1. Философско-этический смысл, признаки одиночества и проблема alter ego b...

1. Философско-этический смысл, признаки одиночества и проблема alter ego

Одиночество – явление прежде всего социально-историческое. Именно это решающее обстоятельство и затушевывают все те западные мыслители, которые превращают его в недетерминированный, неустранимый «фатум» трагического человеческого бытия.


Социально-историческая причиннообусловленность одиночества является решающей, определяя в конечном счете и его психологические, нравственные, идеологические воплощения. Конечно, собственно психологический феномен одиночества имеет свою относительную самостоятельность, свою внутреннюю логику и обусловленность; но все дело в том, что сама эта логика и обусловленность складываются, вызревают исторически, под влиянием определенных общественных отношений, вызывающих качественно своеобразные виды одиночества. Одиночество не узкокамерная, чисто психологическая или чисто моральная проблема. Она имеет сложный, комплексный характер: философский, социологический, этический, психологический, историко-культурный и т. п. Материалистическое понимание истории, будучи методологическим ключом к самым сложным «шифрам» нравственно-психологической жизни людей, позволяет раскрыть и современную «тайну» одиночества, ее смысл, увидеть реальные пути преодоления этой мучительной коллизии.


Можно смело утверждать, что у одиночества есть свои особые – психологические, нравственные и, если хотите, «гносеологические» – корни. Собственно, именно это обстоятельство усиленно используется всеми теми, кто пытается придать одиночеству философский смысл рокового, всеобщего условия существования человека. Однако нужно всегда помнить, что эти, относительно самостоятельные «корни» питаются соком той социально-классовой почвы, в которой они вырастают и которая в общем и целом определяет сам смысл того, что люди воспринимают как нестерпимое одиночество. Эту сторону дела следует учитывать сполна, без нее невозможно действительно серьезное критическое разоблачение мрачной антиидеи: о безысходности морального одиночества, его трагической, роковой одинаковости для судеб всех людей на земле, независимо от тех общественных условий, в которых они живут или жили.


«Виды» одиночества, возникавшие в исторически разнотипных общественных укладах, никогда не были тождественны по содержанию. Поэтому выводить пессимистическую идею о безысходности одиночества для всеисторических судеб человека из одного лишь факта наличия феноменов одиночества в самые различные периоды – от древности до наших дней – значит сбиваться на путь поверхностного, спекулятивного обобщения, не понимать качественно-своеобразного содержания разных состояний одиночества и, что самое главное, игнорировать все противоположные факты и тенденции в истории, которые воочию говорят о преодолении разобщенности людей, о росте коллективной солидарности и гуманизма. Это значит заранее обрекать себя на непонимание того кардинального обстоятельства, что социалистическое общество, в котором утвердилась общественная собственность, порождающая отношения товарищества и взаимопомощи между людьми, уничтожена эксплуатация человека человеком, создает реальные предпосылки преодоления одиночества в основных его параметрах: социально-классовых, нравственно-психологических и т. п. Здесь одиночество имеет уже иной смысл, чем в прошлом. Развитой социализм создает самые благоприятные условия для торжества подлинно братских, коллективистских взаимоотношений людей в обществе. В условиях социализма человек впервые получает такие эффективные средства преодоления одиночества, которых история ранее ему не давала.


Проблема одиночества многогранна. В ней наряду с социальным нравственный аспект занимает одно из стержневых мест. Вот почему нам хотелось сосредоточить внимание именно на нравственном одиночестве и его крайнем, губительном проявлении – моральном отчуждении. Это тем более оправданно, ибо именно здесь – во всей их психологической конкретности – истоки ядовитой антиидеи о непреодолимости, безысходности одиночества.


Мироощущение одиночества никогда не было самодовлеющим, независимым от общей нравственно-психологической атмосферы общества, феноменом. Оно противостояло, как полярная противоположность, мировосприятию с позиций классовой солидарности, коллективности, единства людей. И в немалой степени зависело – как социальный и духовный антипод этого мировосприятия – от реальной сплоченности социальных общностей, групп, слоев, классов. Патриархальная община, сословные и корпоративные группы, классово-профессиональные слои – все эти исторические разновидности той ограниченной «коллективности», которые, распадаясь, вызывали вполне конкретно-исторические состояния одиночества. Каждое такое одиночество люди страдали и стремились преодолеть по-разному. В родо-пле-менной общине, например, не было наказания более страшного, чем изгнание из нее, оно было равносильно смерти (вот почему родоплеменное сообщество не знало смертной казни как таковой). Чувства одиночества, возникавшие у людей этого периода, обычно связаны с распадом первичных кровно-родственных связей. Они выражают тоску по утраченной (или ослабленной) первобытной сплоченности. Ощущение одиночества еще не вычленялось как самостоятельное переживание отсутствия внутреннего, «интимного» контакта между людьми: ни объективные, ни субъективные предпосылки такого вычленения еще не сложились.


Люди, жившие в условиях развитых рабовладельческих цивилизаций, уже знают чувство одиночества, весьма похожее на современное, более тонкое психологически. Здесь ощущается потребность разделить свои переживания с кем-то на основе личностной, духовно-интимной близости, найти душу, родственную собственной. У Платона в диалоге «Пир» Аристофан рассказывает прекрасный миф, в философско-художественной, образной форме раскрывающий эту потребность на примере происхождения и смысла любви. Раньше, в глубокой древности, повествует рассказчик, существовали существа, соединявшие в себе мужское и женское начала – андрогины. Эти существа обладали огромной силой, уверенностью в себе и попытались напасть на богов. Зевс наказал их, разрезав каждого андрогина пополам, так что получилось два существа – мужское и женское. После этого каждый человек – это как бы половинка прошлого цельного существа, андрогина, рассеченного на две части, «и поэтому каждый ищет всегда соответствующую ему половину», [Платон. Соч. В 3х т. М., 1970, т. 2, с. 118.] не заменимую никакой другой. Вот почему у людей, продолжает Аристофан, появилось удивительное чувство привязанности, близости, тяга к своей утерянной «половинке». И что же такое в этом случае любовь, привязанность? Ею «называется жажда целостности и стремление к ней». [Платон. Соч, т. 2, с. 120.] Итак, в образной, прямо-таки телесной форме Платон здесь высказал глубинную философско-этическую идею о стремлении человека быть целостным в своей сущности, что возможно только в единении с другим человеком. В этой идее были талантливо выражены (правда, на одном только примере – любви) многие нравственно-психологические проблемы как единения, общности человека, так и его отдельности, одиночества.


Переход от феодального общества к буржуазному, сопровождавшийся, с одной стороны, небывалым развитием индивидуальности, ростом ее «автономии» и самоценности (хотя и формальной, ограниченной) и, с другой стороны, разрушением сословно-корпоратив-ных связей, патриархальной общности людей, вызвал к жизни небывалую тягу к братской солидарности, единению – как в масштабах общественных, так и межличностных. Мы сейчас не останавливаемся на вопросе о том, как буржуазия своекорыстно использовала эту потребность в новых формах социальной общности, побеждая под лозунгом «Братства» своих противников и открещиваясь от этого требования на практике сразу же после революции. Нам важно просто указать на ту социально-историческую почву – эпоху духовно-нравственного перелома в мироощущении человека,- которая определила мощный взлет мыслей, чувств, идеалов, надежд на новое единение людей и одновременно крайне обостренно поставила проблему нравственно-психологического одиночества личности.


Во времена исторических разломов, переходных эпох возникают – пусть на небольшой срок – своеобразные «зазоры» между культурами; это периоды, когда старая культура распадается, ее ценности осмеиваются, а новая культура с ее нарождающимися ценностями еще не сложилась, пока что проявляясь как могучая, но еще не обретшая рельефных, застывших очертаний тенденция. Эта тенденция вызывает необратимое чувство перемен, предвосхищение коренных сдвигов в общественной жизни и положении личности. В это время отдельным мыслителям удается подняться «над» эпохой и взглянуть на исторический ландшафт с таких вершин, с которых видны более отдаленные горизонты бытия человека. Хотя такая перспектива, открытая этими мыслителями, в чем-то туманна, даже фантастична, в чем-то ограниченна или гротескно преувеличена, сам факт ее рождения нельзя переоценить. Это время возникновения таких идей, ценностей, идеалов, которые затем переживают столетия. Именно в таком стыке времен, в «зазоре» между феодальной и буржуазной культурой выкристаллизовалась и обрела небывалую силу идея (одновременно – идеал) об абсолютной духовно-интимной близости, эмоционально-нравственном слиянии «душ» двух людей. Причем слияния «без остатка», до полного тождества, и никак не менее. Своеобразного растворения этих внутриличностных духовных «микромиров» друг в друге, превращения их в один созвучно мыслящий и гармонично чувствующий «макромир».


Конечно, идеал полного нравственно-психологического «слияния душ» людей (особенно в любви и дружбе) был в немалой степени прямолинейным и наивным. В этом его сходство с нарождавшимися в тот период буржуазными идеями о безболезненном, плавном Прогрессе, альтруистическом Гуманизме, всемогуществе абстрактного Разума и т. п. В буквальном своем значении он был несбыточен, даже фантастичен. Но это не помешало ему наложить неизгладимый отпечаток на нравственно-психологическую атмосферу жизни личности на целые столетия вперед, воплотиться в ее напряженных исканиях, в порывистой смене ее упований и разочарований. Кроме того, в отдельных своих моментах идея «слияния душ» не только предвосхищала важные фазы нравственного самочувствия человека, втянутого во все ускоряющийся ритм социального развития XIX-XX веков. Она, если отвлечься от ее преувеличений и наивности, определяла некоторые важнейшие потребности развития человека, исторические задачи совершенствования межличностных отношений (хотя и не содержала ясных представлений о путях и средствах их реализации). Вот почему, даже отвергаемая, осмеиваемая, она – пусть исподволь – тревожит чувства и мысли людей и в наше время. А быть высмеиваемой – правда, с долей горечи, сожаления по этой ускользающей «синей птице», благородной, но неосуществимой мечте – ей пришлось быть очень долго: десятилетия за десятилетиями (особенно ярко этот процесс запечатлен в истории мировой литературы XIX-XX столетий). Когда лозунги буржуазного «Братства», «Равенства», «Свободы» были преданы, обернулись лицемерной фразой, когда предчувствие новых форм человеческой солидарности оказалось обманутым, тогда и были разрушены условия незыблемости и самоочевидности этой идеи. Очарование мечты, которое еще долго остается за ней,- это совсем не то же самое, что уверенность в ее жизненности. С вступлением капитализма в стадию империализма, с ростом его реакционности стали окончательно разрушаться последние оазисы межличностных отношений, где еще ощущалось воздействие идеи о полном «слиянии» внутридушевных движений и сил.


Опустошение межличностных отношений в нравственно-психологическом направлении приняло ныне в капиталистическом обществе не только небывалые масштабы, но и обрело новое качество, угрожая самому нравственному здоровью человека, самому его существованию как целостного существа. Жизнь людей предстала как тотально разъединенная непониманием и равнодушием. «Некоммуникабельность» (особенно нравственная) в обществе и межличностных отношениях стала самоочевидным объектом многотомных исследований – социологических, психологических, философско-этических. Так проблема одиночества приобрела в буржуазном мировоззрении и культуре исполинские размеры, став духовным генератором многих пессимистических, циничных представлений о судьбе человека, о смысле его жизни и его нравственных устоях.


Мироощущение одиночества, подобно эпидемиям, периодически, волнами охватывает массы людей на Западе, вызывая мучительные личные страдания, срывы, разочарования. Фантастический сон, тревоживший на каторге Раскольникова в романе Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание», кажется пророческим для таких болезненных состояний. Раскольникову снилось, что весь мир осужден в жертву невиданной моровой язве: появились какие-то трихины, существа микроскопические, но наделенные волей, вселяющиеся в души людей. Зараженные ими люди становились как бы бесноватыми, не понимали друг друга, убивали друг друга в бессмысленной жестокости, пытались собираться вместе, не зная зачем, и тут же беспричинно мучили друг друга, кончали самоубийством; они «не знали, кого и как судить, не могли согласиться, что считать злом, что добром. Не знали, кого обвинять, кого оправдывать». [Достоевский Ф. М. Преступление и наказание. М., 1972, с. 555.] Слова Ф. М. Достоевского о несогласии людей в отношении добра и зла. Не касаются ли они одного из глубинных нравственно-психологических источников одиночества? В дальнейшем мы увидим, что касаются, причем непосредственно.


Разложение старой системы ценностей оказалось тяжким для личности в социальных условиях, где частнособственнический интерес, своекорыстие являются главной пружиной взаимоотношений людей. Буржуазный, эгоистический интерес – социальная предпосылка нравственно-психологической изолированности индивида. На этот факт указывал еще Ф. Энгельс: «Возведение интереса в связующее начало человечества необходимо влечет за собой – пока интерес остается именно непосредственно субъективным, просто эгоистичным – всеобщую раздробленность, сосредоточение индивидов на самих себе, изолированность, превращение человечества в скопление взаимно отталкивающихся атомов…» [Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 605.]


Частная собственность – особенно в ее буржуазной форме – имеет особое свойство: она разъединяет людей, вызывает антагонизм их интересов и воль, втискивает весь ход их моральной жизни в прокрустово ложе «рыночных» отношений «купли-продажи». «Частная собственность сделала нас столь глупыми и односторонними, что какой-нибудь предмет является нашим лишь тогда, когда мы им обладаем, т. е. когда он существует для нас как капитал или когда мы им непосредственно владеем, едим его, пьем, носим на своем теле, живем в нем и т. д.,- одним словом, когда мы его потребляем…- писал об этом К. Маркс. – Поэтому на место всех физических и духовных чувств стало простое отчуждение всех этих чувств – чувство обладания». [Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 42, с. 120. ] Жажда обладания, наживы, увеличения собственного богатства становится самодовлеющей силой, деформируя весь нравственно-психологический мир личности, сферу ее взаимоотношений со всеми другими, которые выглядят либо как потенциальные враги, хищники, от которых надо защититься, либо как «выгодные средства», за счет которых можно увеличить сферу своего частнособственнического «обладания».


Прежние патриархальные, косные социальные общности – сословные, кастовые, корпоративные и т. п.- давали индивиду иллюзию коллективности, поддерживали у него (пусть на ограниченной, ущербной основе) чувства связанности с другими людьми, принадлежности, причастности к ним: буржуазное общество отнимает у него и эту иллюзию, разрушает подобные чувства. При капитализме «отдельные индивиды образуют класс лишь постольку, поскольку им приходится вести общую борьбу против какого-нибудь другого класса; в остальных отношениях они сами враждебно противостоят друг другу в качестве конкурентов. С другой стороны, и класс в свою очередь становится самостоятельным по отношению к индивидам, так что последние находят уже заранее установленными условия своей жизни: класс определяет их жизненное положение, а вместе с тем и их личную судьбу, подчиняет их себе». [Там же, т. 3, с. 54. ]


Моральное одиночество – явление социальное, хотя оно и получает выражение в рамках индивидуальной судьбы, нравственного самочувствия отдельного человека. Особенно трагичны социально-исторические ситуации, когда есть моральные люди, но нет соответствующей моральной среды. Нравственный конфликт одиночек с окружающей их средой давно, с потрясающей остротой и драматичностью, показан в мировой художественной литературе (у Л. Толстого, А. Чехова, О. Бальзака, Ч. Диккенса и других). Преодолением такого рода одиночества может быть солидарность с борющимися против этого социального окружения группами, коллективами, партиями, классами. Подобные коллективы – это те оазисы моральности, в которых личность может найти нравственную опору и через совместное действие преодолеть свое нравственное отчуждение и одиночество.


Хотя буржуазные мыслители и не могут понять значение социально-классовых предпосылок одиночества, сам факт эпидемического распространения одиночества, его нравственно-психологические приметы они описывают довольно обстоятельно. «Отсутствие связи с ценностями, символами… можно определить как моральное одиночество; оно так же невыносимо, как и физическое, или, скорее, физическое одиночество становится тогда невыносимым, когда сопровождается и моральным одиночеством…» [Fromm E. Escape from Freedom. Farrar and Ri-nehart, 1941, p. 36.] - пишет Эрих Фромм. Люди, лишенные условий для «самовыражения индивидуальности» в обществе, когда разрушены их ценностные связи,- такие люди, по мысли Э. Фромма, стремятся уйти от своей свободы, которая приносит им только одиночество, неуверенность, страх: наступает пресловутое «бегство от свободы» (таково название работы Э. Фромма, получившей на Западе всеобщую известность).


Определение Э. Фроммом морального одиночества – одно из лучших в западной социологии: оно фиксирует хотя и одну, но весьма существенную примету морального одиночества – разрыв связей человека с нравственными ценностями общества. Весьма проницательно и размышление американского социолога о том, что моральное одиночество непосредственно определяет психологическую нестерпимость всякого иного одиночества. Нельзя, однако, согласиться с выводами, которые делает Э. Фромм о свободе, как условии одиночества. Одна лишь «свобода от», без всякой связи со «свободой для», т. е. та формальная свобода, которую Э. Фромм считает источником одиночества, есть фикция, а не свобода. Это уже своего рода «несвобода», простая отделенностъ человека от социально-нравственных источников его жизнедеятельности, вызывающая у него ощущение беспомощности, безнадежности всех своих усилий.


По мысли Э. Фромма, нравственная изолированность людей друг от друга в нашу эпоху достигла небывалого размаха. Шить в условиях разобщенности с себе подобными и сохранять при этом человечность, причем «жить без иллюзий», не прибегая к тем духовно-психологическим наркотикам, которые предлагает индивиду частнособственническое общество для подавления у него чувств неудовлетворенности,- жить в таких условиях стало, как отмечает Э. Фромм, очень трудно. На такую самоотверженную, трагически-стойкую жизнь способны пока немногие. Тем более что объективные факторы, в частности развитие экономики, построенной на погоне за прибылью, работают против человека. [Fromm E. The Revolution of Hope, N. Y., 1968 ] Нынешнее производство делает упор не на качество, а на количество. Усиливается «обезличивание труда», исчезает радость творчества. Потребление становится не средством, а самоцелью. «Новый досуг» ведет к еще большему разобщению людей. Потребителя одолевает скука. Внутренний мир человека сохнет, его жизнедеятельность становится «внешней», формально-монотонной. Мысли расходятся с чувствами. Нравственные контакты опустошаются, в них исчезает интимность, взаимопонимание. Общество становится все более слепым к гуманистическим ценностям, провозглашая ценности мнимые, в нем исчезает тяга к справедливости. И т. д. Короче говоря, Э. Фромм рисует тревожную картину разрушения самых основ нравственной жизни человека в капиталистическом мире.


Одиночество – как массовое мироощущение и состояние людей – появляется в нравственно разворошенном буржуазном мире, где моральные ценности общества теряют сокровенные, «интимные» связи с внутридушевной жизнью человека. Каковы же причины разрыва этих связей? Буржуазные идеологи пытаются ответить на этот вопрос. Во-первых, они говорят о том, что утилитарно-функциональное, односторонне-ролевое общение, основанное на принципах выгодного использования человека человеком, не дает утвердиться бескорыстным привязанностям, вызывает своеобразный «кризис интимности». Процесс этот способствует превращению моральных требований в чисто «внешние» повеления, чуждые индивиду: он более не ощущает внутренней причастности к ним. Во-вторых, возрастает значение безличных средств общения (через массовые коммуникации) в ущерб непосредственно личным, «неформальным» контактам. В-третьих, происходит ускорение общего ритма и связанное с ним расширение круга общения, которое ведет к утере им глубины и непосредственности. В-четвертых, вещный, создаваемый руками человека мир порабощает его, превращает в «слугу вещей» (Э. Фромм), происходит, по словам американского этика Г. Мюллера, «вытеснение индивидуальности комфортом». [Muller H. The Children of Frankenstein. Bloomington, 1970, p. 40.] В-пятых, возникает настроение бессилия, безнадежности всякой личной моральной инициативы перед лицом могучих государственно-бюрократических механизмов, незримых, неподвластных человеку сил, делающих его игрушкой в своих руках. «Мы живем в век кнопок, - пишет американский социолог Дж. Диболд.- Кнопки сегодня нажимаются сами по себе». [Diebold J. Man and Computer. N. Y., 1969, p. 23. ] В-шестых, новизна в условиях жизни, постоянно порождаемая научно-технической революцией, делает невозможной устойчивую систему моральных ценностей, норм и запретов. В условиях научно-технической революции стабильной системе морали якобы уже не на что опереться. «Шок» от постоянного вторжения будущего в настоящую жизнь имеет болезненные морально-психологические последствия, уверяет О. Тоффлер. [См.: Тоффлер О. Столкновение с будущим.- Иностранная литература, 1972, № 3. ] А известный противник НТР, американский идеолог Л. Мамфорд утверждает, что ее достижения ничего не прибавляют к человеческому счастью, а вот отнимают очень много. Он предупреждает против наступления бездушной «цивилизации мегамашины», где нравственные и все иные духовные ценности человека вообще исчезнут в результате бесчеловечного научно-технического прогресса. Единственный выход для человечества: резко замедлить темпы научно-технического прогресса, обратиться к природе – естественной, окружающей человека и природе своего «Я». [MumfordL. The Myth of the Machine. N. Y., 1970, p. 117-127, 405-409 ]. В-седьмых…- а впрочем, этот перечень причин разрушения морали (как в масштабах общества, так и в пределах отдельной индивидуальности) можно было бы значительно продолжить. Причем характерно, что все эти идеологи обращают внимание в основном либо на психологические, либо научно-технические причины «моральной анемии», игнорируя социально-классовую их обусловленность (или оттесняя ее на второй план, растворяя в других проблемах). Это позволяет им говорить о разрушительных процессах в нравственности как о всеисторических, роковых, вытекающих якобы из «общих основ» существования современного человека.


Разумеется, многие из вышеперечисленных причин ослабления регулирующей роли морали в самом деле отражают серьезные опасности и противоречия современного течения жизни. Однако понять их действительную роль в системе межличностных отношений можно, лишь рассматривая их в совокупности, в целостности, видя их социально-историческую обусловленность и зависимость от характера общественных отношений. Возьмем для примера такую проблему, как интенсификация контактов в современную эпоху. Исторически эта проблема – в ряде своих главных аспектов – далеко не новая, существовавшая и до НТР. С ней связан и вопрос об интенсивности нравственных отношений людей. Сама по себе интенсивность моральной жизни – важнейший показатель общедуховной, культурной развитости личности. Исторически эта интенсивность никогда не была одинаковой (да и протекала на неоднородных культурных «ландшафтах» душевного мира людей различных поколений). Она иногда стремительно падала, почти доходя до состояния спячки, и временами взлетала до небывалого горения, бурного течения страстей, чувств, мыслей. С конца XIX века и по настоящее время эта интенсивность действительно стала особенно большой, возрастающем по крутой, устремленной вверх кривой. Возьмите крупнейших писателей этого периода – от Достоевского до Хемингуэя: их герои, не давая себе передышки, без остановки и успокоения, живут интенсивной, можно сказать, даже лихорадочной, нравственной жизнью. Интенсивность этого их внутридушевного движения порой даже не зависит от динамизма сюжетной канвы: внутри, казалось бы, спокойной, размеренной, не нарушаемой вторжениями извне жизни личности скрывается свой кипучий мир, динамизм и напряженность которого зачастую намного превышает подвижность мира внешних событий, поступков и дел. Эта исключительная интенсивность нравственных движений души позволяет – даже в пределах отдельной человеческой судьбы – пережить такое количество нравственных вопросов, поворотов, коллизий, которое ранее выпадало лишь на долю опыта целых поколений.


Значит ли все это, что интенсификация социально-нравственного общения и переживаний людей есть «благо само по себе», не вызывающее никаких проблем, противоречий, трудностей морального порядка? Не будем торопиться с подобным выводом.


В мире действительно наблюдается общая тенденция: интенсификация и рост межличностного общения. Целый ряд факторов определяет этот процесс: это прежде всего характер современной эпохи революционного перехода от капитализма к социализму, сопровождающегося бурным ростом исторической активности трудящихся масс, усиление социальной взаимозависимости индивидов, ломка традиционных социальных, национальных, расовых и иных барьеров, рост средств передвижения и миграции населения, развитие средств массовых коммуникаций, взрыв информации, убыстрение темпов общественной жизни и т. п. В общем и целом, умножение числа межличностных контактов может способствовать развитию общительности, морального взаимопонимания, солидарности между людьми. Это тот громадный «океан» современных отношений, в котором, как в перенасыщенном растворе, выкристаллизовывается (причем в массовом масштабе) нравственно-психологическое богатство, личностная неповторимость каждого отдельного человека. Если внутридушевное богатство личности зависит от содержательности, широты, динамизма ее общественных связей с другими людьми, то объективный рост многосторонности, интенсивности общения, складывающийся в обществе, является тем фактором, который усиливает источники этого богатства, «черпая» из него, как из питательного «резервуара»; многие миллионы людей могут обогащать свой духовно-нравственный мир, приобщаться ко все большему кругу ценностей.


Однако это общая тенденция, общее условие духовного развития индивидов, сложившееся в XX столетии, не однопорядково по социально-историческому содержанию. Капитализм, с его особой атмосферой межличностного общения, не только сдерживает действие этой тенденции, но и, что еще более опасно, извращает само ее содержание. Из условия духовного, нравственного обогащения индивидов такое общение превращается в преграду этого обогащения: интенсификация межличностных контактов сопровождается торжеством своекорыстных, эгоистических, грубо утилитаристских связей между людьми. Искаженные «модели» общения, вплоть до антигуманных, основанных на унижении, садистском подавлении воли и самостоятельности других лиц, получают в буржуазном мире широкое распространение. Интенсификация межличностных связей затрагивает лишь оболочку внутридуховного мира индивида, который опустошается нравственно. Ощущение одиночества, заброшенности, ненужности, непонятости обретает особенно острое, парадоксально-патологическое выражение именно на фоне роста контактов с другими людьми, в пестром калейдоскопе проходящих перед индивидом лиц, в мелькании истертых, похожих друг на друга встреч, ситуаций, фраз, жестов, дел. Наступает пресловутое «одиночество на публике». Это – моральное одиночество, ибо множество поверхностных связей уже не является для человека проводниками нравственного созвучия с другими людьми. То есть интенсификация межличностного общения сама по себе, автоматически еще не ведет ни к обогащению, ни к опустошению внутриличностного морального мира индивидов. Причины такого опустошения определяются прежде всего содержанием тех отношений, которые господствуют в капиталистическом обществе, подчиняя себе все остальные.


Несомненно, интенсификация межличностного общения имеет и свои собственно психологические проблемы, также скрывающие в себе опасность нравственного опустошения. Нравственно-психологическая разобщенность может возникать и при чрезвычайной загруженности контактами: в этом случае количественный рост оплачивается дорогой ценой утраты качества, глубины эмоциональной связи с другими людьми, утерей морального резонанса с ними. Быстрая смена, беглость контактов иссушает нравственную чувствительность, ее искренность; сила, напряженность падает, наступает своеобразный дефицит моральных эмоций. Чрезмерное расширение круга знакомств делает их менее прочными, менее постоянными. Увеличение контактов в этом случае оказывается внешней, «суетной» стороной общения, придающей ему поверхностность: индивиду приходится все чаще ограждать свою психику от перенапряжения – с помощью стереотипных восприятий, шаблонных реакций, торможения эмоций. Свежесть, непосредственность морального восприятия человека человеком тускнеет, исчезает. Наступает «кризис самовыражения» индивидов, казалось бы втянутых в благоприятное «поле» общения – динамичный круг знакомств, встреч, контактов. Эмоциональное торможение, стереотипизация, полезные и необходимые до известного предела, перерастают в жесткую рутину стандартного поведения и восприятия, препятствующую взаимопониманию и сопереживанию, вызывающую приступы нестерпимого морального одиночества.


Рост функционально-ролевых, формально-деловых «моделей» поведения также может ослаблять глубину нравственного общения, если этому способствуют враждебные действительному развитию личности социально-классовые отношения (частнособственнические) или неблагоприятная нравственно-психологическая атмосфера, ее окрунсающая, моральное неблагополучие в сегментах ее «поля общения».


Бывает и так, что личность подстраивает свой внутренний нравственный мир к тому своему «образу», к тем ожиданиям, которые создают о ней окружающие. Здесь есть опасность – особенно для натур слабых, обладающих вместе с тем высокой степенью «приспособления» к окружающим – стать не тем, чем они есть на самом деле, т. е. перепутать ценности, которыми надо жить. Само давление окружения на личность, влияние, говоря языком психологов, «экспектаций» (ожиданий) общественного мнения может быть разным по социальному, классовому содержанию, форме и даже размаху. Одно дело, скажем, сочиненный образ, «символ секса», которым наделила публика (под влиянием средств «массовой культуры» буржуазного общества) всемирно известную артистку Мерилин Монро и который, несомненно, пагубно отражался на нравственном течении ее жизни, ее самочувствии, самой ее судьбе. Другое дело, скажем, образ политика-демократа, которым наделило (и не без оснований) общественное мнение президента Альенде и которое, несомненно, также сказывалось на судьбе, гуманных поступках этого человека. Дело, следовательно, не в самом факте наличия «ролевых» экспектаций, якобы всегда, при всех обстоятельствах заглушающих моральную неповторимость личности, а в том моральном содержании, которое в них вкладывается.


Опасность опустошения нравственного общения особенно велика при капиталистических социальных отношениях. На это обстоятельство проницательно указывали еще К. Маркс и Ф. Энгельс, когда писали, что в буржуазном обществе «для индивида его отношения имеют значение не сами по себе, не как самодеятельное проявление, а как маски». [Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 440.] В этом обществе «узость рамок, внутри которых происходило развитие общения», [Там же, с. 433.] накладывает свою печать на целые социальные общности – классы, слои, группы. А происходит это в конечном счете потому, что «в буржуазном обществе капитал обладает самостоятельностью и индивидуальностью (курсив мой. – А. Т.), между тем как трудящийся индивидуум лишен самостоятельности и обезличен». [Там же, т. 4, с. 439. ]


Мораль пронизывает собой почти все аспекты человеческого общения. Она выступает как способ передачи оценок, т. е. обеспечивает нормативную избирательность информации. Она связывает повседневную жизнедеятельность индивидов с принятым соподчинением ценностей в обществе, т. е. воздействует на сам выбор или той, или иной социальной позиции. Она фиксирует обязательность того или иного поведения, поступка, т. е. регулирует взаимоотношения людей. Она вызывает эмоционально-действенное состояние общающихся, выражаясь в чувствах симпатии и антипатии, энтузиазма и огорчения, одобрения и осуждения. Она воздействует на целеполагание всего поведения человека, формирование его «замысла жизни» через ориентацию на нравственный идеал. Все эти ее функции, разумеется, взаимопереплетаются, хотя каждый раз доминирует что-то одно.


Буржуазные же социальные отношения искажают моральное содержание общения. Человеку навязываются ложные, иллюзорные оценки, тем самым избирательность в отборе моральной информации служит не раскрытию подлинного смысла событий и поступков, а сокрытию этого смысла. Возникает враждебное искренности, бескорыстию в отношениях людей соподчинение ценностей, ставящее в вершину их иерархии эгоистическую выгоду. Обязательность (императивность) поведения человека превращается в следование внешним, понуждающим требованиям, чуждым его внутреннему духовному миру. Эмоционально-действенное состояние субъектов в нравственных контактах сменяется формальной рутиной стандартных взаимоотношений, когда на человека, как на вещь, распространяется принцип: «использовал-выбросил». И т. д. Неблагополучие в нравственной сфере жизни личности постепенно осознается как болезненный разлад с самим собой, как раздвоение на «подлинное» и «неподлинное» существование. Быстрее всего, вероятно, реагирует на неблагополучие сфера нравственных чувств. Именно здесь накапливается раздражение, беспокойство, ощущения заброшенности и бессилия, неустойчивости перед властью слепых, враждебных индивиду сил. Это тот нравственно-эмоциональный уровень, на котором вызревает такое явление, как психологическая нестерпимость морального одиночества. Постепенно неудовлетворенность охватывает и все другие «этажи» нравственного сознания, изменяя самооценку и добираясь до идеалов, которые теперь уже рассматриваются как ложные, как моральные «галлюцинации». Складывается особое, по общему мироощущению и эмоциональной тональности, а именно «несчастное» [Злоключения «несчастного» и «довольного» массового буржуазного сознания, причем именно в нравственно-психологическом аспекте, обстоятельно и проникновенно разобраны в книге: Ландесман П., Согомонов Ю. Спор с пессимизмом. М,, 1971.] нравственное сознание.


Радость личных взаимоотношений, само счастье человека становятся опустошенными, источники этих благ жизни оказываются отравлены. Если индивид оторван – всем строем жизни и внедренными в сознание ложными ориентациями на буржуазные или мелкобуржуазные ценности «преуспеяния» – от борьбы за освобождение от частнособственнических отношений, от организаций трудящихся, ведущих эту борьбу и вырабатывающих в ходе нее свою классовую мораль солидарности, нравственное чувство нетерпимости к угнетению, всяческому принижению человека, если индивид остается «один на один» с холодным миром эгоистических, своекорыстных взаимоотношений с людьми, «функционерами» анонимно-безличной силы – «Его Величества Капитала», если он не находит, не ищет выхода из этого мира, тогда неизбежно наступает процесс постепенного омертвления его нравственно-психологической жизни. Классовая борьба трудящихся против угнетения человека человеком имеет и тот обнадеживающий смысл, что она позволяет не только сохранить, но и развить внутридушевный моральный мир миллионам людей даже в жестоких условиях капиталистической действительности, даже под растущим воздействием наркотических средств отравления этого мира, которые все более интенсивно выделяет из себя агонизирующая «массовая культура» эпохи империализма.


Оскудение внутреннего содержания нравственных взаимоотношений людей при капитализме превращает одиночество из временного болезненного состояния в хроническое, роковое заболевание, разъедающее души людей. Человек уже не может рассчитывать – приучается не рассчитывать! – на искреннюю заинтересованность со стороны других, на «страстное» отношение к своим моральным качествам, он понимает, что является объектом интереса лишь потому, что чем-то временно кому-то нужен, выгоден. Мир вещей, который господствует над человеком в виде капиталистического товарного фетишизма (К. Маркс), превращает его самого в «вещь». Личные отношения заменяются опосредованными, вещными зависимостями между индивидами. Николай Бердяев, придавая этому процессу мистически-фатальный характер, выразил его лаконичной фразой: «человек встречается с миром объектов и лишь изредка прорывается к миру существ». [Бердяев И. Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого. Париж, 1952, с. 92. ]От этого чуждого мира вещей человек бежит, пытаясь скрыться в хижине собственной души – так он сам уходит в моральное одиночество.


В современном западном искусстве давно обрел место странный герой: бездеятельно-равнодушный, спокойно-циничный и вместе с тем со взрывами внезапных, нелогичных поступков, с механической эротикой случайных связей, где жестокость выглядит чувством, заменяющим любовь, одинокий, замкнутый и вместе с тем иногда воинственно «общительный» и т. п. Нравственный вакуум, в котором существует такой герой,- это отражение реальных процессов, происходящих в капиталистическом обществе. Под модным термином «некоммуникабельность», применяемым к отношениям этого героя, скрывается потеря морального резонанса между людьми, утрата согласия в отношении нравственных ценностей, а под понятием «психологии эксцесса», призванным объяснить нелогичность его внезапных поступков,- его накопленное раздражение, отчаянная пустота души, выливающаяся во взрыв аморальных вожделений и разрушительных, неуправляемых «капризов». Со временем такой, нравственно изолированный индивид не только деградирует в богатстве своего душевного миpa, но и воспроизводит вокруг себя отношения морального равнодушия, черствости, своеобразной эмоциональной и рассудочной тупости.


Тупые в эмоционально-нравственном отношении люди встречались, конечно, во все времена и эпохи, и чисто количественная характеристика (несмотря на ее несомненную важность) в данном случае еще не выявляет всю глубину опасности этой черствости для духовного здоровья человека. Все дело в том, что даже у людей, способных к эмоциональному контакту, нравственное чувство глохнет, слабеет перед лицом равнодушного, безразличного мира. Тупому в эмоционально-нравственном отношении оказывается легче, спокойнее «жить» в ценностно-опустошенной атмосфере частнособственнического общества.


Известная степень морально-эмоциональной тупости индивида становится не отклонением, а нормой, неким новым «ценностным» (!) качеством человека, погруженного в «псевдожизнь» равнодушной социальной среды. То спокойствие, которое сродни прямому равнодушию и которое Лев Толстой считал синонимом «душевной подлости», вдруг обретает свои «права гражданства» на шкале одобряемых нравственных качеств личности. Появляются люди, которые гордятся своим равнодушием, холодностью, нечувствительностью, эмоционально-нравственной «непрошибаемостью». Люди – нравственные деревяшки, «деревянность» которых, как моральное качество, не только не скрывается, а выставляется напоказ, как некое «достоинство». И действительно, нравственное равнодушие и эмоциональная деревянность выглядят удобным свойством в опустошенных отношениях людей типа «использовал – выбросил». Здесь «преодолеваются» болезненные трудности взаимопонимания, сочувствия, сопереживания за счет… отказа от самого взаимопонимания, сочувствия, сопереживания. Ампутация моральной чувствительности у индивида выглядит как весьма полезная операция, предупреждающая его возможные нравственные страдания от горя и несчастья других людей, от неудачных попыток проникнуть в их нравственно-психологический мир.


Наступает страшное явление: равнодушное, бесчувственное одиночество, существование индивида с пустой, испитой душой, где… «ничего не происходит». Равнодушное одиночество, безразличие не только к другим, но и к самому себе, одиночество без ощущения нестерпимости – разве это не еще более страшное в смысле разрушения нравственно-психологического мира человека явление? Когда Илья Эренбург наблюдал на Нюрнбергском процессе за поведением фашистских преступников, он обронил многозначительную фразу о том, что здесь кончается мир «людей из подполья» Достоевского (т. е. ожесточенных человеконенавистников «из мести» всем окружающим) и начинается «мир роботов». Наблюдение горькое, но весьма проницательное. Империалистическая общественная система, загнивая, развернула невиданное наступление па самые основы духовной жизни человека, опустошая их нравственно. Причем не только открыто реакционные, типа фашистских, социальные режимы ведут это наступление – им охвачены и те капиталистические страны, где сохраняются, казалось бы, все атрибуты буржуазной демократии, лозунги либерализма. Процесс внутреннего морального оскудения индивида происходит в условиях вес убыстряющейся НТР, и он оказывает на нее обратное влияние. Поэтому-то и кажется, что в условиях капитализма сама НТР обладает фатальной способностью к разрушению духовно-нравственных устоев жизни. Появление в обществе «роботизированных» индивидов звучит как тревожный сигнал опасности.


Одиночество «человека-робота», спокойно пребывающего «вне морали», показала современная художественная литература, в том числе такая ее область, как фантастика. В последней посредством гротескной абсолютизации процессов «нового одиночества», одиночества равнодушных и экстраполяции их на будущее создана мрачная картина «мертвой жизни» людей, полностью лишенных (и в нем не нуждающихся уже!) всякого душевного соприкосновения друг с другом. Именно такая страшная картина жизни людей нарисована в пародийном романе английского писателя М. Фрейна «Оловянные солдатики». Если исходить из этой картины, то старое представление о духовном мире современного обывателя – его эгоистичности, беспринципности, потребительском отношении к окружающим, узости интересов – должно быть дополнено новой важной чертой: весь склад его мышления становится «машиноподобным», Мораль превращается в простой арифметический подсчет, который, как известно, лучше, чем человек, делают ЭВМ. Один из героев этой книги – Мак-Интош рассуждает: «Иногда я спрашиваю себя, нельзя ли составить такую программу, чтобы машины взяли на себя львиную долю сексуальных функций человека. Это сэкономило бы массу труда… По такому же принципу также запрограммировать машины на то, чтобы делали первые ходы разговора двух людей в начале знакомства. Это ведь стандартно, как дебюты в шахматах. Можно выбрать гамбит, потом уйти заваривать чай, а машина пусть играет…» [Фрейн М. Оловянные солдатики. М., 1969, с. 141. ] Все усилия своего отдела (Мак-Интош работает в «Институте этики») он сосредоточил на этической проблеме в ее простом виде: поведение двоих на плоту, который выдерживает только одного; в итоге – поучительная ситуация, достигнутая в ходе экспериментов: драка двух роботов за плот… Таково простое «содержание» той морали, которую люди-роботы узнают с помощью машин-роботов. Симптоматично, не правда ли? Разумеется, когда моральный выбор сводится к бухгалтерскому расчету, подогнанному под примитивные нормы-стандарты и ритуалы поведения, тогда заме-па человека на ЭВМ выглядит весьма правдоподобно. Мораль перестает здесь быть моралью, она становится математической программой мертвых машин. Живой человек, отдав свои сокровенные внутридушевные силы мертвой предметности машины, сам становится как машина.


Стандартизация человеческой психики превращается в опасное моральное явление. Люди, ей подверженные, создают и стандартную среду. Круг замыкается: действительность, порождающая людей-роботов, перестраивается и воспроизводится как роботизированная действительность. Там же, где исчезает человеческое, для морали больше нет места.


Конечно, автоматизация, кибернетика, ЭВМ на службе управления жизнью такого сложного организма, каким является современное общество,- явление само по себе прогрессивное и многообещающее. Оно неотъемлемая часть научно-технической революции. А последняя изменяет не только характер труда, потребления, передачи информации, досуга людей, но и их психику, их стиль мышления, их структуру ценностей. Быстро меняется не только быт, формы и ритм повседневной жизни, но и интересы, потребности, запросы и в конечном счете нравственная ориентация людей. Научно-техническая революция, в век которой живут современные поколения, накладывает свой ощутимый отпечаток не только на эти поколения, но и – не менее ощутимый – на грядущие. Этот процесс неизбежен так же, как и неотвратимое течение самого потока истории. Другое дело: с каким социальным, политическим, нравственным содержанием сопрягается научно-техническая революция, в чьих интересах и в каком историческом направлении используется ее могучее воздействие на жизнь, образ мышления, духовный мир современных людей. Еще К. Маркс, отмечая внутренне противоречивый характер капиталистического прогресса, зачастую оборачивающегося против, его создателей – трудящихся, писал, что здесь «победы техники как бы куплены ценой моральной деградации. Кажется, что, по мере того как человечество подчиняет себе природу, человек становится рабом других людей либо же рабом своей собственной подлости». [Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 12, с. 4. 54] Эти слова К. Маркса о буржуазном обществе оказались вещими: ныне процессы «моральной деградации» зашли столь далеко, что многие западные мыслители, критики «кибернетизации», «роботизации» человека видят в них чуть ли не безысходный рок, ведущий человечество к нравственно-психологическому распаду и крушению.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх