§ 16

Библейское единобожие является следствием разрыва: оно порождено отделением и отказом от окружающей цивилизации, произошедшими около восемнадцатого столетия до нашей эры в Уре, в шумерской земле, в среде кочевых племен, во главе которых устная традиция ставит Авраама. Именно с момента этого отделения, этого несогласия начинает развиваться новое утверждение, имеющее природу решительного разрыва: монотеистическое дуалистическое утверждение. Это утверждение начинает отличать Израиль от всех других народов мира. Как показывает война, которую евреи беспрестанно вели против ханаанейских и моавитских культов, дуалистическое единобожие является их законной собственностью. В противоположность утверждению Ренана («Аравия всегда была монотеистической землёй»), Ближний Восток второго тысячелетия до нашей эры отнюдь не проявлял общей склонности к единобожию: её невозможно найти ни у шумеров, ни у ассирийцев, ни у ханаанеев, ни у доисламских арабов, ни у сирийцев. Даже Религия Атона, египетского солнечного диска, мнения о которой (особенно Фрейда) хорошо известны, является не дуалистическим единобожием, а скорее завершением процесса, начавшегося в правление Тутмоса IV, который позволил фараону избавиться от опеки фиванского жречества.

Иудейская традиция заявляет об изначальном единобожии от которого люди постепенно отступали по причине своих грехов. (Именно это представление о первобытном единобожии лежит в основе библейского запрета на «идолопоклонство», касающегося всего человеческого рода). В восемнадцатом и девятнадцатом столетии специалисты долгое время спорили по поводу того, насколько это представление обосновано: являются различные боги следствием определённого упадка, религиозного иссякания, или же наоборот человечество постепенно переходило от многобожия к единобожию. Этот спор, в настоящее время в определённой степени преодоленный, представлял два кризиса, одинаково ложных в той степени, в какой они оба предполагали постепенное однолинейное развитие всего человечества.[44] В действительности отношение единобожие-многобоя является не диахроническим, хронологическим отношением, отношением между двумя различными складами ума. Яхве является не падшим отцом, не завершением развития и не пережитком «мифических богов». Впрочем, и само определение «Бог», вышедшее из европейского язычества, подходит лишь отчасти: это Семьдесят толковников, чтобы быть понятыми греками и эллинизированными евреями, дали синайскому божеству YHWH(Яхве) Elohimимя (…) / deus, которое до того момента применялось только к языческим богам.

При всей своей полной оригинальности библейское единобожие возникло не в один день. Луази пишет: «Яхве становится богом Израиля только после и, если угодно, вследствие Исхода» (La religion d'Isral, chez 1'auteur, Ceffonds, 1908, 49). В действительности библейское единобожие представляет собой законченную систему только лишь в пророчествах пленной эпохи: в эпоху патриархов или Моисея оно от этого весьма далеко. Первые литературные памятники Библии относятся только лишь к десятому веку до нашей эры, то есть ко времен установления царской власти у евреев. «Яхвистский» документ иудейского происхождения был написан примерно в конце десятого столетия при Соломоне, «элохистский» (или «священнический») документ — около 800–750 гг. Слияние двух повествований осуществилось в эпоху реформ Ездры и Неемии.

В противоположность тому, что полагал Ренан, у евреев была мифология, от которой, как представляется, они избавлялись даже с крайним трудом. Повсюду в яхвистском повествовании заметны следы многобожия. Даже Книга Бытия начинается со множественного числа, Элохим, и многие из её элементов кажутся заимствованными из мифологий или космогонии Ближнего Востока («Поэма о Гильгамеше», месопотамские, вавилонские, шумерские, аккадские и др. повествования). Возможно, мы находим следы древних божеств или верований окружающих народов в «херувимах» (k'ruvim- слово, происходящее от аккадского karibu, «заступник») и «серафимах», о которых Библия говорит, что они охраняют Эдемский сад, поддерживают престол Яхве в видении Иезекииля и т. д. Предоставленные сами себе, евреи изображают божество в виде тельца (Исх. 32, 4; 3 Цар. 12, 28) — несомненно под влиянием определённых культов плодородия.

Основополагающее монотеистическое утверждение содержится в Книге Исхода, в которой Яхве говорит Моисею: «Ибо ты не должен поклоняться богу иному, кроме Господа; потому что имя Его — «ревнитель»; Он — Бог ревнитель. Не вступай в союз с жителями той земли, чтобы, когда они будут блудодействоватъ, вслед богов своих и приносить жертвы богам своим, не пригласили и тебя, и ты не вкусил бы жертвы их. И не бери из дочерей их жён сынам своим, дабы дочери их, блудодействуя вслед богов своих, не ввели и сынов твоих в блужение вслед богов своих» (34, 14–16). (По поводу «ревности» Яхве Ницше замечал: «Они считают себя бескорыстными в любви, потому что хотят выгод для другого существа, часто наперекор собственным выгодам. Но взамен они хотят владеть этим другим существом… Даже Бог не является тут исключением (…) Он становится ужасен, если ему не платят взаимностью» («Казус Вагнер»). Тем не менее, если в этих словах и утверждается несравнимость Яхве, в них не утверждается несуществование других богов. Именно по этой причине в случае с Моисеем многие авторы предпочитают говорить об «эмоциональном монотеизме» или «монолатрии». Как пишет Рафаэль Пате, яхвизм до завоевания Ханаана является «своего рода монолатрией, тяготеющей к этническому монотеизму» (op. cit., p. 39). Знаменитый стих Второзакония «Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть» (6, 4), который и сегодня остается началом схемы, истолковывается некоторыми как «Слушай, Израиль: Господь на есть Бог, один Господь». Другими словами эта формула «не отрицает решительным образом существования других богов. Она ограничивается запретом их культа. Она не выходит за рамки Первой заповеди. Как и эта заповедь, она ратует не за монотеизм, а за монолатрию» (Valentin Nikiprowetzky, Le monothisme thique et le specifit d’Isral, in V. Nikiprowetzky, d., De l’antijudaisme antique a l’antisemitisme contemporain, Presses universitaires de Lille, Villeneuve-Ascq, 1979, p. 31). Луази также поддерживает эту точку зрения и даже видит в «монолатрии» шаг назад по отношению к политеизму, связанный с гипертрофией «чувства национального тщеславия и религиозного фанатизма» (op. cit.). Синайское законодательство не представляется всем народам, оно является пока только лишь договором Завета, заключенным между Яхве и его людьми. Даже сам Яхве не отрицает существование других богов: он довольствуется проклятиями в их адрес. Да и вообще, каким образом он мог бы «ревновать» к тому, чего не существует? Не является ли сама его «ревность» доказательством существования других богов? Автор Второзакония провозглашает: «Господь, Бог ваш, есть Бог богов и Владыка владык» (10, 17). Подобные утверждения встречаются и в более поздних частях Библии: «Велик Бог наш, выше всех богов» (Пс 94, 3), Яхве «страшен паче всех богов» (Пс. 95, 4), он «превознесен над всеми богами» (Пс. 96, 9), он «истребит всех богов земли» (Соф. 2, 11) и т. д. Таким образом, в эпоху Моисея следует говорить не о подлинном монотеизме, а о монолатрии и генотеизме, то есть системе, при которой человек считает всемогущим только лишь того Бога, к которому обращает свои молитвы.

Только у Второ- и Девторо-Исайи (40–55) иудео-христианское единобожие обретает свою законченную форму. Один лишь Яхве является Богом: «Прежде Меня не было Бога, и после меня не будет. Я, Я Господь, и нет Спасителя кроме меня» (43, 10–11), «Нет кроме Меня; Я Господь, и нет иного» (45, 6). Прочие божества суть чистое небытие: «Вы — ничто, и дело ваше ничтожно; мерзость тот, кто избирает вас» (41, 24), «Вот, все они — ничто, ничтожны и дела их; ветер и пустота — истуканы их» (41, 29). Яхве — единственный бог (скорее чем один бог: «один» подразумевает конечность, а Яхве бесконечен). В этот момент движение достигает своего конца, и возможно, что это полное утверждение побудило редакторов Библии ретроспективным образом пересмотреть свою историю в смысле единственности. «Эта история, — пишет Жан-Луи Тристани, — слишком хорошо отвечает требованиям монотеистической эпопеи, чтобы быть честной. Идет ли речь об исходе Авраама из Ура Халдейского или исхода евреев из рабства под предводительством Моисея, эти повествования шиты нитками откровенной монотеистической черноты: единственный отец человеческого рода — Адам (моногенизм), а потом Ной, единственный основатель еврейского народа — Авраам, единственный законодатель — Моисей, единственный Бог — Яхве» (op. cit., p. 101).

После смерти Ездры Иудея оказывается в подчинении власти персов. Происходит определенное развитие иудейской религии под влиянием зороастрийского дуализма и множества новых богов. Дуализм Библии оказывается резко подчеркнутым. С одной стороны, в эту эпоху наиболее остро ставится вопрос о зле: Книга Иова, стремящаяся на него ответить, была отредактирована, по-видимому, между 300 и 250 гг. до н. э. С другой стороны, распространяется представление о том, что существуют демоны, злые духи. Более точные очертания придаются еврейской ангелологии и демонологии. Эти демоны вновь возникнут в дораввинистической литературе, а позднее а Аггаде (см.: David Goldstein, Jewish Folklore and Legend, Hamlyn, London, 1980). В Таргуме — арамейском переводе Библии — слова «козел» и «сатир» переведены как shedim, «демоны». В Пирке Авот, моралистическом трактате, включенном в Мишну, среди десяти предметов, созданных накануне первого шаббата, упоминаются mazzikin или «вредоносные духи». (Известно, что дуалистическая концепция оказалась в значительной степени усиленной в христианстве, которое, напротив, проявляло относительно укорененное благочестие по отношению к местным культам).

Единственность Яхве исключает любое сравнение, любое соперничество, притягивая посредством тропизма все стороны человеческой жизни. Признание этой единственности означает признание того, что ничто не может быть сравнено с Яхве или уподоблено ему, а значит ничто не может быть и предметом культа. Иудео-христианское единобожие утверждает себя религию без мифов, то есть как религию, лишённую того, до сего момента определяло религию. (Отсюда, возможно, обвинение в «атеизме», выдвигавшееся римлянами против евреев). Мифы отсылают к миру, они освящают мир. Но мир согласно Библии должен быть десакрализован. Природа более не должна быть «одушевлена»: боги должны перестать в обитать и давать в ней человеку преображённый образ его самого. Иудео-христианскому единобожию более всего противна приглушённая космическая религиозность, приглушённая религиозность вселенной. Именно поэтому Библия с такой строгостью осуждает «природную» магию — ту самую магию, которую, как мы видели, Один использует на последнем этапе основополагающей войны и возрождения которой иудео-христианское единобожие не перестаёт осуждать вплоть до времени процессов над ведьмами наряду с таким множеством «дьявольских» проявлений.[45] «Иудаизм не облагородил идолов — пишет Эммануэль Левинас, — он потребовал их разрушения. Подобно технике, он демистифицировал вселенную» (Difficile libert, op. cit., pp. 302–303), он «расколдовал мир» (ibid., p. 29). Переход от мифа — мифа, который не имеет необходимости сознавать себя как миф, — к логосу, как замечает Жан-Пьер Сиронно, уже представляет собой первую ступень разложения мифа постольку, поскольку он несёт в себе рационализацию и историзацию (…) Именно тогда миф начинает переживаться как выдумка, конечно же, красивая история, но лживая история. Отныне он является не способом познания, а предметом познания» (Retour du my the et jmaginaire socio-politique, inJ.-P. Sironneau, F. Bonardel, P.O. Sansonetti et al., Le retour du mythe, Presses universitaires de Grenoble, 1980, p. 28). Так начинается процесс десакрализации, расколдовывания (Entzauberung) мира, который через несколько столетий, после обмирщения религиозных идеологий, вскормит чистый рационализм, восприятие мира в виде чистого объекта, чистой механики, чистой материи без души и без богов, которую учёные, постепенно умертвят своим анализом, состоящим из сокращений и разделений. Entzauberungне остановился на полпути. С этой точки зрения рационализм «Века просвещения» является не антитезой библейского единобожия, а скорее его светской формой и неизбежным результатом. Как заметил Теодор В. Адорно (Sur la logique des sciences sociales, in T.W. Adorno, Karl R. Popper, Rolf Dahrendorf et al., De Vienne a Francfort. La querelle allemande des sciences sociales, Complexe, Bruxelles, 1979, p. 105), значительная — большая — часть социальных наук последовала по этому пути развития, на котором им предшествовал европейский Aufklaerung. И так вплоть до современных богословов с их намеренным разрывом с христианским волшебством Средних веков — волшебством, в значительной степени вдохновленным язычеством, и с их Entmythologisierung'oм, «демифологизацией», о которой Жан Брен заявил, что она представляет собой всего лишь «фетишизацию буквы, претендующую на извлечение чистого смысла текста» (Les nouveaux paganismes, in Communio, juillet-aout 1980).

Жесткость библейского закона является прямым следствием этого добровольного разрыва с бьющей фонтаном религиозностью мира, свойственной язычеству. Связь с миром была не упразднена, но преображена посредством застывшего ритуала, позволяющего примирить земное существование с отказом от соблазнов «мифологии». Евреи, как замечают Теодор В. Адорно и Макс Хоркхаймер, «не столько выкорчевали уподобление природе, сколько обратили его в ряд обязанностей в образе ритуала. Они сохранили его искупительную сторону, не впадая при этом в мифологию через посредство создающегося таким образом символизма» (La dialectique de la raisoi\| Gallimard, 1974, p. 195). Место греха таким образом сохранив лось, но сам грех был подавлен.

Параллельно редакторы Библии пришли к необходимости сформулировать своё учение о жертве. Здесь также можно заметить важную эволюцию. Библия описывает множество жертвоприношений. Но речь не идёт о том, чтобы видеть в них то, что видели древние: по сути своей радостный повод предложить богам предметы, которые, будучи по этому поводу извлечёнными из мирской области, становятся sacra, священными предметами. В первом веке нашей эры Саллюстий пишет: «Любое существо счастливо только тогда, когда достигает своего совершенства. А совершенство каждого состоит в ее единении со своей причиной. Поэтому мы просим в своих молитвах о соединении с богами посредством жертвоприношений». В Библии жертвоприношение чаще всего имеет искупительный смысл: это жертва за грех (hattat) или жертва в возмещение (asam). (После разрушения Храма искупительные жертвы перестали приноситься, и это является раскаянием с целью «прощения», которое за ним последует). Кроме того, Яхве очевидным образом не участвует в жертвоприношениях. Немыслимо, чтобы он пришёл и уселся, пусть даже и символически, за столом смертных, подобно языческим богам, которые посещают алтари и для которых накрывают стол. Так постепенно утверждается представление о том, что Яхве презирает «естественные» праздники и церемонии. Космическая религиозность ужасает его, потому что она несёт в себе представление о том, что жизнь никогда не умирает, что она бесконечно обновляется, что история может возрождаться, что существует вечная диалектическая взаимозависимость жизни и смерти, между началом и концом, между человеком и богами. Принесению в жертву вещей Яхве предпочитает превознесение всеобщих отвлечённых понятий: «мира», «правосудия» и «закона». Критика жертвоприношений особенно разработана у пророков, которые напрямую сталкиваются с реальностью язычества: «К чему Мне множество жертв ваших? говорит Господь. Я пресыщен всесожжениями овнов и туком откормленного скота» (Ис. 1, 11), «Я милости хочу, а не жертвы, и Боговедения более, нежели всесожжении» (Ос. 6, 6), «Ненавижу, отвергаю праздники ваши и не обоняю жертв во время торжественных собраний ваших. Если вознесёте Мне всесожжение и хлебное приношение, Я не приму их и не призрю на благодарственную жертву из тучных тельцов ваших. Удали от Меня шум песней твоих, ибо звуков гуслей твоих Я не буду слушать» (Ам. 5, 21–23). Таким образом, культ единственного бога, каковым является Яхве, влечёт за собой отрицание культа, потому что через служение своим богам люди испытывают соблазн служения самим себе.

Прочти все пророки с необыкновенной яростью обрушиваются на языческие культы. В любых формах религиозности мира они осуждают «идолопоклонство». Никакое определение не является достаточно сильным, чтобы заклеймить «нечистоту» чуждых нравов, в особенности тот вид «смешанного брака» на религиозном уровне, которым является синкретизм. Как Завет между Яхве и его народом несёт в себе символику брака, так и религиозная неверность, компромисс между внешними верования постоянно уподобляются «измене» и «блуду». Уже в Книге Исхода мы читаем, что другие народы, почитая иных богов, «блудодействуют» (34, 15). «Ты осквернила землю блудом твоим и лукавством твоим», — восклицает Иеремия (3, 2). У Исайи даже Иерусалим, «верная столица», становится «блудницею» (1, 21). То же выражение встречается у Осии вместе с метафорой «дети блуда» (2, 4), а также у Иезекииля. Подобные слова используются не случайно. Если мы примем предположение, высказанное, в частности, Раши, состоящее в расположении двумя рядами Десяти заповедей, то заповедь «Не сотвори себе кумира» оказывается напротив заповеди «Не прелюбы сотвори».

Целью ритуальных предписаний Пятикнижия во всей их множественности и обстоятельности является сохранить верных Яхве под защитой от «ханаанейских» влияний, установить различие, разделение между ними и язычниками. Как религия не должна быть заражена окружающими культами, так и те, кого она объединяет, должны избежать внешнего заражения. Следствием этой озабоченности является замыкание внутри закона. Согласно словам Бландин Барре-Кригель, еврейский народ «сохраняет свою самобытность только посредством строгости закона» (L'Etat et les esclaves. Reflexions pour l'histoire des Etats, Calmann-Lvy, 1979, p. 85). Этот путь также позволяет пресечь ассимиляцию — воспрепятствовать тому, что позднее получит название shukathagoy, подражание язычникам (goyim).

Библия относится с совершенно особым отвращением к смешиванию. Свято то, что отдельно; смешанное — нечисто (см.1 Неем. 13, 30). Запрещено ставить рядом скот разных пород, смешивать семена во время сеяния, ткать, смешивая шерсть лен, одевать одежду другого пола. По-видимому, множество пищевых запретов продиктованы той же озабоченностью. Речь идёт о соблюдении разделения, произведённого Яхве; речь идёт в особенности, в отношении человека, о том, чтобы не соединять и не преодолевать относительные противоположности, не присваивать себе способность преодоления и объединения, которая принадлежит одному лишь Яхве. Таким образом, осуждаются любые гибриды. Также с исключительной решительностью осуждаются смешанные браки, считающиеся предосудительными в соответствии с тем, что Леон Поляков именует «строгими распоряжениями Моисеева закона, направленными против гибридизации и смешивания» (De la Bible l'thnologie, in Critique, aout-septembre 1978). Смешанный брак также представляет собой компромисс, синергию и вследствие этого «измену» или же, во всяком случае, неверность, есть «блуд». В Книге Бытия именно вследствие нарушения подобного запрета — союза «сынов Божиих» с «дочерями человеческими» (6, 1–4) — Яхве «раскаивается» в том, что сотворил человечество и решает уничтожить его посредством Потопа. Из этого закона были многочисленные исключения, причем весьма значительные (Моисей, бежавший в чужую землю, женится на дочери священника Мадиамского, Давид является потомком моавитянки Руфи), но он никогда не перестаёт подтверждаться; его наиболее яростными защитниками станут пророки. Малахия видит в «мерзости» смешанных браков причину гнева Яхве (2, 10–12). В период преобразований Ездры смешанный брак становится почти что преступлением, «изменой» Яхве; имена «виновных» объявляются во всеуслышание (Ездр. 10, 18–44), а их браки расторгаются (9, 1-12). Первая часть исторических книг Библии заканчивается описанием» Неемией этого плачевного смешения: «Ещё в те дни я видел Иудеев, которые взяли себе жён из Азотянок, Аммонитянок и Моавитянок; и оттого сыновья их в половину говорят по-азотски, или языком других народов, и не умеют говорить по-иудейски. Я сделал за это выговор, и проклинал их, и некоторых из мужей бил, рвал у них волоса, и заклинал их Богом, чтобы они не отдавали дочерей своих за сыновей их, и не брали дочерей их за сыновей своих и за себя. Не из-за них ли, говорил я, грешил Соломон, царь Израилев? (…) И можно ли нам слышать о вас, что вы делаете всё сие великое зло, грешите пред Богом нашим, принимая в сожительство чужеземных жён?» (13, 23–27).

Таким образом, борьба против «идолопоклонства» является одним из центральных пунктов библейской мысли. От Пятикнижия и до Исайи и Иеремии она, возможно, представляет чаще всего повторяемую тему. Идолопоклонство является самим источником всего зла и любого морально порочного поведения (см.: Н.А. Wolfson, Philo, Harvard University Press, Cambridge, 1947, vol. 1, p. 16). Именно поэтому традиция помещает запрет на него на такую же высоту, что и культ самого Яхве, — иногда, возможно, даже выше. Так что же такое идолопоклонство? Это отправление кому-нибудь, человеку или богу, культа, должного одному только Яхве. Другими словами, это принятие в качестве абсолюта того, что согласно Библии имеет лишь относительную природу, или наоборот, что ещё раз подтверждает, что для человека идолопоклонство заключается по преимуществу в утверждении себя в качестве создателя смысла, свободного создавать самого себя, самостоятельного по отношению ко всему внешнему. Отсюда бесконечные христианские проклятия в адрес человеческого «тщеславия» — и призывы к «смирению». Человек должен занимать своё место, но ничего более; ему запрещено преодолевать себя. В подобных условиях идолопоклонство повсюду: имя «идолам» легион. Когда Павел приезжает в Афины, чтобы попытаться отвратить их народ от верований предков, он описывает этот город как «полный идолов» (Деян. 17, 16), среди этих «идолов» статуи божеств (17, 29), но также и «эпикурейские и стоические философы» (17, 18). Всё это не мешает Павлу заявить: «Афиняне! по всему вижу я, что вы как бы особенно набожны» (17, 22).[46]

Наиболее примечательно в библейском представлении «идолопоклонстве» то, что оно решительно запрещается даже тем, кто не верит в существование Яхве. Отказ от идолопоклонства занимает почётное место среди семи «ноевых» предписаний, которые, как считается, относятся ко всему человечеству (см.: Талмуд, Санхедрин 56а). И наоборот, традиция утверждает, что Яхве может по-настоящему чтиться только после того, как будет полностью уничтожено идолопоклонство. «Тот, кто отказывается от идолопоклонства, — говорится в Талмуде, — всё равно, что выполняет всю Тору» (Хуллин 5а). Итак, осуждается не атеизм, а идолопоклонство. Согласно Библии, лучше утверждать, что Бог не существует, чем служить «ложному богу». Яхве гневается на тех, кто пробуждает его ревность, больше, чем на тех, кто отрицает его существование. На основании этого представления развилось целое отрицательное богословие, утверждающее, что соблюдение «нет» в некоторых отношениях главенствует над соблюдением «да», богословие, которое обобщают взгляды ноахитов: в случае соблюдения положительных принципов необходимо, по крайней мере, соблюдать отрицательные заповеди. Утверждает даже, что первые были созданы для того, чтобы обеспечить блюдение вторых. Чрезвычайно примечательно то, что некоторые неомарксистские авторы восприняли ту же самую идеи перенеся библейские ценности в этот мир. «Для своего спасения, — пишет Эрих Фромм, — человечеству не обязательно поклоняться Богу. Всё, что ему нужно, это не богохульствовать и не поклоняться идолам» (Vous serez comme des dieu? Une interprtation radicale de l'Ancien Testament et de tradition, Complexe, Bruxelles, 1975, pp. 51–52). Подобное мнение можно найти у Эрнста Блоха и нескольких более поз них адептов «иудео-христианства без Бога». Когда «идолопоклонство» полностью исчезнет, вера в Яхве станет излишней. Цель будет достигнута. Человечество будет жить без Бога — но в соответствии с принципами Яхве. По всей видимости, именно таков смысл сегодняшней борьбы против «идолопоклонства»: поразить человека критической неспособностью, бессилием перед распространением библейских ценностей, нейтрализовать тех, кого невозможно убедить, — превратить их в «объективных союзников». Запрет на «идолопоклонство» есть не что иное, как обессиливающий миф.

Одно из имён Синая — Хорив — слово, чей корень несёт идею разрушения (язычества). Как представляется, любые средства хороши для сокрушения идолопоклонства: «Истребите все места, где народы, которыми вы овладеете, служили богам своим, на высоких горах, и на холмах, и под всяким ветвистым деревом. И разрушьте жертвенники их, и сокрушите столбы их, и сожгите огнём рощи их, и разбейте истуканы богов их, и истребите имя их от места того» (Втор. 12, 2–3). В древнюю эпоху в борьбе против идолопоклонства допускается убийство: «Если будет уговаривать тебя тайно брат твой, сын матери твоей, или сын твой, или дочь твоя, или жена на лоне твоем, или друг твой, который для тебя, как душа твоя, говоря: "пойдём и будем служить богам иным, которых не знал ты и отцы твои" (…) Убей его; твоя рука прежде всех должна быть на нём, чтоб убить его, а потом руки всего народа» (Втор. 13, 6, 9). Если целый город остаётся верным своим богам, тогда благочестивым долгом становится массовая резня: «Если это точная правда, что случилась мерзость сия среди тебя, порази жителей того города остриём меча, предай заклятию его и всё, что в нём (…) И да будет он вечно в развалинах, не должно никогда вновь созидать его» (Втор. 13, 15–17). Яхве также приказывает истребить хеттеев, аморреев, хананеев, ферезеев, евеев и иевусеев (Втор. 20, 17). Мы знаем, что христианство с рвением продолжило осуществлять эту программу в борьбе против постоянно возрождающегося европейского язычества, потому что «ставшие христианскими народы» в любой момент могут поддаться «языческим соблазнам, которые они несут в себе», как пишет с совершенно невольным Юмором монсеньер Жан-Мари Люстиже (Le Nouvel Observateur, 20 octobre 1980).

В чём причина этой ярости? В «ревности» Яхве? Несомненно. Но сама эта ревность является лишь знаком. Как мы уже сказали, Яхве единственен не только потому, что он один, но потому, что он является радикально другим. Язычник, служащий одному-единственному «идолу», не становится меньшим «идолопоклонником». Яхве не прощает «идолам» того, что они являются посредниками между человеком и миром, упраздняв расстояние между человеком и сущностью мира или же, крайней мере, провозглашают, что это расстояние не является непреодолимым. Связь, которую хочет порвать Яхве, это связь между человеком и Богом внутри сущности, чьими существа они оба являются, связь, посредством которой человек может при полной свободе подняться к тому, что выше него.

Очевидно, что осуждение «идолопоклонства» может показаться оправданным в эпоху, когда человек испытывает побуждение считать абсолютами категории, которые этого совершенно не стоят. Но эти категории предосудительны не в силу того, что они воспринимаются в качестве абсолютов, а скорее в силу того, что они этого совершенно не стоят. Мы готовы первыми осудить «идолопоклонство», которое унижает человека, которое разрушает и губит его. Но мы, напротив, восхваляем «идолопоклонство», то есть подлинную веру, которая возвышает его, при помощи которой он поднимается над собой утверждая себя в качестве меры всех вещей. «Поклоняясь идолу, человек поклоняется самому себе», — пишет Эрих Фромм (Vous serez comme des dieux, op. cit., p. 44). Эта формула справедлива, но не лишена двусмысленности. Скажем проще, что почитая богов человек почитает свою способность жить в симбиозе с ними, что он почитает свою способность посредством свободной воли, стремящейся к власти сравниться с выбранными им для себя образцами.


Примечания:



4

4) О месте античности в творчестве и мысли Монтерлана см.: Pierre Duroisin. (Montherlant et l’Antiquit, these de doctoral, universit de Liege, 1979).



44

Представление о первобытном единобожии продолжает поддерживаться сегодня дня некоторыми адептами «Традиции». См. на этот счёт: Occhiali. Monothisme «paganisme», in Totalit, novembre-dcembre 1979, pp. 12–19.



45

В иудейской литературе можно найти множество текстов, посвящённых тому, каким образом необходимо различать религию и магию (см.: Jos Faut, Magic and] Monotheism, in Midstream, August-September, 1980, pp. 54–57). Известно также, что некоторые талмудические тексты (Санхедрин 43b) оспаривают мессианизм Иисуса, изображая его «магом». Эта точка зрения была развита в недавнее время с использованием небезынтересных аргументов Мортоном Смитом (Jes us the Maeician. Harper & Row, New York. 1978).



46

В определённых ультраортодоксальных еврейских кругах нееврейский гость не имеет права во время приёма открыть бутылку вина. Этот обычай (которому не соответствует никакое ритуальное предписание) объясняют тем, что в древности существовал языческий обычай совершать возлияния вина богам, вследствие чего, с целью избежать любой «нечистоты», употребление вина, к которому прикасался «язычник», было запрещено (см.: Jewish Chronicle, August 15. 1980).





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх