XXI

Восторженная радость охватила христиан при вести об освобождении первосвятителей. Это был яркий луч света во мраке их существования. Такая чудесная помощь Божья, такое посрамление Антихриста, подняли дух гонимых. Все понимали, что Антиох ответит безудержными репрессиями, но спасение первосвятителей служило для всех доказательством, что если Богу угодно сохранить человека, то ничего не достигнут все силы адские. И вот повсюду заслышалась молитва. Большие скопления верующих давно стали невозможны, но по отдельным жилищам собирались кучки христиан и служили благодарственные молебны. Более многочисленные собрания допускала погребная церковь епископа Августина, доселе избежавшая разгрома. Там теперь шли ежедневные службы. Но церковь привлекала не одним богослужением, она была местом, где узнавали новости о гонениях, о судьбе родных и близких, а иногда и о радостных событиях, как теперь о спасении Патриарха и Папы.

Развалины, произведенные землетрясением в день воскресения Ильи и Эноха, постепенно исчезали в более оживленных частях города.

Но значительное пространство продолжало оставаться царством мертвых руин, и здесь-то высились полуобрушенные стены громадного дома, подвал которого епископ Августин облюбовал для своего тайного xpама. В погреб входили через подземную галерею, и когда двери ее были заперты, — из глубины подвала наружу не достигало ни звука. Случайный прохожий не мог и догадаться, что под его ногами гонимые поклонники Христа воспевают Ему горячую хвалу. Бедна и убога была обстановка этого убежища веры. Обстоятельства не позволяли украшать его, чтобы шумом работ не выдать его существования. На голых стенах кое-где висело несколько небольших икон, у которых теплились лампады. С восточной стороны был отгорожен занавесками алтарь, в котором покрытый пеленою стол, с походным антиминсом,[34] служил престолом, другой — жертвенником. Около алтаря виднелись две невысокие хоругви, аналой и стол с крестом, вечно уставленный свечами в поминовение убиенных и замученных. Впрочем, восковые свечи добывались с трудом, так как их производство было воспрещено, и они изготовлялись домашним способом, по преимуществу в сирийских убежищах. В полумраке этой катакомбы, где едва различались фигуры молящихся, алтарь светился разноцветными лампадами, как маяк, указывающий путь спасения.

С неделю после бегства первосвятигелей в храме стояли и сидели несколько десятков богомольцев. Они тихо разговаривали между собой. Некоторые подкрепляли силы просфорами и стаканом красного вина. Служба уже отошла, но епископ ожидал посыльного от Патриарха, и народ не расходился. Разговоры касались большею частью обысков и арестов. Полиция свирепствовала по городу, врываясь даже в жилища не христиан, которых, впрочем, оставляли в покое, если обыск не обнаруживал ничего подозрительного. Христиан же большей частью выдавали иконы. Найдя их, полиция арестовывала поголовно всех обитателей квартиры. Такое несчастье как раз произошло в эту ночь с семьей каменщика Франца. Нагрянула полиция, нашла иконы и спросила, зачем здесь эти возмутительные изображения?

— Я христианин, — отвечал Франц.

— А, христианин! Тащи их всех.

Жена с дочерью успели выскочить и теперь плакали в уголке церкви.

— Остались мы бесприютные, негде голову преклонить.

Соболезнующий народ окружил их. Епископ принес из алтаря несколько просвир и красного вина.

— Подкрепитесь-ка, Бронислава, — сказал он. — Да не плачьте преждевременно. Бесприютными не останетесь. Я вас сегодня же вывезу за город…

Тут раздался условный стук в двери, и сторож ввел дюжего парня, растрепанного, с красными ссадинами на лице. Бронислава бросилась к нему — это был их старший сын:

— Откуда ты? А где же отец?

— У Господа Бога…

Бедная женщина упала в обморок. Когда ее привели в чувство, Ян, сын, рассказал, что их с отцом повели двое полицейских и всю дорогу ругали и колотили. Особенно доставалось старику. Ян не выдержал: «Не троньте его; веди в полицию, а бить не смеешь». — Не смею?! Ах ты, щенок. Да я его убью, как собаку». И он рубнул его наотмашь тесаком. Франц упал, обливаясь кровью, а Ян бросился на полицейских, свалил одного ударом в висок, а другого начал душить. Тот захрипел. Ян кинулся к отцу. Он лежал мертвый. Тесак перерубил ему шейные артерии. Опомнившись, полицейские схватили было Яна, но сильный парень разметал их и убежал. Куда девался его брат, он не знает. Мальчик куда-то отбился по дороге.

— Он, конечно, прибежит куда-нибудь к знакомым. Тогда сейчас же приводите его. Нужно их отправить всех, — распорядился епископ.

В дверях опять послышался стук. Вошли Юсуф, Валентин и статный молодец, неизвестный богомольцам. Это был фон Вальде.

— Братья, сейчас узнаем новости. Что ты привез, Юсуф?

— Письмо святейшего Патриарха, и другое святейшего Папы Римского.

Августин просмотрел письма.

— Кто у нас тут римско-католики, — спросил он.

Выступили семья Франца и еще два-три человека.

— Вот, братья, оба святителя извещают, что Святейший Папа Римский поставил в священники отца Игнатия Вальде, бывшего тамплиера. Епископа Викентия нет с нами, так вручаю вам нового пастыря.

Отец Игнатий сказал несколько слов своему маленькому стаду и передал ему благословение Святого Отца, а епископ Августин сообщил всем подробности о спасении обоих первосвятителей. Фон Вальде прибавил многое и от себя как участника в освобождении их и очевидца их жизни в Сирии. Патриарх Василий прислал также послание свое, которое было тут же прочитано. Он рассказывал о мучениях, которым подвергся, и увещевал всех быть твердыми, чтобы достойно встретить близкое пришествие Спасителя. Народ оживился и повеселел, слушая все эти сообщения. Всех порадовали также рассказы Юсуфа, о. Вальде и Валентина о спокойной жизни в сирийских убежищах, куда рассчитывали перебраться и многие из присутствующих.

После этого пора была и расходиться. Это требовало немало времени, потому что выходить толпой было нельзя. Да еще не кончились и дела. Нужно было подвести счеты нуждающимся в помощи, больным и т. п., и распределить, кто о ком может лучше позаботиться. Несколько человек нужно было отправить за город, в том числе семью Франца.

Только покончив со всем этим, епископ дал народу благословение расходиться, а сам присел потолковать с Валентином.

— Что еще скажешь мне, — спросил он.

Валентин рассказал, что члены кружка, покончив освобождение первосвятителей, — занимаются остальными намеченными ими делами. Яни Клефт, конечно, весь пылает мыслью об убийстве Антиоха, другие вербуют людей для восстания. Все это, конечно, не касается епископа. Но от старца Иоанна он привез просьбу, нельзя ли усилить сбор продовольствия для убежищ и — отправлять беглецов не исключительно в Сирию. Старец заготовил немало убежищ по разным странам, и в них повсюду живут также благополучно и спокойно.

— Вот, Вам, Владыка, список этих мест, — сказал Валентин.

— Хорошо, будем пользоваться и ими, — отвечал Августин. — Постараюсь собирать побольше и продовольствия. Только ведь теперь все и повсюду оскудели. У самого Антиоха не лучше. Наболтал он на весь мир, что ему подчинена природа, а она не желает ему служить. То засуха, то наводнение, то жар, то холод, и все не вовремя. Хочет Господь, чтобы люди поняли свое безумие, увидели бы, что не Антиох с Люцифером распоряжаются силами природы. Да их ничем не вразумишь… А нас, авось, пропитает Господь… Но расскажите же подробнее, как там поправляются наши мученики-первосвятители?

Валентин обрисовал их жизнь: тихая, спокойная; она действует на них, как целительный бальзам. Но чем больше они поправляются, тем больше сокрушаются, что оторваны от своих паств. Это уже теперь, через несколько дней после тюрьмы. Вряд ли их можно долго удержать в убежищах, а между тем, считается, что им необходимо подольше там пожить, потому что оба крайне истощены. Он просил старца Иоанна не выпускать их без медицинского осмотра.

— А знаете, Владыка, какой любопытный разговор был у меня со старцем о нашем Человекобоге? Он его называет безумным, то есть просто в смысле сумасшествия….

— Как же так, — с удивлением спросил Августин. — Да ведь его все считают гением…

— Это одно другому не мешает. Я как медик, как психиатр был заинтересован отзывом старца, и представьте — совершенно согласен с ним. Только, конечно, старец бросил лишь краткое замечание, а я его продумал как медик.

— И каково же Ваше заключение? Выходит, что его должно признать невменяемым, не ответственным?

— Напротив, вполне вменяем и ответственен: старая медицина страшно раздувала понятие о невменяемости, потому что отрицала самостоятельность личности. Но теперь так уже нельзя смотреть. Сумасшествие, то есть упрочившееся ненормальное состояние ума, состоит в том, что человек теряет сознание реальности; соотношение сил и предметов представляется ему не таково, как оно есть в действительности. Вменяемость при этом определяется причинами, которые привели человека в это состояние иллюзии. Если причина зависит от чего-либо внешнего, подавляющего мозг или разбивающего его составные части, как, например, при прогрессивном параличе и т. п., то человек становится невменяемым. Но если сам, по каким-либо собственным побуждениям, переставляет аппараты своего материального или духовного восприятия так, что они показывают все бытие в извращенном виде, то он ответственен за результаты. Любопытно, что в Св. Писании грех часто является последствием безумия… Таков именно случай Антиоха. Ему были даны огромные силы восприятия и ума. Все планы бытия ему доступны и он имеет все способы проверять свои восприятия. И как же он этим воспользовался? Он так изуродовал свои аппараты восприятия, что возомнил себя сильнее Бога, поставил задачей жизни свергнуть его и стать на его место. При малейшей искре здравого смысла ясно, что это идея безумного, сумасшедшего, но идея греховная, порожденная беспредельным желанием величия. Он и теперь мог бы излечиться от своего безумия, если бы захотел. Даже при горазда менее остром уме легко понять, что быть господином вселенной может быть только ее создатель или устроитель, а он знает, что он — ни то и не другое. Но он сам не хочет потерять иллюзию, которая его прельщает, не хочет допустить себя к сознанию реальности, потому что тогда он увидит себя существом сравнительно очень малым. А он хочет быть непременно выше всех. Он, вероятно, в глубине души относится ревниво даже к своему Люциферу, психология которого совершенно такая же. Антиох является высшей степенью развития давно назревавшей духовной болезни человечества, которое не хочет быть под властью Бога, хочет управлять собою самостоятельно. Но Антиох понял, что это возможно только в том случае, если человек станет на место Бога во всей вселенной; отсюда выросла его беспримерная mania grandiosa,[35] которую Люцифер, конечно, постарался возможно сильнее раздуть… В результате — духовно выродившееся человечество идет к концу мира под руководительством вождя, — которому, в нормальное время, было бы одно достойное место — в доме душевно больных.

— Да, — заметил Августин, — это, пожалуй, похоже на правду… Однако все уже разошлись. Пора и нам. Идем тушить лампады, — а потом — хотите ночевать у меня? Потолкуем еще на досуге.

Через несколько минут они вышли, а храм погрузился в безмолвную тишину и непроглядную тьму.


Примечания:



3

То есть члены Филадельфийской Церкви, о которой Тихомиров подробнее писал в «Апокалипсическом учении»…



34

Антиминс (греч. «вместопрестолие») — четырехугольный плат, на котором происходит освящение Св. Даров.



35

Мания величия — (лат.).





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх