализма. Направленная избирательность чувственного отражения, формирование модальной «установки» на усиление одной и «затушение» другой сенсетивной информации, наконец, «категоризация» в процессе восприятия (обозначение сенсорных данных нередко в «первично-знаковой» форме) – все это говорит о чувствах как сложном поисковом механизме в социальной деятельности человека, являющихся основанием и единственным начальным источником получения моральных представлений об окружающем его мире. Причем психологи, как правило, отмечают три уровня детерминации избирательности чувственного отражения: структурно-генетический, адаптационно-физиологический и социально-личностный. Потребности, цели, сами процедуры деятельности субъекта складываются в практике, обуславливая всю избирательную направленность работы сенсорного аппарата индивида1.


1 См.: Губанов Н. И. Проблема образного и знакового в чувственном отображении.- Вопросы философии, 1982, № 5.


Именно благодаря этой настройке органов чувств отражение явлений внешнего мира осуществляется как многоактный и разноуровневый познавательный цикл, где первоначальное поступление информации включает обратную перестройку сенсорных аппаратов, обеспечивающую четкость и точность образов, приближение восприятия к объекту. В этом – «диалектичность» чувственных представлений, которые, «как и понятия, содержат в себе движение и, стало быть, противоречия»2.


2 Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность, с. 71.


В опыте субъекта возникают определенные установки восприятия, модели инвариантов, организующие текущую сенсорную информацию. В силу этого чувственное восприятие не есть просто пассивный результат ощущений – оно организуется всей сложной структурой прежнего опыта и содержит в себе момент необычайно своеобразного «сенсорного предвидения». При этом эти установки, модели, механизмы чувственного восприятия все не осознаются мышлением (это и не нужно), а доставляют ему – в своих «конечных» результатах – объективное знание предмета. Эти результаты – лишь часть, притом нередко – по отношению ко всему объему чувственной информации – небольшая часть. В целом же вся работа восприятия субъективно выражается в безотчетном переживании «чувства реальности», той непосредственности связи ощущений с внешним миром, которое особо отмечал В. И. Ленин1,


1 См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 18, с. 46.


выступая против агностицизма махистов. Причем и определенные модальные инварианты восприятия, организующие непосредственную информацию в образ объекта, нацелены на всемерное приближение к объекту в соответствии с потребностями, задачами деятельности субъекта. Вот почему чувственное восприятие может быть не только непосредственным, но и своеобразно «опосредованным» – факт, не принимаемый во внимание односторонним «интеллектуализмом», который считает «опо-средованность» исключительно свойством рационального познания. Так, например, хирург, зондирующий рану, «чувствует» прежде всего конец зонда, которым он нащупывает пулю, а не сам зонд, т. е. его ощущения оказываются парадоксально смещенными в мир «внешних» объектов, где и локализуются1.


1 См.: Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность, с. 61.


Опытные мастера шпаги могут также много рассказать об ощущении кончика лезвия, которое нередко возникает в бою. Иначе говоря, вся совокупность орудий труда, являющихся непосредственным «продолжением» органов индивида, выступает как причинно обуславливающая оспова появления первого, первичного «опосредования» познания; зарождающегося еще на стадии чувственного восприятия. Принципиальное значение этого факта трудно переоценить: ведь это первичное «опосредование» не только возникает много раньше опосредования понятийного, но и историко-генетически формирует последнее, как качественную особенность движения теоретического мышления.


Однако какое отношение все эти проблемы имеют к нравственным моментам общения? Самое прямое. Избирательная направленность восприятия – это и механизм выборочного получения и усвоения информации морального, ценностного свойства. «Опосредованность» чувственного восприятия предметной деятельностью – исходный пункт объективной, предметной опосредованности отношений людей через мир созданных ими друг для друга вещей, т. е. та объективная основа социальной жизни, которая лежит и в основании общения как непосредственного взаимодействия субъекта с субъектом (субъектами). «Категоризация», первичное «знаковое» обозначение сенсорных данных через инварианты закрепленных моделей восприятия, его образов, содержит в себе возможность «выхода» за рамки непосредственно воспринимаемых свойств явления, определяя его полезность (ценность). А что такое мораль, как не императивный способ ориентации в мире окружающих ценностей и ценностных отношений? Моральные чувства – это топкий, незаменимый инструмент ценностного познания, предпочтения и, соответственно, повеления (императивности). Уже на стадии, казалось бы, «безразличной» к осознанным слоям психики – первичной сенсорной информации – происходит деление воспринимаемых явлений на «положительные» и «отрицательные». В самой природе чувственного восприятия заключается первоначальное единство познавательных и аффективных моментов. Эта информация не безразлична – она эмоционально помечена. Во время чувственного восприятия «предметы потребности как раз непосредственно «метятся» эмоцией»1.


1 Леонтьев А Н. Деятельность. Сознание. Личность, с. 201.


Как верно замечает И. Кон, «нормальная жизнедеятельность личности означает не просто обмен информацией со средой, но и установление с ней каких-то эмоционально значимых отношений»2.


2 Кон И. С. Открытие «Я». М, 1978, с. 78.


И неудивительно, что без такого ценностно-эмоционального отношения невозможно формирование человеческого индивида, открытие им своего «Я». Чувственное восприятие имеет свою производную, эмоциональную сторону, от которой оно неотделимо. Вместе с тем эмоциональный процесс – это не просто параллельно сопутствующие сенсорике человека переживания, он имеет и свое, относительно самостоятельное движение, свою собственную «жизнь». Эмоциональный процесс, как реакция индивида на изменения во внешней среде и внутри организма, имеет, согласно данным современной психологии, по меньшей мере три основных компонента. Это эмоциональное возбуждение определенной интенсивности; знак эмоции – положительный или отрицательный; содержание эмоций, выражающее значение событий для индивида (нередко в виде чувственного предвосхищения: надежда, гнев, стыд, страх и пр.). Здесь для нас важен фундаментальный для понимания природы нравственных чувств факт знаковости чувств – восприятия и переживания. Весьма интересные опыты в этом отношении были получены в результате применения некоторых наркотических средств (мос-калин и др.), «приоткрывающих» индивиду внутренние чувственные процессы, в обычном состоянии никогда не осознаваемые. При употреблении этих средств испытуемые вдруг начинают видеть окружающий мир непосредственно с теми метками, знаками положительного или отрицательного, с которыми они появляются в чувственном восприятии, слитом с эмоциональными переживаниями. Все окружающие их, казалось бы, нейтральные, «мертвые» предметы (стол, стулья, стены и пр.) вдруг начинают выглядеть либо как «добрые», «прекрасные» (т. е. со знаком «плюс»), либо как «нехорошие», «безобразные» (знак «минус»), причем у разных по психическому складу лиц превалировал либо моральный, либо эстетический способ эмоциональной оценки этих предметов. Иначе говоря, чувственное восприятие изначально, в подсознании несет в себе механизм дихатомического деления окружающих человека явлений на положительные и отрицательные. Свойство «моральной оценки» (метки) оказывается присуще чувствам внутренне: даже то, что в сфере сознания индивида кажется безразличным в моральном смысле, оказывается нравственно окрашено в подсознании. Моральная «знаковость» мира чувств, таким образом, вовсе не «сопутствие» мира рефлексии, а исходный пункт, особый прием эмоционально-ценностной классификации окружающих явлений, лежащий в самом основании человеческой психики, ибо «не только в мышлении, но и всеми чувствами человек утверждает себя в предметном мире»1.


1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т 42, с 121.


В основе всякого знания, в том числе нравственного, согласно марксизму, лежит практика: деятельность коллективная, в ходе которой у индивида складываются отношения с другими людьми; деятельность опосредованная, в которой человек ставит между собой и внешней действительностью создаваемые им орудия труда; и, наконец, как деятельность развивающаяся, обуславливающаяся и в то же время являющаяся результатом творческих потенций человека, т. е. несущая сама в себе собственно человеческую, свою историю.


В этом процессе все три основных вида деятельности выступают в единстве: практическое изменение объективного внешнего мира, познание и коммуникация (в т. ч. общение). Чувства, воля, разум – все это опосредовано в нравственности практикой. И многие «загадки» не только мышления, но и чувственного восприятия раскрываются именно через практику. Не двучленная схема «объект – субъект», по которой (сознательно или бессознательно) строят зачастую свои представления о морали некоторые философы, а введение в отношение субъекта и объекта опосредующего звена – практической деятельности исторического человека (с его целями, средствами, реальной ситуацией). А это уже принципиально иной подход, который выступает «не как изучение отношения индивидуального субъекта (будет ли это организм пли сознание) к противостоящему объекту, а как исследование функционирования и развития систем коллективной, межсубъектной деятельности, в основе которой лежит практическое преобразование внешних объектов»1.


1 Лекторский В. А. Субъект, объект, познание. М, 1980, с. 306.


В советской психологии2


2 В работах Л. С. Выготского, А. Н. Леонтьева, А. Р. Лурия, П. Я. Гальперина, В. В. Давыдова, В П. Зипченко, А. В. Запорожца и др.


давно получила признание идея, вытекающая из принципиальных положений марксистской философии, идея о том, что внутренние психические процессы возникают как следствие «интериоризации», т. е. перехода во внутренний план тех действий субъекта, которые первоначально осуществлялись во внешней форме, направленной на внешние предметы. Вся человеческая жизнь предстает как совокупность сменяющих друг друга и развивающихся способов деятельности. Это положение имеет кардинальное значение для понимания роли чувств вообще, нравственных в особенности. Оно позволяет ответить на вопрос противников принципа сенсуализма: каким образом, имея своим единственным источником чувственное восприятие, сознание способно проникнуть за поверхность явлений, туда, куда чувствам обычно непосредственно проникнуть не удается? Именно в процессе взаимодействия, опосредствованного практикой, познание выходит за поверхность явления. В этом смысле К. Маркс писал, что «история промышленности и сложившееся предметное бытие промышленности являются раскрытой книгой человеческих сущностных сил, чувственно представшей перед нами человеческой психологией…»1.


1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 42, с. 123.


Ведь в основе всей психики субъекта лежит не просто индивидуально ограниченный опыт, а совокупность человеческой практики. Поэтому не только мышление человека, но и чувственное его восприятие в громадной мере превосходят по своему содержанию ограниченность его индивидуального опыта. У человека нет никакой «чистой чувственности»: в восприятие, в представление у него вхлестываются знания, опыт и культура сменяющих друг друга поколений. Процесс чувственного восприятия не является чисто субъективным уже потому, что он опосредован миром общественно созданных вещей, которые выступают как «опредмеченные» чувства и сознание других людей, а в частном случае прямого, непосредственного общения – субъекта с субъектом – словом, эталонами поведения, ценностями совместной общественной жизни. И в своих чувствах человек воспринимает мир «общественно». При этом было бы неверно понимать практику человека как взаимодействие между ним и «противостоящим» ему обществом. Абстрактный теоретический диполь «человек – общество», столь характерный для Нового времени и кажущийся самоочевидным в этике (из него не раз, хотя и безуспешно, пытались вывести самую мораль), неверен не только потому, что существует целая гамма нравственных отношений, к нему несводимых: личность – класс; личность – коллектив; личность – личность; класс – человечество и др. А еще и потому, что в обществе человек находит не просто внешние условия, противостоящие ему регуляторы его поведения; дело в том, что сами эти условия и регуляторы несут в себе це-ли, средства и мотивы его жизни как социально-активного существа. Через практическую деятельность человек и живет как социальное существо, в т. ч. как существо нравственное – homo moralis. Через эту деятельность он впитывает в себя весь опыт человечества, в том числе в его ценностных координатах. Вся психика человека – и чувства здесь не исключение – по существу есть процесс интрапсихологический, т. е. процесс взаимодействия человека- с человеком. Вся деятельность человека, вся его жизнь носит социально-опосредованный характер, а следовательно, всегда содержит в себе возможность коммуникации, т. е. осуществляется всегда не только «для меня», но для «другого» человека, включенного в существующую систему ценностей. В ходе реализации этих отношений, выступающем как практический процесс, формируются и все потребности человека – от «низших», витальных (в пище, защите от холода, сне и т. п.) до высших, социальных. Это как бы своеобразный диалектический «взаимопереход» крайних полюсов «субъект – объект». «В производстве объективируется личность; в потреблении субъективируется вещь»1


1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч, т 46, ч. 1, с. 25.


,- замечал в этой связи К. Маркс. Неудивительно, ведь производство, точнее вся совокупная практика, есть также и потребление, создающее потребности. И витальные, первой жизненной необходимости потребности здесь не исключение. Потребность – опосредованное отношение. Опосредованность ее двоякая; с одной стороны, объектом потребности и, с другой стороны, внутренними сигналами, свидетельствующими о состоянии субъекта и выражающимися, как правило, в его эмоциях. Проблема объекта потребности выводит нас в мир социальных ценностей, в том числе нравственных. Здесь объект потребности реализуется через поступок, являющийся основным звеном морального поведения личности. Сформировавшись, потребности образуют устойчивые основы жизнедеятельности человека, характеризуются целой гаммой его ценностных ориентации (явных и скрытых), переживаемых эмоционально как определенная «направленность» самого бытия человека, а в своих мировоззренческих формах – как выражение смысла его индивидуального существования. Так складываются духовно высшие потребности индивида, в частности нравственная, т. е. стремление к достижению и реализации особого рода ценностей, таких, как добро, достоинство, справедливость, честь, дружба, любовь, сочувствие, награда. Первоначально нравственные потребности (как аспект социальных) органически слиты с витальными потребностями маленького ребенка. Их зачатки выражены в потребности маленького существа в ласке, в эмоциональном тепле со стороны взрослых. Затем удовлетворяется потребность в помощи для различения противоположности добра и зла. Причем эти потребности, выраженные вначале «лишь» в чувственной форме, играют для развития ребенка не менее важную роль, чем витальные: более того, сами витальные потребности с их помощью «социолизируются». А ведь это и означает формирование зачатков эмоционально-нравственного мира будущей личности. Впрочем, сам факт социолизированности витальных (биологических) потребностей ребенка имеет кардинальное значение: он показывает, как ребенок убыстрение повторяет в своем онтогенезе общий путь филогенетического развития человечества – историческое становление «самостоятельных», высших потребностей, подчиняющих себе нередко всю психологическую жизнь. Недаром этот факт позволяет преодолеть скрытое биологизаторство в определении моральности человека, деление его, говоря словами Ф. Энгельса, на «полузверя» и «полуангела». Это имеет и прямое отношение к оценке роли чувств в жизнедеятельности человека. Чувства также социальны, как и мышление, и имеют свою собственную положительную историю совершенствования. Представление же об эмоциях, как «рудиментах» животности человека, логически приводило к ложному требованию воспитания – «подчинения» необузданного чувства холодному рассудку. Принципиально неприемлема всякая попытка вывести саму мораль, ее императивно-регулятивную функцию из пресловутой необходимости обуздания «животного начала» в человеке, подавления его «низменных» чувств, страстей и т. п. И ведь не только потребности порождают эмоции, но и весь эмоциональный процесс формирует качественно своеобразные потребности индивида. Чувства, особенно нравственные, играют в жизни облагораживающую роль, без них невозможно ничто человечески поистине великое. Очень важно учитывать то, что различные потребности у личности могут сталкиваться, и тогда, как отмечает советский психолог П. В. Симонов, «конкуренция потребностей происходит на уровне их трансформации в эмоции. Так, естественная потребность самосохранения нередко конкурирует с социальной потребностью соответствовать определенному этическому эталону в форме борьбы эмоции страха с чувством стыда, с чувством долга» 1.


1 Симонов П. В Эмоции и воспитание.- Вопросы философии, 1981, № 5, с. 43.


Следовательно, культура эмоционально-нравственной жизни, степень развитости моральных чувств – это важнейшие основы успешного самосовершенствования личности и ее самовоспитания, вне которого не может протекать и, обусловленный социально-исторически, процесс возвышения потребностей.


Причем возвышение потребностей – процесс, неотделимый от развития нравственных отношений людей. Он входит, в том числе своей субъективной стороной, в процесс совершенствования ценностей, эталонов поведения, ориентации и моральных притязаний, сложившихся в обществе. Моральные чувства, выражая и охраняя эти ценностные ориентации, обеспечивают избирательно пристрастную, заинтересованную волевую реакцию людей на типичные ситуации морального выбора. Чувства – не просто эмоциональное «освещение», сопутствующее этому выбору: они «изнутри» высвечивают ситуацию в рамках противоположности «хорошего» и «плохого», «должного» и «запретного». Если чувства человека настраивают его на активную деятельность в социальной среде, то собственно моральные чувства позволяют находить ориентиры поведения в сложном мире ценностей. И находить их нередко интуитивно, мгновенно. Вместе с тем моральные чувства- это не просто «настрой» к действию, они сами, выражаясь словами советского психолога П. Я. Гальперина, есть «свернутое действие». Они входят в психические установки к действию, в намерении совершить тот или иной поступок. Они позволяют сопереживать радости и горести другой личности, вызывают эмоциональную идентификацию с ее внутренним миром, т. е. создают возможности солидарности людей в их совместных действиях и общении. Закрепляя определенное нравственное отношение к окружающим людям, чувства выражаются в довольно устойчивых ощущениях симпатии или антипатии, а на более высоком уровне предпочтения – любви или ненависти. Здесь они, выливаясь во всепоглощающую страсть, могут захватывать и подчинять себе весь душевный мир человека без остатка – с его рациональностью и познанием. Во всяком случае, можно с уверенностью отметить, что моральные чувства – это подлинные поводыри в межличностных отношениях. Чувства человека – в особенности нравственные – глубоко пристрастны, они совокупно «работают» как сложная избирательная система. Это в одинаковой мере относится и к их познавательному содержанию, оценке, сливающей знание и предпочтение, и их императивности, т. е. повелительности в выборе поступков. Все эти моменты являются сторонами тяготения людей друг к другу, реализации стремления к проникновенному общению, выступающему как специфическая ценностная установка совместного поведения. Собственно говоря, само понятие образа, формируемого чувственным познанием, предполагает момент субъективности. Важнейший параметр такой субъективности составляет пристрастность, в том числе в первую очередь нравственная. Она отражает то, «что нужно человеку» как социально-историческому существу, выражает его активность в поддержании и преобразовании тех общественных связей между людьми, которые повседневно складываются в их общении. Было бы неверно понимать эту пристрастность как источник неадекватности, иллюзорности образа (хотя таковой она и может являться). Напротив, именно эта пристрастность, субъективность позволяют глубже проникать в реальность. Эмоционально-волевая сфера психической жизни демонстрирует способность оценивать отражаемые явления и, тем самым, выступать коренным источником нравственного отношения к действительности.


1 См.: Вилюнас В. К. Психология эмоциональных явлений. М., 1976, с. 48.


Нравственные чувства, разумеется, субъективны, как достояния психики индивида. Их содержание – регулятивно-оценочное, императивное, познавательное и т.п.- заключено в интимную психическую оболочку и воспринимается самим субъектом как внутренняя, самостоятельная жизнь собственной «духовности». Самостоятельность этой жизни обычно ощущается как индивидуальная неповторимость, единичность собственного «Я». Однако надо иметь в виду, что и эта субъективная оболочка не абсолютно автономна. Люди вообще не могли бы ничего знать о переживаниях и настроениях друг друга, если бы их чувства не обладали особыми «приборами» регистрации моральных реакций окружающих, преодолевающих границы этой автономии. Уже маленький ребенок в общении со взрослыми научается приписывать их эмоционально-оценочные состояния себе, а свои переживания – им, т. е. как бы непосредственно чувствует себя «этим другим». Эта, пусть первичная и «детски-наивная», способность к «подстановке» себя на место другого, к постижению внутридушевного мира человека есть первооснова всего сложного и прекрасного мира сопереживания, который затем – по возрастным этапам – формируется у взрослого человека. Даже такая реакция маленького ребенка, как эмпатпческий дистресс, т. е. непроизвольное реагирование на выражение болезненных состояний окружающих (плач, стон, печальное выражение лица и т. п.), есть первый простейший чувственный зачаток того развитого нравственно-психологического феномена жизни взрослого, как сочувствие во всех его эмоциональных «обертонах»: жалости, соучастия, согласия и пр. И эмоционально-нравственная идентификация с другой личностью, и моральное сопереживание, и конструктивное нравственное воображение (обычно образное), и интуитивно-чувственное схватывание ценностных ориентации окружающих, ощущение согласия (или несогласия) в оценке происходящего, моральный резонанс ценностей в ходе их «взаимоперелива» через общение и т. д.- все это позволяет прорывать оболочку субъективной изолированности, выводя нравственные эмоции на арену межличностных отношений и совместной жизнедеятельности. Эта «арена» и есть культурно-историческая почва развития нравственных эмоций. Это и та социальная микросреда, где формируются эталоны культуры общения, складываются индивидуальные способности к эмоционально-нравственному резонансу людей. Именно в процессе этого резонанса с другими у человека вырабатывается ощущение собственного достоинства, развивается способность к самоконтролю и самооценке, формируется нравственная ответственность за свои поступки, возникает тенденция к самопознанию и самореализации как «автономного» субъекта – носителя высших ценностей жизни. Здесь складывается то, что психологи считают «ядром» самосознания личности, ее подлинное, а не случайное «Я», которое есть феномен, невозможный без межличностного общения и состояние которого даже у зрелого человека зависит от «подкрепления» положительными эмоциями окружающих: соучастия, доброты, радости, взаимопонимания и согласия1.


1 См.: Социальная психология. М., 1975, с. 208- 212.


Таким образом, оказывается, что пристрастность, субъективность нравственных чувств, их неповторимо-личностное течение в действительности объединено в общем социально-историческом потоке жизни многих людей, в сложной сети их моральных отношений, расстановке ценностных ориентиров, способов выбора поступков. Именно в общении моральная коммуникативность выступает как проявление глубоко индивидуальных нравственных чувств и ценностных ориентации. Здесь – поле особого «напряжения»- нравственно-психологическое. Здесь постоянно происходят переливы нравствен-ной энергии общающихся, «разрядки» индивидуальной моральной жизни – во всей ее сложности, порывистости, страстности. Моральные аффекты – не только замкнутые внутридушевные состояния отдельного индивида, но и содержательный, проникнутый субъективно – личностной заинтересованностью, аспект духовных отношений всех людей в совместном общении. Они принадлежат не только миру неповторимо субъективного, но непременно более богатому, разнообразному – миру межличного, общего, социально-исторического. Это связано обычно и с осознанием личностью даже простейших своих эмоций, осознанием, происходящим по нормам социально-культурной реальности определенного исторического уровня зрелости, которое усиливает их «самостоятельную жизнь»: индивид научается «оперировать» моральными эмоциями в процессе самопознания, они вливаются теперь не только в подсознательные, но и в осознанные напряжения его воли1.


1 См.: Шингаров Г. X. Эмоции и чувства как формы отражения действительности. М., 1971, с. 83, 154-156.


Познание, переживание, волевая готовность к действию, акт избранного поступка – все это так или иначе опосредуется чувством. Естественно, чувство не безразлично к жизнедеятельности индивида – это и «зачаточный смысл», и «зачаточное действие» одновременно.


Процесс «жизни» нравственных чувств в психике человека, развитие его сознания – не монолог одиночки, погруженного в бесконечное самокопание, оно – в диалоге, в совместной жизнедеятельности людей. Сам такой монолог – как относительно самостоятельное, изолированное духовное явление – возможен лишь в результате всего предшествующего опыта общения человека. «Мы» в морали является не только первоосновой для «Я», но и той важнейшей диалектической связью «Я» и «Ты», где складываются ориентиры и ценности взаимопонимания людей. В свое время Л. Фейербах, выдвигая свой принцип туизма, пытался рассматривать общество как результат общения в туистических ячейках – «Я» и «Ты». И он был прав в том смысле, что «мораль индивидуума, мыслимого как существующего самого по себе – это пустая фикция»1.


1 Фейербах Л. Избр. филос. произв. М., 1955, т. 1, с. 617.


Этот фейербаховский реализм, противопоставленный им спекулятивно-идеалистическим построениям в этике (Фихте, Кант и др.), как известно, высоко ценили основоположники марксизма-ленинизма. Но Л. Фейербах не понял роли практики как основы общественно-исторического развития, того решающего «звена», которое, опосредуя отношения людей, формирует и различные формы общественного сознания, в том числе мораль. За это и критиковали его К. Маркс и Ф. Энгельс. Они приветствовали то, что Л. Фейербах выдвинул материалистически понимаемую чувственность против односторонне-рационалистических, идеалистических абсолютизаций. «Голос ощущения – это первый категорический императив…,- с пафосом восклицал Л. Фейербах.- Для совершенно чистого разума, обособленного от всяких ощущений, не существует ни бога, ни дьявола, ни добра, ни зла…»2


2 Там же, с. 636.


И именно К. Маркс, перерабатывая концепцию Л. Фейербаха о нравственной чувственности, туизме («Я» и «Ты») как основе общественности, дал уже в «Экономическо-философских рукописях 1844 года» диалектико-материалистическую разработку этих проблем (хотя он еще и пользовался, по верному замечанию Т. И. Ойзермана1,


1 См.: Ойзерман Т. И. Формирование философии марксизма. М., 1974, с. 300.


фейербахианской терминологией). Все это хотелось бы подчеркнуть именно потому, что нередко еще бытует неверное мнение (особенно подогреваемое антимарксистами), будто марксизм не интересуется взаимоотношениями личности и личности («Я» и «Ты»), сводя все отношения людей к всеобщественным экономическим процессам или борьбе крупных массовых «групп»- классов. Это представление, разумеется, в корне неверно. В том и состоит значение исторического материализма, что с его помощью можно научно раскрывать содержание самых различных по социально-историческому рангу общественных отношений, в том числе межличностного общения, его «нравственных координат».


В развитом социалистическом обществе повышается значение разнообразных форм общения, служащих делу гармонического развития личности, умножению ее внутридухов-ного богатства. Возрастание роли общения усиливает и такие нравственные чувства, как товарищество, взаимоуважение, взаимовыручка, сочувствие. Расширяется нравственно-психологическое «поле доверия» во взаимоотношениях между людьми, без которого не может развиваться настоящая гуманность и коллективизм. И сами психические механизмы общения не безразличны к их содержанию: их углубление, совершенствование выражает социально-историческую потребность обогащения личности морально, самовоспитания более высоких нравственных ее качеств. Ведь нравственное содержание духовного мира личности находится в постоянной зависимости от характера общения с другими людьми, эмоционального тонуса морального взаимопонимания и взаимовлияния. Оно не складывается автоматически. Особенно важна роль этого тонуса, этой нравственной «кардиограммы» состояния личности в переходные моменты ее жизни, в том числе и те, которые проходят все люди,- возрастные (подростковый, юношеский периоды, зрелость, престарелость, наступление старости). Здесь роль нравственных чувств особенно велика и всякие коллизии, отклонения, «засыхание» значимых для личности контактов с другими людьми легко могут обернуться горестной печалью одиночества или даже трагическим са-мовоспрпятием ненужности. Как отмечал К. Маркс, сам человек, «его собственная чувственность существует для него самого, как человеческая чувственность, только через другого человека»1.


1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 42, с. 125.


Личность, если она не застыла на месте в своем развитии, проходит за свою жизнь самые разнообразные «фазы самоотождествления с другими». Это не обязательно эклектическая смесь множества «Я», но непременно многообразие своего «Я» в общении с «Ты» и с «Мы». И в этом смысле человек «выбирает себя» не один раз в жизни. А если подходить к выбору «себя» как определенного субъекта эмоционально-нравственного настроя и целенаправленного поведения, то человек «выбирает себя» (для других в том числе!) каждый день, каждое утро. Духовно-нравственный мир человека сродни его эстетическому миру, сродни его восприятию художника, который пишет свой собственный автопортрет красками, добытыми им из палитры его общения с другими людьми, в конечном итоге – в соавторстве с течением жизни своего поколения. Вот почему в общении так важна эмоционально-нравственная внимательность к движениям души, моральному самочувствию, занятой другим человеком позиции. Дефицит внимания – особенно в морально-эмоциональном его топусе – наиболее часто встречающаяся беда общения, порождаемая примитивным эгоцентризмом общающихся, когда все внимание – себе, своим делам, нуждам, настроениям, а для него, другого, не остается ничего. Внимание, таким образом, это и ценность морального свойства. Внимание – важная предпосылка и условие взаимопонимания вообще и нравственного резонанса общающихся в особенности. Общеизвестно положение К. Маркса о том, что «человек сначала смотрится, как в зеркало, в другого человека. Лишь отнесясь к человеку Павлу как к себе подобному, человек Петр начинает относиться к самому себе как к человеку»1.


1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 62.


Это рассуждение автора «Капитала» освещает, по существу, общее социально-историческое направление формирования личности как субъекта моральности, во всей ее «автономности» и одновременно взаимоответственности, общности.


Внимание, как известно, всегда эмоционально. Это может быть и положительно эмоциональное состояние – от признания своего успеха, чувства исполненного долга, восприятия прекрасного, радости встречи с любимыми. И отрицательное – в случае осуждения окружающими или наказания, угрызений совести и чувства вины за совершенный проступок, столкновения с безобразным, аморальным поведением, навязчивыми ожиданиями надвигающихся неприятностей и бед и т. д. Это и внимание, возбуждаемое важным для нас, но неизвестным еще фактом, событием, т. е. «ориентировочное» внимание. Значимость – ценностное, оценочно-императивное явление для человека, возбуждает его внимание не меньше, а может быть, больше, чем простая порция информационной новизны1.


1 См.: Моль А. Социодинамика культуры М., 1973, с. 71, 79.


Да и в новизне индивид – явно или неявно – всегда ищет нечто значимое (прежде всего – опасное или благоприятствующее) для своего состояния, умонастроения, дальнейшей деятельности, перспектив жизни. Внимание – поисковый настрой «чувств» и разума, позволяющий ориентироваться в мире окружающих человека ценностей. И чувства – его первичный, исходный источник.


Оценить роль моральных чувств особенно трудно еще и потому, что они интенсивно действуют в самых различных пластах психики человека. Значительнейшая доля их смысла и влияния постоянно располагается в подсознании. Отсюда – трудноуловимость значения этих чувств в индивидуальной рефлексии. Недаром индивиду порою кажется, что его внутреннее «Я» соткано из множества самостоятельных, трудноуправляемых сил, которые в совокупности и составляют незримую для окружающих жизнь его «души». Это самоощущение образно выразил в своих стихах шведский поэт Гуннар Экелеф:


Во всяком человеке – целый мир

слепых существ, невнятно возмущенных,

что правит ими изгнанный король.

В любой душе томится душ без счета,

и в каждом мире нет числа мирам,

и те слепые, нижние миры

живут и существуют – пусть незрело,

но существуют, как и я.- И мы, князья

и короли возможностей своих,-

мы сами подданные, пленники…

И наши чувства -

не более, чем слабый отголосок

любви и смерти этих сверхсуществ1.


1 Поэзия Европы. В 3-х т. М., 1979, т. 2, кн. 2 с. 477


Разумеется, поэтическое самоощущение «жизни» чувств в подсознательной сфере – это симптом, отражение реальной сложиости психической жизни человека. В действительности, как отмечал А. Н. Леонтьев, не все то, что находится в сознании, является одновременно и актуально осознанным – в непосредственном действии, поступке, намерении (при этом воспринимаемое и сознаваемое субъективно неразличимы в непосредственном самонаблюдении)1.


1 См.: Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность, с. 265, 245.


Согласно его позиции о «личностном смысле», отличном от простых значений и процедурных компонентов поведения, именно этот «смысл» и создает пристрастность психики человека на всех уровнях – от чувственного восприятия до мышления2.


2 См. там же, с. 153.


При этом дело не только в «переливе» чувственного из подсознания в сознаваемое, который происходит как бы «сам по себе» («верхние» этажи подсознания находятся в процессе постоянного взаимоперехода с «нижними» этажами сознания), а в том, что этот процесс складывается в практической жизнедеятельности человека, ею опосредуется и предопределяется.


Моральная избирательность, нравственная оценка и императивность формируются в результате совместной работы всех слоев психики человека: подсознательного, эмоционально-волевого, рационально-понятийного. В подсознании чувственное восприятие помечает поступки окружающих морально-положительными или морально-отрицательными знаками, непосредственно сливающимися с эмоциональными настроениями. Это исходная сенсорная установка нахождения и классификации ценностей по их личностному смыслу. Эмоциональная жизнь субъекта связывает этот чувственный материал, накопленный в индивидуальном опыте, с ориентациями на нормы, запреты, оценки, обязанности. Нравственные оценки и самооценки вместе с чувствами индивида закрепляют его жизненный опыт в стойкие ансамбли, составляющие нравственные основы его жизнедеятельности: привычные реакции на ценности во взаимоотношениях с другими людьми, скрытое или явное взаимоподчинение ценностей, их иерархия и т. п. Так образуются устойчивые стереотипы поведения, те нравственные позиции, которые предопределяют выбор человеком линии поведения. Со временем эти позиции и стереотипы становятся сформировавшимся моральным качеством личности, воспринимаемым в микросреде общения как совокупная целостность морального облика человека. Эта целостность, как и характер противоречивых процессов ее становления, носит конкретно-исторический характер, выступая в качественно разных формах на разных этапах социально-исторического развития личности, в том числе в условиях развитого социалистического общества1.


1 См.: Целикова О. П. Нравственная целостность личности. М., 1983, с. 109-110.


Таким образом, нравственные чувства являются тем динамичным полем психики индивида, которое обеспечивает единство сознания и подсознания в поведении человека. От них в значительной степени зависит состояние воли индивида и его готовность к действию. Горячие волны чувств доносятся до вершин самосознания человека, открывая ему подлинные побуждения, скрытую «диалектику» потребностей. Конечно, доносят не в полном объеме, а иногда и маскируют некоторые из них, вуалируя их благородными, но ложными мотивами, демонстрирующими видимую моральность поведения индивида. Однако это «поле» – не целина, где равно, по случаю, взрастают ценные злаки и сорняки одновременно. Здесь действует строгий судья – совесть, а плоды «поля» могут попадать и в лабораторию рефлексии, проходя через анализ самоосознания ответственности и долга. И эти же чувства, как живительные семена благородных поступков человека, уносят опять в подсознание ставшие непреложными для личности нормы поведения, ценностные ориентиры и запреты.


И среди нравственно-психологических механизмов жизни личности особенно важна интуиция – чувственная и рациональная. Эти две формы интуиции, доказательно различавшиеся видным советским философом В. Ф. Асмусом в процессе познания, действуют, на наш взгляд, и в моральном сознании, как оценочно-императивном отношении к действительности. Особенно велика роль интуиции в общении, особенно в таком интимнейшем и самоценном его компоненте, как сопереживание. Интуиция позволяет мгновенно определять свою нравственную позицию и находить верные нормативные оценки поведения окружающих. Она позволяет глубоко проникать в эмоционально-нравственное состояние, мотивы поступков и самочувствие другого человека. Без нее были бы невозможны полноценные личностные контакты, полнокровное течение общения. Даже по отдельному экспрессивному штриху состояния другого человека (жесту, слову, интонации, мимике и т. д.) она позволяет воссоздать моральную позицию и переживания другого человека, «реконструировать» его внутридушевный мир.


Вместе с тем это и ускоренная, непосредственная ориентация в мире социальных ценностей и символов, «указательных знаков» требуемого поведения. В колоритно-личност-ных поступках и неповторимо-своеобразных ситуациях она расшифровывает ту или иную ценность, угадывает тот или иной моральный мотив. И здесь она выступает как весьма эффективный «ансамбль» и чувственного и рассудочного обеспечения нормального течения общения людей. Вот почему развитость нравственной интуиции – важнейший показатель внутренней моральной культуры личности, богатства ее нравственной жизни.


К сожалению, недостаточность своего обыденного морального самопонимания и слабость самообладания и воли человек обычно осознает в периоды кризисных ситуаций своей жизни. Тогда-то и обнаруживается необходимость перенастроя моральных чувств и рассудка, приходится учиться, казалось бы, простым, привычным вещам: взаимопониманию и самоконтролю, оценке других и самооценке, мобилизации волн и развитию умений и т. п. Здесь-то и проявляется возможность рассогласования (порою трагического разрыва) различных аспектов нравственного сознания, когда начинает складываться болезненная саморазорванность моральных ориентации и нравственных качеств личности. Существующая личная шкала моральных ценностей становится неустойчивой. Нередко ее характеризует примитивный «ролевой эклектизм». Если описать эту шкалу на общем, наглядно фиксируемом уровне, то она выглядит как иерархия предпочтений и оценок: «все равно» (нейтральное или равнодушное отношение); «надо бы учесть в дальнейшем» (минимальная степень личной заинтересованности, нередко возникающая как реакция на незначительные внешние требования); «желательно бы» (условное предпочтение); «хорошо – плохо» (морально-ценностное отношение, отражающее позиции индивида); «хорошо – надо» и «плохо – нельзя» (оценочно-императивное отношение, приобретшее форму личностного морального волеизъявления по формуле: «не могу иначе»); наконец, «самое главное, чего нет дороже в жизни» (так называемые сверхценности, нередко выступающие в форме страсти). Наверное, эта шкала неполна, может быть, где-то неточна и несомненно требует детализации1.


1 Различные аспекты этих ориентации отражены в морально-этических ее моментах (Л. М. Архангельский, В. И. Бакштановский, А. А. Гусейнов, И. М. Даниленко, О. Г. Дробницкий, В. Т. Ефимов, Ю А. Замошкин, В Г. Иванов, М. С. Каган, В. П..Кобляков, И. С. Кон, П. А. Ландесман, Н. В. Рыбакова, Ю. М. Смоленцев, 10. В. Согомонов, В. Н. Шорда-ков, В. А. Ядов и др.).


Однако даже при подобном общем изображении видно, какие обширные возможности перемещения и рассогласования ценностных ориентации у личности она в себе таит. Это – свидетельство чрезвычайной сложности и подвижности, «пластичности» нравственно-психологического мира личности. Недаром эта шкала, взятая в ее вербально-нормативных формах, рассудочных самопризнаний, с одной стороны, и в ее эмоционально-волевых, ценностно-императивных «фазах» – с другой, оказывается обычно несовпадающей даже в условиях «благополучного» состояния и течения нравственной деятельности личности, а не только в моменты коллизий в ее моральном выборе. С одной стороны, это расхождение связано со сложившимся (эмоционально и в рассудочной самооценке) разнообразием «образов Я»: «повседневное» Я (каким индивид себя ощущает в настоящем); «желательное» Я (кем хочет стать); «возможное в идеале» Я (каким можно было бы стать в соответствии с господствующими престижными «образцами»); «ненавидимое» Я (осознание и неприятие некоторых своих качеств); наконец, различные «ролевые» и «навязанные» Я (воспринимаемые как суетная необходимость) и т. д. Вся эта вереница «образов Я» и располагается на шкале соподчинения ценностных значений сознания индивида. Конечно, возможно, что центральный акцент делается на каком-то одном «образе Я», приобретающем нередко утрированно-однобокий характер. В сказке Андерсена «Калоши счастья» в художественно-фантастическом гротеске обрисованы сердца посетителей театра, заполненные самыми разными образами их владельцев о себе, их предпочтениями. Одно из таких сердец представляло из себя комнату со стенами, составленными из увеличительных зеркал, а посреди комнаты «восседало на троне маленькое «я» обладателя этого сердца и восхищалось своим собственным величием»1.


1 Андерсен Г. X. Сказки и истории. В 2-х т. Л., 1977, т. 1, с. 223.


Этот художественный образ раздутого себялюбия исключительно показателен в нравственно-психологическом плане: вовсе не редкость люди с «сердцами из увеличительных зеркал» или другими искажениями представления о себе на шкале оценок и предпочтений.


И все же шкала ценностных предпочтений, видимо, отражает в большей мере динамику нравственного самочувствия человека в окружающем социальном мире, переходов этого самочувствия из одного состояния в другое – как в зависимости от изменения внешних обстоятельств жизни (особенно поступков окружающих), так и от собственного внутреннего «пульса» эмоционально-нравственных переживаний. В ходе этих переходов и создается типичный «маятник самочувствия», собственной самооценки с позиций морали. Причем люди иногда страдают от резкого перехода самочувствия – от блаженной «эйфории» до уничтожительного самоистязания. Привычка «раскачивать маятник», ощущая себя лишь на его крайних «полюсах», делает эмоционально-нравственную жизнь обычно неустойчивой, обрекая личность на однобокий моральный максимализм, причем не только в отношении самого себя, но и в оценке других лиц. Иногда этот процесс приобретает форму патологии (неуправляемые скачки из «Рая» в «Ад» у наркоманов, алкоголиков, сексуальных извращенцев). Но нередко такое крайнее положение «маятника самочувствия», альтернативное состояние своей моральной самооценки возникает у личности в результате подчинения любым, нередко случайным и ничтожным (эффект мимолетного каприза) всплескам эмоционально-нравственных настроений. Тогда-то и возникают ложные ценностные предпочтения: например, небольшая обида кажется покушением на какую-то свою заветную «сверхценность», вызывая страдание и гнев, совершенно несоизмеримый с реальностью, или крохотный успех становится вдруг источником «непробиваемого» самодовольства. Культура нравственных чувств – это и их гармоничное течение в сложнейшем морально-психологическом процессе перехода от одного состояния к другому. И она не возникает сама собой, она – продукт воспитания, самовоспитания, она – концентрированный сгусток непрерывного, изменчивого опыта общения, совершающегося в «сетке координат» моральных ценностей различного содержания.


Воспитание культуры общения и обеспечивающих ее нравственных чувств, их проникновенности и тонкости – важнейший путь морального самосовершенствования личности, установления созвучных и «надежных» межличностных отношений. Еще Стендаль раскрыл тот интимно-личностный момент становления возвышенного, заинтересованного отношения к другой личности, который он называл «кристаллизацией чувств». Художественная литература (а ныне и социальная психология) приоткрыла завесу над тайниками этой «кристаллизации», протекающей в интимнейшей сфере духа человека. «Кристаллизация чувств»- процесс во многом специфически нравственный. «Кристалл» чувства возрастает, как правило, на той или иной «молекуле» нравственной жизни субъекта – ценности, норме, оценке, запрете и т. д. Чувства, в том числе собственные,- объект воображения. И от развития этого воображения в немалой степени зависит внутридушевная интенсивность жизни личности, в том числе и то, что писатели иногда именуют «моральной чувствительностью» к себе и к окружающим людям. Это воображение может ошибиться, порождая иллюзии и утешительные оправдания. Но оно же позволяет раскрывать человеку самые отдаленные тайники его души и внутреннего мира другого человека, оно может возбудить и во сто крат усилить его лучшие, благородные порывы. Весь вопрос в том, какому нравственному содержанию помогает утвердиться в личности его воображение, в какой мере оно проверяется па весах беспощадного самоанализа, позволяющего избежать ловушек самообмана.


Возвышение культуры нравственных чувств, эмоционально-нравственной атмосферы общения – важнейшее направление воспитания и самовоспитания нового человека. Необходимо развивать нравственные силы личности, чтобы сполна поставить чувства, в том числе в бессознательной, волевой и т. д. сферах психики, на службу облагораживания его жизни, линии его поведения. Возникает насущная задача воспитания культуры нравственных чувств еще с детского возраста и самовоспитания их, ибо каждый возрастной этап биографии человека имеет свои наиболее благоприятные возможности для развития определенного рода чувств1


1 См.: Якобсон П. М. Чувства, их развитие и воспитание. М., 1976, с. 9.


– на протяжении всей жизни человека. В связи с возрастными особенностями школьников на особую роль в их воспитании «волевой и нравственной сферы» указывают советские педагоги Л. И. Божович и Л. С. Славина1.


1 См.: Божович Л. И…, Славина Л… С… Психическое развитие школьника и его воспитание. М., 1979, с. 96.


Более того. Появляются исследования и методики формирования нравственных чувств у подростков и молодежи через эмоциональный мир взаимоотношений в коллективе: в совместной деятельности, соревновании, дружбе, взаимопомощи и т. д. Ведь эмоционально-нравственные переживания человека приобретают более значительную мощь именно в коллективе, в непосредственном коллективном общении. Эмоциональный «фонд» коллектива, ресурсы его активности, смысл их побудительных сил, динамика и ритм («маятник») эмоциональных его состояний, воздействие на общий климат и тонус общения, научение молодежи сопереживанию – все это и составляет важнейшие параметры формирования и развития высокой культуры чувств у молодежи. Типология коллективов по этим показателям, их поэтапное развитие в возвышении совместной эмоционально-нравственной жизни (а значит, и выбор наиболее соответствующих каждому этапу мер полноценного раскрытия коллективных возможностей) – все это становится в последнее время предметом пристального внимания педагогики и психологии2.


2 См., например: Лутошкин А. Н. Эмоциональная жизнь детского коллектива. М., 1978.


Неудивительно: нравственные убеждения есть гармоничный сплав знания и чувств. Без закрепления в эмоционально-волевой сфере, без положительного «подкрепления» в доброжелательной атмосфере общения эти убеждения легко перерождаются в словесную шелуху, мертвеют и опустошаются. Никакие знания моральных норм, обязанностей, запретов и т. д. не обеспечивают еще нравственной надежности личности, если они не переплавились в огне ее чувственных переживаний, предпочтений и потребностей. Психологи, педагоги, юристы давно зафиксировали тот факт, что в отличие от «чисто» корыстных преступлений, связанных с негативными комплексами ценностей, большинство насильственных преступлений (убийства, вандализм, хулиганство и т. п.) вызывается нравственно-психологическими особенностями личности преступника. Отсутствие эмоционально-нравственной теплоты в детстве, неумение поставить себя на место другого, почувствовать его страдание и горе – даже при «школьном» знании моральных норм и определенной степени образованности – было характерно для тех молодых преступников, которые совершали наиболее жестокие, бесчеловечные преступные акты. А так как глубокий внутренний «дефицит» моральной чувствительности возникал обычно параллельно с опытом равнодушно-пустых, эгоистически-утилитарных форм общения, это и вызвало появление социально опасных, аморальных форм активности – в виде агрессивности, насилия и издевательств над другими, появление «злобы на весь мир»1.


1 См.: Дубинин И. П., Карпец И. И., Кудрявцев В. Н Генетика, поведение, ответственность. М., 1982, с. 191, 194.


Несомненно, поведение людей, обусловленное стремлением только к эмоциональному контакту, при всех его достоинствах весьма ограниченно. Оно может вести к эгоцентризму, стремлению индивида всегда быть в центре внимания, преувеличению ближайших жизненных целей, утере общей нравственной ориентации. Нравственные отношения, построенные только на чувствах и не подкрепленные работой интеллекта, могут вести к тупиковым ситуациям, к неверным решениям. Кроме того, они могут сделать нравственное самочувствие личности крайне неустойчивым: переливы настроений, даже мимолетные капризы начинают властвовать над человеком. А значит, его будут постоянно преследовать неудачи, столкновения, конфликты и, как результат всего этого, неудовлетворенность. В моральном выборе, как никогда, необходимо гармоническое соединение моральных чувств и разума, страстной воли и беспристрастной, объективно верной оценки.


Нравственное воспитание в социалистическом обществе может быть эффективным, лишь успешно сочетая выработку способности к верным суждениям и принципиальным оценкам с утверждением высокой культуры чувств личности. Развитие этих нравственно-психологических свойств личности позволяет значительно улучшить моральную атмосферу в каждом коллективе, сделать нравственные отношения людей более проникновенными и устойчивыми. Следует, однако, прямо признать, что такое воспитание у нас еще нередко совершается самотеком, стихийно, с большими издержками, отклонениями, неудачами.


А ведь эти отклонения и неудачи особенно болезненны для нравственных отношений в обществе: за ними стоят конкретные люди, с их проблемами, судьбами, конфликтами, трагедиями.


Вероятно, можно говорить о потенциальности, непроявленности индивидуальной способности к моральному сочувствию, сопереживанию, солидарности. Эта непроявленность иногда результат всего жизненного опыта человека. Впрочем, сам индивид здесь не пассивный продукт этого неблагоприятного стечения условий на его жизненном пути, но и активный их участник, создатель, несущий полную ответственность за свою «неумелость» к моральному сочувствию, за неспособность к полноценному межличностному общению. Потенциальность этой способности может выражаться и во все растущей, хотя и смутной, неудовлетворенности жизнью, в тех внутридушевных коллизиях, которые у него назревают. Кроме того, нужно иметь в виду, что возможности нравственного сопереживания с другими некоторыми людьми, к сожалению, не используются полностью. Здесь почти всегда есть невосполнимо потерянные шансы, тот неиспользованный «резерв», который морально самокритичным человеком воспринимается как укор за несодеянное добро, вызывает запоздалое нравственное раскаяние в равнодушии пли невнимательности к состоянию другого человека, который был не понят, остался без помощи и сочувствия, и т. д.


В способности к созданию нравственно единых и вместе с тем проникновенно глубоких, радостных моральных отношений раскрываются лучшие нравственно-психологические черты личности. Каждый человек отбрасывает своеобразную «моральную тень» на нравственные взаимоотношения, в которые он вовлечен. «Моральная тень» личности, которую она отбрасывает не только своими поступками, но и просто привычным индивидуальным образом жизни, способами общения, ложится, создавая радостную или, напротив, мрачную, спокойную или тревожную нравственно-психологическую атмосферу, на окружающих. Художественная литература давно зафиксировала этот психологический феномен: есть люди, одно присутствие которых устрожает атмосферу общения или даже покрывает ее тучами враждебного холода; есть люди, вносящие в нее живой огонек иронии и легкой непосредственности; есть такие, что напоминают окружающим живительные роднички радости; есть как согревающие теплотой внутренней доброты огни. Нравственно-психологическое, эмоциональное «поле», которое создает вокруг себя каждый человек,- это не выдумка писателей, а реальность нравственных отношений. Просто здесь в образной форме запечатлен важнейший продукт синтеза моральных качеств личности с направленностью и глубиной межличностных контактов – эмоциональный ореол настроения, присущий нравственной атмосфере общающихся. Мораль – это эмоциональная кардиограмма самочувствия, самобытия личности. В общении и закладываются оценочно-императивные основы такого самочувствия. Есть такое понятие и, соответственно, реальное явление нашей жизни, как моральная атмосфеpa. Несомненно, его нелегко определить, дать ему строгую, формально-логическую дефиницию (тем более, что ученые-обществоведы, в особенности этики, весьма отстали в изучении этого явления). Однако значение этого понятия настолько очевидно и злободневно, что даже интуитивное его понимание выступает как важная веха самоосознания моральных процессов, протекающих в обществе. И есть нормы, требования, принципы, запреты, которые в значительной мере предопределяют состояние и тонус нравственной атмосферы, ее эмоциональный настрой, как бы возбуждая в определенном направлении волю и побуждения людей. Сегодня это, в частности: организованность и дисциплина, деловитость и честность, инициативность и ответственность. Причем эти нормы и принципы могут укрепиться не формально, а по существу, только в условиях эффективного воспитания нравственных чувств, возвышения их культуры и проникновенности, с готовностью «для высшего наслаждения отречься от низших»1.


1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 34, с. 137.


Доброжелательность, сочувствие, внимательность, простота – все эти и подобные им моральные качества личности, столь важные для формирования здоровой атмосферы общения, богатой духовно, радостной эмоционально, все они – важнейшая личностная предпосылка осмысленно-возвышенного, счастливого течения жизни многих и многих людей. Это уже не собственно «частное» достояние индивида, а ценность общественная, коллективная: отбрасываемая этими качествами незримая эмоционально-психологическая теплота создает ту сеть общения, из которой и складывается целая цель взаимозависимых друг от друга судеб людей. А разве не так уж часто бывает, что люди «не включают» токи доброжелательности, внимания, сочувствия там, где они могли бы их проявить? Не хотят – или не умеют – сорадоваться и согоре-вать? Вероятно, именно поэтому столь привлекательно и актуально ныне выглядят различные приемы аутотренинга (коллективного и личного), позволяющие ликвидировать огрехи в нравственной воспитанности людей, укрепить основы и развить нравственный резонанс в общении1.


1 См, например: Линчевский Э. Э. Психологические аспекты взаимопонимания (прогнозирование в процессе общения) Л., 1982


И дело не только в проблеме воспитания нравственных чувств, возвышении их культуры – дело в самом понимании значения чувств в процессе социально-исторического формирования нового, гармонически-целостного типа личности. Пора перестать считать, что моральное самосознание с его логикой, рефлексией – высокочеловечно, а чувства, напряжения воли, работа подсознания – нечто «низшее», второстепенное, даже «низменное» (животное). Социально-историческая практика развития человека в истории давно, в принципе, очеловечила, социолизировала и его чувственные восприятия, и его эмоциональный мир, и такую сферу его психики, как подсознание. Та часть задачи формирования гармонически-развитого человека коммунистического типа, которую Ф. Энгельс определял как установление «господства» человека над самим собой, своим душевным миром, невозможна без целенаправленного совершенствования его эмоциональной жизни. Разумность и гуманизм в понимании человека были довольно прочно связаны воедино в прогрессивной философско-этической мысли последних столетий. Настала пора заняться и гуманизацией всех иных пластов психики человека, особенно его чувств и эмоций. Необходимо связать гуманизм и моральность не только с высокими рационально-понятийными формами сознания, но и с добрым чувством, совестью, способностью к глубокому и доброжелательному сопереживанию в «общении», причем связать, так сказать, «внутридушевно» – через все пласты психики. Эта грандиозная по смыслу и масштабам задача саморазвития личности вызвана всем процессом коммунистического переустройства жизнедеятельности людей. И решать ее необходимо поэтапно, уже сегодня. Ведь прав был Гегель, когда писал: «Без страсти никогда не было и не может быть совершено ничего великого. Только мертвая, а весьма часто лицемерная мораль выступает против формы страсти как таковой»1.


1 Гегель. Соч. М., 1956, т. 3, с. 287.


Выведение морали из неких абстрактных и самоочевидных Абсолютов Истинного Разума, представление о ее совершенствовании лишь с помощью вербально-понятийного распространения норм, соответствующей некой вечной Научности, парящей и над историей и над реальным человеком,- не более чем иллюзия, метафизически абсолютизирующая роль обыденного рассудка. К. Маркс писал, что «принимать одну основу для жизни, другую для науки – это значит с самого начала допускать ложь»1.


1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 42, с. 124.


Научное, теоретическое мышление – лишь момент, «часть» мышления вообще, хотя и очень важная. Существуют и другие способы освоения действительности, вненаучные, например искусство. Интроспекция, рефлексия рассудка – лишь момент, важный, но не единственный механизм осознания течения индивидуальной жизни. Сознание же вообще, включая в себя и теоретическое мышление, и рассудочные формы, к ним также не сводится. Оно включает и такие процедурные компоненты целесообразной деятельности, которые в нем присутствуют, но не осознаются актуально. Чувственные образы и представления, пронизывая все сознание, также им не исчерпываются. Существует мощная сфера подсознания человека, основа всех его духовных процессов. Жизнь человека не исчерпывают «сознание плюс подсознание» – ведь эта жизнь обеспечивается определенными нервно-физиологическими процессами, подчиненными социально-исторической деятельности «существа» качественно особого рода – личности. Именно эта деятельностно-практическая личность – субъект истории – и мыслит – с помощью мозга, воспринимает и переживает – с помощью чувств, а не «мозг мыслит», «чувства воспринимают» и т. п.2


2 См.: Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность, с. 58-59.


Задача, следовательно, состоит не в том, чтобы понять действительное место и значение нравственных чувств в психике человека, пронизывающих ее «насквозь»,- от элементарных неосознаваемых восприятий до логико-понятийных процессов1.


1 «…Самое мышление как реальный психический процесс уже само является единством интеллектуального и эмоционального». (Рубинштейн С. Л. Проблемы общей психологии. М., 1973, с. 97-98).


Но и понять их роль в единых «ансамблях» психической регуляции поведения человека не как абстрактной особи, а личности, весь духовный мир которой, в том числе нравственность, формируется в процессе творчески-преобразующей деятельности – конкретно-исторической практики. Ведь и сама противоположность чувств и разума в этике, толкуемая традиционно как коллизия долга и склонности, есть производный продукт исторической действительности, постоянно воспроизводящей нравственно раздвоенного индивида, «когда общество в нравственном отношении расколото, и в то же время оно нуждается в определенной общности моральных позиций, в едином ценностном языке»2.


2 Гусейнов А. А. Долг и склонности.- Вопросы философии, 19.81, № 10, с. 115.


Мир ценностей, который формирует моральность человека и который человек же создает в процессе совместной практической жизнедеятельности – вот подлинный ключ к различным «антиномиям» нравственного сознания. Их решение в этом случае, разумеется, не сводится к простому раскрытию реального нравственно-психологического соотношения чувств и разума, мотива и поступка и т. п.


Дружбу, например, как нравственно-психологический феномен жизни людей, нельзя вывести просто из ее чувственной, интимной теплоты и взаимной привязанности – хотя без них она не существует, ни из полезности, взаимопомощи, этикетно-престижного «ритуала» – хотя он может в ней присутствовать, ни даже из совместной самореализации, предполагающей «слияние» родных душ, своих «вторых Я» – хотя это крайне важно и, к сожалению, полностью достижимо лишь в идеале. Нет, дружба невыводима просто из всех этих ее существеннейших нравственно-психологических черт и атрибутов. Она – самоценность1,


1 См. об этом: Кон И. С. Дружба. М., 1980, с. 248- 252.


несводимая ни к страстному биению чувств, ни к благу взаимной поддержки. В ней воплощается важнейшая ценность человеческих взаимоотношений, формировавшаяся и развивающаяся поныне как самораскрытие творческих духовных сил человека. И не столь уж важно, что обыденный рассудок придает этой моральной самоценности дружбы вненсторический характер (хотя это исторически сформировавшееся, имеющее различные конкретные формы и развивающееся поныне явление), превращая ее в выражение некоего абсолютного начала человеческого «духа», «природы» и пр. Важно другое: дружба как один из видов межличностных отношений воплощает собой определенную моральную ценность, как бы концентрирующую в себе благородные, свободные горизонты нравственного развития человека.


Именно в этом мире ценностей – аксиологическом аспекте социально-исторической практики человека – дружба находит свое полное объяснение и этическое обоснование.


* * *


Коллективное, общее дело, спаянное едиными ценностями, коммунистическими идеалами; творчество, самораскрытие созидательных сил, способностей человека, революционно-классовая сплоченность и психологически возросшие возможности морального взаимопонимания, сопереживания; бережное проникновение до сокровенных истоков нравственно-психологического самочувствия, мировосприятия человека – в дружбе и любви; наконец, глубинные исторические потребности развития моральной коммуникабельности в общественной жизни и перспективы формирования гармонической личности, неразрывно сопряженные с торжеством коммунистического гуманизма,- все это приметы нового социально-нравственного положения человека в социалистическом мире. Приметы, позволяющие оптимистически относиться к проблеме преодоления морального одиночества, отчуждения, замкнутости, враждебной разобщенности людей друг от друга.


Индивид не может (и не должен) проводить свою жизнь в моральном одиночестве: это пустое, мертвое существование, мучительное устранение от живых источников сопричастности к радостям и горестям других людей, нередко оборачивающееся бессмысленно-злобной ожесточенностью (и ведущее к деградации человеческого в человеке). Сторонники мрачной антиидеи о безысходности одиночества личности не только смешивают разнокачественные причины и признаки одиночества (социальные, нравственные, психологические и т. д.). Они не только в корне неправы, абсолютизируя неотвратимость одиночества, но и виновны в своем отношении к человеку. Вольно или невольно они заставляют его смиряться с одиночеством, не дают ему понимания реальных путей выхода из этого трагического состояния. Смакуя страдания человека, изолированного от душевного мира других людей, от моральных ценностей общества, они оставляют его беззащитным и безнадежным в пучине заброшенности, равнодушия и отчуждения. Их призывы к отчужденному индивиду сохранять, несмотря ни на что, моральную стойкость и личное мужество мало чего стоят. Они нравственно-психологически, мировоззренчески разоружают человека в его борьбе против враждебной разобщенности людей друг от друга. И делают это не только потому, что не видят социальных сил, способных освободить человека от враждебно-негативных, навязанных ему антагонистическим течением социальной жизни состояний одиночества, не только потому, что не могут понять нравственного значения революционной сплоченности освободительного движения трудящихся, но и потому, что не могут, несмотря на все свои заверения, определить общечеловеческий гуманный смысл нравственного единения человека с человеком в истории. Во всех исходных философско-этическнх предпосылках их концепций в той или иной мере присутствует индивидуализм, с позиций которого нельзя верно понять не только современных революционно-освободительных, но и общечеловеческих, общеисторических тенденций гуманистического сплочения человечества. Гнилостные бактерии пессимизма и индивидуализма – вот закваска мрачной антиидеи о безысходности человеческого одиночества. Сочувственный «пессимистический гуманизм» в отношении к человеку, якобы обреченному на вечное одиночество, не спасает приверженцев этой идеи от обвинения в антигуманизме. Ведь если человеку не даются реальные и вместе с тем гуманные средства преодоления одиночества и отчуждения, то на чем же будет держаться его моральная стойкость и сопротивляемость злу? Тогда люди найдут иные, пусть ложные и антигуманные, способы «прорыва» из нестерпимого одиночества и отчуждения. И они действительно пытаются их найти: в масштабах либо реакционных радикальных движений (типа фашистских), либо в различных формах «псевдоколлективизма», либо в насильственном подчинении, овладении душевным миром другого человека. Распространяя эту антиидею под маской «мужественного реализма» во взглядах на судьбу человека, ее приверженцы, таким образом, подготавливают (иногда даже против собственного желания) нравственно-психологическую почву для взращивания откровенно реакционных устремлений и настроений. Так антиидея о безысходности одиночества легко укладывается в общее русло антигуманизма, от нее пролегает ряд прямых дорог в темный мир воинственно-враждебных по отношению к человеку, его ценности и судьбе, представлений. Антиидея о том, что «счастье одного человека строится всегда на несчастье другого», представляет собой в этом смысле, пожалуй, наиболее циничный образчик попыток индивида «стать выше» одиночества или уйти от него с помощью открытого человеконенавистничества и активной агрессивности по отношению к другим людям.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх