Глава 8

1912 год

50-летний, юбилей артистки Малого театра Г. Н. Федотовой. — Губернское земское собрание. — Акт в Лицее цесаревича Николая. — Кончина графа Д. А. Милютина. — Первый запрос в Думе о Распутине. — Уход Ф. В. Шлиппе, назначение Г. Г. Языкова. — Депутация муниципалитета г. Парижа в Москве. — Инцидент со мной в Петербурге. — Организация "Дня белой ромашки". — Приезд герцога Мекленбург-Шверинского Иоганна с супругой герцогиней Елизаветой. — Фельдшерский съезд. — Совет по делам местного хозяйства. — Уход Н. П. Зуева и назначение С. П. Белецкого директором Департамента полиции. — Назначение графа Татищева начальником Главного управления по делам печати. — Высочайший проезд через Москву. — Дело П. Г. Курлова в I Департаменте Государственного Совета. — Гибель "Титаника". — Приезд В. Н. Коковцова в Москву. — Приезд министра юстиции И. Г. Щегловитова. — Освящение храма в честь Покрова при Марфо-Мариинской обители. — Кончина Н. К. фон Вендриха. — Ленские события. — Уход помощника военного министра Поливанова. — Дело о розыске похищенной в Казани чудотворной иконе Божьей Матери Казанской. — Кончина датского короля. — Освящение нового здания почтамта в Москве. — Высочайший приезд в Москву и освящение памятника Александру III. — Высочайший выход в Успенский собор. — Посещение дворянского института. — Освящение памятника императору Александру III. — Поднесение иконы наследнику цесаревичу и обед волостным старшинам. — Парадный обед. — 31 мая, прием депутаций. — Открытие Музея изящных искусств. — Отъезд императрицы Марии Федоровны. — Назначение наследника цесаревича шефом Киевского полка. — Отъезд генерала Экка из Москвы. — Перелет Дыбовского Севастополь-Петербург. Прилет в Москву. — Отъезд мой в Петербург на празднование 25-летия со дня вступления Государя императора на службу в Преображенский полк. — Кончина Ф. В. Дубасова. — Открытие и освящение памятника М. Д. Скобелеву. — Поездка моя в Тарусу. — Перевезение праха героя 12 года генерала Неверовского из Галле и погребение в Бородине. — Кончина барона Бильдерлинга. — Открытие и освящение памятника царю-освободителю в Бородине. — Лесные пожары в губернии. — Приезд Пуанкаре — премьер-министра Франции.

Встретив Новый год в Курской губернии, я к 6 января вернулся в Москву и принял участие в Крещенском параде и в крестном ходе из Успенского собора на Москву-реку.

8 января в Малом театре происходило чествование маститой артистки Г. Н. Федотовой по случаю 50-летия ее славного служения искусству в стенах Малого театра. Более пятидесяти лет назад молоденькая воспитанница Московского театрального училища Гликерия Николаевна Позднякова, как рассказывали ее современники, во время одного из гаданий на Новый год, написала: "Дай Бог мне быть хорошей актрисой". И она не только сделалась хорошей актрисой, а стала знаменитостью; с первых же шагов своих в театральном училище она была признана лучшей по классным успехам и по способностям к сцене, а 8 января 1862 г., на 16-м году своей жизни она в бенефис своего учителя, Н. В. Самарина, уже дебютировала на сцене Малого театра в пьесе Боборыкина "Ребенок", вызвав среди публики взрывы восторга.

В 1863 г. она вышла замуж за А. Ф. Федотова, только что поступившего на сцену, а в следующем году у нее родился сын, которого она обожала и который, к ее неутешному горю, скончался так преждевременно в расцвете сил и таланта (см. мои воспоминания за 1909 г.). Ранний брак не отдалил ее от сцены, и в течение первых 10 лет ее имя, приобретшее уже заслуженную славу, не сходило с афиши. Когда Островский написал пьесу "Василиса Мелентьева", то главную роль он вручил Г. Н. Федотовой.

Я увидал Г. Н. Федотову в первый раз в 1892 г., когда она в день своего бенефиса выступила в пьесе Ибсена "Северные богатыри". Посещая затем часто Малый театр, я перевидал ее во всех пьесах ее разнообразного репертуара. Ее игра доставляла всегда большое наслаждение и поднимала настроение редкой задушевностью и искренностью.

Вся Москва, любившая Малый театр и десятки лет его посещавшая, собралась чествовать маститую юбиляршу, которая после семилетнего отсутствия своего вследствие тяжкой болезни впервые решилась выступить в день своего юбилея.

Спектакль начался картинами из хроники Островского "Дмитрий Самозванец и Василий Шуйский", она участвовала во второй картине, в сцене встречи Самозванца с царицей-матерью. Как только поднялся занавес, все находившиеся в зрительном зале поднялись как один человек; гром долго не смолкавших аплодисментов приветствовал дорогую артистку, которая, приподнявшись с кресла, низко кланялась публике. А по окончании действия началось чествование. В центре сцены, боковые кулисы которой были раздвинуты до последней степени, в кресле за столом сидела Г. Н. Федотова. Направо и налево от нее стояли артисты и артистки Малого театра и многочисленные депутации.

Первым выступил А. И. Южин и блестяще произнес следующую речь: "Многочтимая Гликерия Николаевна. Малый театр переживает сегодня один из знаменитых дней своего существования, он празднует вместе со всем обществом полувековую деятельность одной из немногих величественных сил русского театра, являющейся не только его украшением, но и основой его значения, его просветительной работы и, наконец, его славы. Вы были воплотительницей целого ряда чарующих образов драматической поэзии. Последовательным переходом от Офелии через Катерину и Беатриче, Клеопатру и леди Макбет и целым рядом шекспировских ролей вы закончили этот великий цикл матерью Кориолана и сковали величественную, сверкавшую творчеством, цепь образов гениального драматурга. И нет европейского классика, в творения коего вы не внесли бы всего, что может драматическому поэту дать сценический художник. Катерина Островского была одним из первых ваших созданий, и последняя пьеса его "Не от мира сего" прошла с вами же в роли Ксении Кочуевой, а в промежутке двадцати трех лет вашей работы, совпавших с его работой, опять драгоценные звенья чудной цепи: Василиса и Лидия, Тугина и Кручинина. От Грибоедова до Льва Толстого русские классики видели в вас свою воплотительницу. Опять блестящая цепь из родных алмазов русских драматических поэтов. Вы "Ребенком" начали ваше проникновение в душу современной вам русской женщины. И как многогранно, как изумительно разнообразно вы отразили ее во всей полноте ее переживаний в творчестве современных русских писателей на протяжении почти полувека.

В трудной работе, выпавшей на долю русского актера, над пьесами современного европейского репертуара вам принадлежит одно из первейших мест. Некоторые писатели, старавшиеся изменить старинные формы, в вас, Гликерия Николаевна, нашли неожиданную и верную союзницу. В первый раз в Москве в ваш бенефис раздались речи Ибсена в "Северных богатырях". И первый поклон от Малого театра той артистке, которая из всех данных ей Богом талантов ни одного не зарыла в землю. Второй поклон — одному из крупнейших членов нашей труппы, преемственно хранившему и хранящему благоговение к этим подмосткам, смотрящему на дело артиста как на торжественное служение родной земле.

И мы знаем, что из всех здесь сегодня вас окружающих товарищей по делу вряд ли найдется хотя бы один, который не работал бы с вами у вас дома после спектакля, десятки раз повторяя одну и ту же сцену, добиваясь решить труднейшие задачи творчества. Трудная это была, но и радостная работа, не забудет ее Малый театр никогда. И теперь, сохранив весь блеск и силу вашего ума и таланта, всю глубину вашей любви и веры в театр, но оторванная внешними злыми условиями вашего недуга от непосредственного участия в нашем деле, вы неутомимо продолжаете работать с каждым молодым дарованием нашей сцены, не отказывая никому в вашей бесценной помощи — ни начинающему актеру, ни вашим старым товарищам.

Да, наш второй поклон доблестному члену нашего театра, его слуге, его украшению, все, без тени преувеличения, все — и дух, и тело отдавшего ему, и ему одному.

Ваш недуг — это почетные раны бесстрашно отдавшей всю свою жизнь на большое и светлое дело. И им — этим ранам — третий и низкий поклон от Малого театра".

Гром аплодисментов огласил зал. После Южина выступила M. H. Ермолова и очень трогательно, с особенной задушевностью, произнесла следующие слова: "А теперь не от имени нашего театра, от нас, ваших товарищей, примите горячий братский привет. Вы опять среди нас, на этих подмостках, в нашей работе. Вы по-прежнему сильны духом и внутренней мощью, по-прежнему блещут ваши глаза, звучит по-прежнему ваш голос. Мы верим, что и те внешние причины, которые мешают вам теперь быть среди нас постоянно, уступят нашему страстному желанию видеть вас в деятельной активной работе. Мы жаждем и ждем вашего возвращения. Нам нужно ваше дорогое участие, ваша любовь к нам, ваша поддержка в тяжелые минуты. И нам светлее и легче были бы труды и борьба вместе с вами. Мы ждем вас, дорогой, испытанный, любимый и любящий друг".

После этого О. А. Правдин прочел депешу от Н. И. Гучкова от имени Москвы, а К. Н. Рыбаков — от старейшей бывшей артистки Малого театра П. А. Рыкаловой. Этот привет, по-видимому, страшно взволновал Гликерию Николаевну, напомнив ей старые далекие годы.

Затем выступил П. Д. Боборыкин от Общества любителей российской словесности и окончил свою речь словами: "По праву вы были достойной питомицей Щепкина, были верны традициям его. Честь вам и слава". В ответ на это растроганная юбилярша передала ему, как автору первой пьесы, в которой она дебютировала 50 лет назад, венок с надписью: "8 января 1862 г. ("Ребенок"), воспитанница Позднякова — 8 января 1912 г., Гликерия Федотова".

После этого следовал ряд депутаций от различных театров, обществ, Московского университета, адрес которого прочел H. M. Падарин и который кончался словами, что Московский университет преклоняется перед неувядаемой славой и перед неоценимыми заслугами гениальной художницы русской сцены.

От состоявшегося под моим председательством Попечительства о народной трезвости, которое было тесно связано с Малым театром благодаря драматическим спектаклям в Народном доме, в которых принимали участие артисты Малого театра, выступил мой товарищ по должности Н. К. фон Вендрих, так как я как военный не счел себя вправе официально выступить на сцене театра, и потому я приветствовал Гликерию Николаевну после, когда она после чествования перешла в директорскую ложу.

Под конец приветствий вызвало бурю аплодисментов появление на сцене С. И. Мамонтова, который, выступая от имени московской публики, просил Гликерию Николаевну принять пожертвование на учреждение стипендии ее имени и имени ее покойного сына при филологическом факультете Московского университета.

По окончании всех приветствий юбилярша взволнованным, но твердым голосом, низко поклонившись, произнесла: "Потрясенная, растроганная тем вниманием, которым я окружена сейчас, приношу свою душевную и безграничную благодарность всем почтившим меня; благодарю и вас, моих дорогих товарищей; да пошлет вам Бог сил для неустанного служения тому делу, которому мы служим и в которое все мы безгранично верим". Ее слова вызвали аплодисменты, обратившиеся в грандиозную манифестацию. Занавес несколько раз то опускался, то поднимался.


9 января открылось очередное губернское земское собрание под председательством губернского предводителя А. Д. Самарина. Открывая собрание, я обратился к гласным со следующим словом, посвященным памяти Н. Ф. Рихтера: "Открывая настоящее губернское земское очередное собрание, я считаю своим нравственным долгом выразить перед вами, господа губернские гласные, мое чувство глубочайшего сожаления о кончине незабвенного Николая Федоровича. Эта потеря огромная и трудно заменимая как для московского земства, так и для всей земской России, так и для правительства. Большой ум, твердая воля, колоссальная работоспособность и выдающееся знание земского дела выдвинули покойного Николая Федоровича не только в первые ряды земских деятелей, в тесном смысле этого слова, но, скажу без преувеличений, и в ряды заметных государственных деятелей, опытностью которого во многих случаях пользовались правительственные сферы и к мнению которого прислушивались. Не останавливаясь на заслугах покойного перед лицом земства, которые известны вам лучше, чем мне, я скажу, что лично я как начальник губернии питаю особенно благодарную память к Николаю Федоровичу, советом и помощью сделавшего для меня легким трудное ведение сложного земского дела и с большим тактом умевшего всегда согласовать трудно примиримые подчас требования формальностей закона с современными условиями жизни. Почтим же благодарною памятью дорогого Николая Федоровича, всю свою жизнь и все силы посвятившего земской работе. Объявляю настоящее губернское земское собрание открытым".

Когда я уехал из собрания и гласные заняли свои места, то исправляющий должность председателя губернской земской управы А. Е. Грузинов обратился к собранию с речью: "Скорбным словом приходится начинать настоящее губернское земское собрание. Скончался Николай Федорович Рихтер. Земство понесло невознаградимую потерю. Утрата слишком свежа, и горечь разлуки слишком близка нам, чтобы мы могли в данную минуту подводить итоги его многообразной и плодотворной деятельности. Одно можно сказать, что ушел большой человек, обладавший колоссальным опытом самых разнообразных познаний и поразительной трудоспособности. Ушел человек, с беззаветным самоотвержением посвятивший земскому делу всю свою жизнь до самой последней минуты своего существования. Ушел великий труженик, равного которому вряд ли найти. Ушел, быть может, именно потому, что слишком много сил отдавал любимому делу. Губернская управа просит почтить память Николая Федоровича Рихтера вставанием".

Все встали. Грузинов продолжал: "Между экстренной сессией и текущей скончался бывший председатель Московского губернского земского собрания, в течение долгих лет с честью занимавший эту должность, князь Петр Николаевич Трубецкой. Мы все помним характерную фигуру Петра Николаевича, помним его умелое председательствование и то благодушное отношение, которое зачастую вело к благополучному разрешению острых вопросов, возникавших в собрании. Губернская управа просит почтить вставанием память почившего".

Все встали. Вслед за тем почтили вставанием память скончавшихся М. М. Фирсова, С. Н. Коншина и Г. И. Кристи, после чего А. Е. Грузинов доложил собранию доклад управы об увековечении памяти Рихтера помещением его портрета в управе, постановкой памятника на его могиле и принятии на средства земства расходов по его похоронам. Собрание единогласно приняло это предложение и для разработки всех вопросов избрало комиссию в составе А. Д. Самарина, графа П. С. Шереметева, графа Ф. А. Уварова, Г. Б. Месснера, М. М. Щепкина, П. А. Пузыревского, Н. И. Гучкова, А. И. Геннерта и В. П. Ярыгина. Затем перешли в другой зал, где была отслужена панихида по почившим земским деятелям. По окончании панихиды, когда гласные опять заняли свои места, председатель собрания А. Д. Самарин обратился к гласным со следующей речью:

"Значение Николая Федоровича как земского работника и общественного деятеля очерчено было только что розданным докладом и словами, сказанными в начале собрания А. Е. Грузиновым. Я, как председатель губернского земского собрания, который естественно близко стоял к работе Николая Федоровича, в особенности в течение земских собраний, считаю своим нравственным долгом почтить его память именно здесь, в этом зале, где почти 40 лет он неустанно работал на пользу земского дела. Я думаю, что память о таком человеке несомненно должна сохраниться в истории земства не только московского, но и земств всей России, и думаю, что его неустанная работа и преданность земскому делу должны послужить поучительным примером для всех работников на этом деле. Сейчас мы приняли предложение о помещении портрета Николая Федоровича в губернской земской управе. Тем самым мы сохраним для будущих поколений всем нам знакомый характерный облик, столь хорошо нам памятный. Но для человечества вообще, чтобы сохранить память о Николае Федоровиче, этого недостаточно; его имя нужно связать навсегда с живым земским делом и притом с таким, которое отвечало бы самым насущным потребностям жизни населения губернии. Конечно, в настоящее время невозможно, мне кажется, обсуждать то или другое предложение, которое могло бы быть сделано по этому поводу, и я не думаю сам от себя вносить какое-либо предложение, но полагал бы, что земскому собранию следовало бы избрать в настоящем заседании комиссию в небольшом составе, например, в составе 5 лиц, для того чтобы разработать этот вопрос и в течение этой же сессии представить свои соображения, которые собрание разрешило бы в настоящей же сессии".

Собрание присоединилось к предложению Самарина и затем перешло к очередным докладам; собрание продолжалось до февраля месяца, никаких особенно страстных дебатов не было, оно носило чисто деловой характер и успело рассмотреть все сметные доклады, а также несколько других.

13 января под моим председательством состоялся торжественный годичный акт в Лицее цесаревича Николая. На акте присутствовало много приглашенных — командующий войсками генерал Плеве, учебное начальство, бывшие питомцы лицея, представители дворянства, профессора и т. д. По открытии заседания директор лицея профессор Гуляев доложил краткий отчет о состоянии лицея в минувший год, назвав его счастливым и сообщив, что 3 июня 1911 г. окончившие курс воспитанники университетского отделения с директором во главе имели счастие представиться Государю императору в Петергофе, причем его величество изволил осчастливить их следующими словами, которые начертаны на мраморной доске в зале лицея: "Мне доставило большое удовольствие, господа, видеть в первый раз у себя выпуск воспитанников московского лицея. Я хочу выразить вам мою благодарность за ваше отличное поведение и успехи в науках, но особенно за ваше примерное поведение в те страдные годы, которые переживала Россия. Выражаю в вашем лице благодарность воспитавшему вас заведению. Желаю успеха в вашей жизни и предстоящей вам службе".

Звуки гимна и громкое "ура" были ответом на эти слова. По окончании заседания я объявил воспитанникам, что освобождаю их от занятий на три дня, что вызвало с их стороны взрыв восторга.

25 января в Симеизе, своем крымском имении, скончался фельдмаршал граф Д. А. Милютин — последний гигант эпохи великой реформы. Русский народ и русское общество, прощаясь навсегда с верным сподвижником Александра II, никогда не забудут светлого, благородного образа престарелого фельдмаршала, имя которого было всегда окружено всеобщим уважением.

Граф Милютин скончался на 94-м году своей жизни, заболев острым воспалением легких. Жена его, страшно встревоженная опасной болезнью графа, не отходила от его постели, пока окончательно сама не ослабла и, почувствовав себя дурно, внезапно тихо скончалась. Это было 23 января, за два дня до кончины мужа; старушке был 91 год. От графа скрыли кончину его жены, сказав ему, что она заболела и слегла; это его, по-видимому, очень мучило, и он все время очень тревожился и справлялся о ней до последней минуты своей жизни. Так одновременно отошли в другой мир два друга, прожившие последние 30 лет безотлучно вместе, душа в душу, не выезжая из своего родного Симеиза. Графиня за 10 лет до своей кончины лишилась зрения, но это не мешало ей интересоваться всем; специальные лектрисы читали ей массу книг, а письма под ее диктовку писали ее дочери, княгиня Шаховская и княгиня Долгорукая.

31 января, в 10 с половиной часов вечера с экстренным поездом Московско-Курской ж.-д. тела усопших прибыли в Москву. На вокзале к приходу поезда собралось все военное начальство с командующим войсками генералом Плеве во главе, прибыли и градоначальник, и я, и представители города. На платформе выставлен был почетный караул от 2-го гренадерского Ростовского полка с хором музыки. Под звуки "Коль славен" были вынесены оба гроба и перенесены в парадные комнаты вокзала, задрапированные черным сукном и украшенные целым лесом мирт и лавровых деревьев. Гробы, усыпанные цветами, были поставлены на катафалки, а у гроба фельдмаршала встало почетное дежурство и знаменщик Ростовского полка со знаменем. Вокруг на подушках разложены были ордена покойного и среди них золотой фельдмаршальский жезл, усыпанный бриллиантами.

После панихиды все разъехались, чтобы вернуться к утру для участия в перевезении тел; остались только почетный караул и дежурство. На другой день, 1 февраля, состоялось перевезение тел почивших для погребения в Ново-Девичьем монастыре. С раннего утра к гробу стали стекаться и начальство, и депутации. В это время в Москве находилась французская депутация от г. Парижа во главе с президентом парижского муниципалитета г. Ф. Русселем — они тоже явились на вокзал поклониться праху престарелого фельдмаршала. Первый венок из белых лилий и ландышей возложен был генерал-адъютантом бароном Мейендорфом от Государя императора, затем генерал Степанов возложил крест из живых цветов от великой княгини Елизаветы Федоровны, после чего Ф. Руссель — свой венок от Парижа с французскими национальными лентами; далее следовало множество других венков. По возложении венков и отслужении литии гробы были вынесены; гроб фельдмаршала установлен был на лафет 1-й батареи 2-й гренадерской Артиллерийской бригады, гроб графини — на катафалк.

За гробом шло высшее военное начальство, родные, депутации и пр., затем следовали: 1-й гусарский Сумской полк и 1-я гренадерская Артиллерийская бригада. Впереди несли ордена и фельдмаршальский жезл. Толпы народа стояли по пути, другие сопровождали процессию. Хоры музыки попеременно играли похоронный марш. Около университета, почетным членом которого состоял почивший фельдмаршал, была отслужена лития.

По прибытии процессии к Ново-Девичьему монастырю гробы были сняты с лафета и катафалка, и под пение "Святый Боже" и звуки "Коль славен" процессия направилась к приготовленным могилам. Тут произошло нечто совершенно неожиданное: когда стали опускать останки почивших, то оказалось, что могилы были сделаны недостаточного размера и гробы в них не помещались. Произошло это вследствие того, что обе могилы были приготовлены распоряжением покойного графа лет 10 тому назад, когда хоронили его сына; сделаны были они солидно, обложены кирпичом и цементированы, так что для расширения могил требовалось немало времени. Пришлось перенести тела усопших в церковь и отложить погребение. При этом мне пришлось выдержать большой спор с монахинями и духовенством, которые не соглашались поставить тело графини, как лютеранки, в церковь. Мои указания, что стояли же они рядом в православном храме, когда их венчали, оказали свое действие, и они, наконец, согласились. Погребение состоялось 3 февраля уже при скромной обстановке.


25 января в Думу поступил запрос о Распутине, вследствие появившегося о нем письма в № 19 "Голоса Москвы"1 от 24 января под заглавием "Голос православного мирянина", за подписью редактора-издателя "Религиозно-философской библиотеки" М. Новоселова. Номера этой газеты были конфискованы, так как перед тем от редакторов газет были взяты подписки, что они о Распутине ничего печатать не будут. В этом последнем распоряжении некоторые члены Думы и усмотрели незакономерность по отношению к печати и предъявили запрос, который, по рассмотрении его Думой, большинством голосов против одного голоса барона Н. Г. Черкасова и был принят и признан спешным.

Это был очень неосторожный шаг Государственной Думы; первый раз законодательная палата затронула в своем запросе интимную сторону жизни царской семьи и этим невольно заронила в сердцах некоторых кругов России тень недоверия, неуважения к монарху. Надо удивляться, как Председатель Думы М. В. Родзянко, принадлежа к центру, не учел этого и не принял со своей стороны должных мер, чтобы предотвратить это нежелательное явление. С запросом ничего не вышло, результата никакого не было, но внесших запрос это и не интересовало — то, чего им надо было, было сделано. Газеты разнесли по всем уголкам России факт запроса Государственной Думы о Распутине, и вокруг его имени стали громоздиться всевозможные легенды и грязные инсинуации, зачастую далеко не соответствующие истине и дискредитирующие Престол.

Высшие правительственные сферы также оказались несостоятельными в этом болезненном для России и для всех любящих свою Родину вопросе, некоторые по малодушию, другие по непониманию серьезности положения. Таким образом, "Распутиниада" росла, захватывая все большие и большие круги.


28 января, к моему большому сожалению, Ф. В. Шлиппе получил новое назначение в Петербург на должность вице-директора в Министерстве земледелия. Таким образом, Московская губернская землеустроительная комиссия лишилась своего непременного члена, который был убежденным вдохновителем реформы по введению единоличных хозяйств в губернии, который так блестяще проводил ее и своими знаниями, опытом и поразительной тактичностью поставил землеустроительное дело в Московской губернии на неизмеримую высоту.

Радуясь за него и поздравляя министерство с приобретением такого образованного, талантливого и прекрасного сотрудника, я глубоко скорбел, что принужден был с ним расстаться. На его место, по моему ходатайству, назначен был лучший и способнейший из непременных членов уездных землеустроительных комиссий Г. Г. Языков, который ревностно продолжал политику Ф. В. Шлиппе и, к моему большому удовлетворению, сумел поддержать землеустроительное дело губернии на той же высоте; но таланта Шлиппе у него не было.

30 января в Москву приехала депутация от парижского муниципалитета во главе с президентом муниципалитета Ф. Русселем. Это был ответный визит московскому городскому самоуправлению.

Французская колония во главе с французским генеральным консулом графом де Ла Валикур устроила по этому случаю банкет в "Эрмитаже". Обед носил интимный характер, помимо французов приглашено было очень немного гостей, среди них был городской голова Н. И. Гучков и я. Все залы ресторана красиво были убраны растениями. Стол, накрытый на 80 приборов, утопал в цветах. Все было устроено красиво, изящно, как умеют это делать французы. Обед прошел очень оживленно. Первый тост за Государя императора провозгласил граф де ла Валикур, затем Гучков — за Президента Республики, а я — за французскую колонию. Последний тост был за дорогих гостей, провозглашенный председателем французской колонии, моим большим другом, П. К. Жиро.

С банкета все отправились в городскую думу, где городское управление устроило блестящий раут. Малый думский зал был красиво убран русскими и французскими флагами и гербами, в центре, на столе, стояла освещенная электричеством громадная глыба льда с крюшоном. Кабинет городского головы был обращен в зимний сад.

Во время раута городской голова Н. И. Гучков, передавая Ф. Русселю подарок от города Москвы — художественный ларец в древнерусском стиле, обратился к французским гостям со следующей речью на французском языке: "Городское общественное управление древней столицы России — Москвы, принимая у себя сегодня представителей муниципалитета Парижа, чудной столицы и гордости Франции, выражает им чувства самой глубокой симпатии. Москва — сердце России, Москва, которая во все времена являлась верной выразительницей всего того, что чувствовала вся Россия, в данный момент, исполняя возложенную на нее историческую задачу перед дружественной дорогой Францией, шлет свой привет и привет всей России. Да будет этот момент еще одним ярким доказательством этой неразрывной и прочной дружественной связи, которая существует между двумя великими народами — французами и русскими. Да будет эта связь между ними прочнейшим залогом не только их собственного благополучия, но и благополучия всего мира".

Ф. Руссель отвечал: "Я был чрезвычайно тронут простотой и сердечностью приема, который нам оказан с первого момента прибытия нашего в Москву. Здесь поднесен Парижу чудный дар, в котором выразилось искусство ваших художников. Я не знаю, чем мне более гордиться в данный момент — тем ли, что я являюсь представителем Парижа, или тем, что меня так сердечно принимают в Москве. Я должен отдать предпочтение, по-видимому, второму моменту. Муниципалитет Парижа уже хранит одну реликвию из России — от Кронштадта. Теперь мы получаем другую, с изображением Георгия Победоносца, поражающего дракона, и с двуглавым орлом, парящим над гербом Москвы. Ваза Кронштадта имеет политическое значение, как эмблема союза двух наций. Этот же новый дар знаменует интимный союз двух городов, имеющий первенствующее значение в обеих странах. Интимная дружба между этими двумя городами является залогом дружбы двух великих наций — России и Франции".

Гимн и "Марсельеза", чередовавшиеся между собой и повторенные несколько раз, были ответом на речь Русселя. Затем состоялся небольшой концерт при участии хоров Императорской русской оперы, а также и малороссийского и цыганского, кончившийся балетным отделением с характерными танцами. Все чувствовали себя очень непринужденно, в воздухе царила атмосфера искренности и горячей симпатии к французам, которые привлекали к себе своим изяществом и экспансивностью.

1 февраля в 5 часов дня у градоначальника в честь французов состоялся чай, а затем у городского головы — прощальный обед. Прямо с обеда французские гости проехали на вокзал и отбыли из Москвы.

В первых числах февраля я ездил по делам службы в Петербург, где со мной случился следующий инцидент. Проезжая на таксомоторе по площади Мариинского театра, мой шофер наскочил на сани извозчика, в результате чего у него оказалась сломанной оглобля; выйдя тотчас из мотора и убедившись, что несчастий с людьми не было, я спросил извозчика, что стоит оглобля, и уплатил ему ее стоимость. Извозчик был удовлетворен, казалось бы, инцидент исчерпан, тем более, что я передал городовому мою визитную карточку с адресом, а номера автомобиля и извозчика были известны. Но не в пример ретивый городовой предложил нам всем отправиться в участок для составления протокола. Я, конечно, подчинился, и вот все мы явились в 3-й участок Казанской части. Пристава в участке не оказалось, за ним послали, мне предложили в общей приемной стул, на котором я и просидел с полчаса до прихода пристава. Когда он пришел, составили протокол, и меня отпустили. Меня этот инцидент позабавил и дал мне лишний случай убедиться, как инструкции, на основании коих, как оказалось, городовой поступил правильно, страдают отсутствием самой элементарной логики. Я говорил по этому поводу с градоначальником Драчевским, но тот со мной не согласился.

8 февраля секция по борьбе с туберкулезом Московского отдела высочайше утвержденного Русского общества охранения народного здравия обсуждала вопрос об организации "Дня белой ромашки". Был избран комитет под председательством моей сестры Е. Ф. Джунковской; товарищами председателя избраны были А. А. Бахрушин и Л. Н. Княжевич, казначеем — И. Д. Морозов и секретарем — Д. Б. Егоров. Комитет привлек к работе многочисленную армию сотрудников, весь город был разделен на районы. Обратился комитет и ко мне за разрешением организовать "День белой ромашки" в различных местах Московского и смежных с ним уездов. Я, конечно, с радостью пошел навстречу этому доброму делу и отдал распоряжение по полиции об оказании полнейшего содействия организаторам этого дела, а в самый "День белой ромашки" — продавцам цветка. "Днем белой ромашки" было назначено 20 апреля, успех превысил ожидания, и сбор в размере 156 000 руб. оказал секции значительную помощь. Надо отдать справедливость — все слои населения единодушно откликнулись на призыв комитета, каждый счел своим долгом внести свою лепту в пользу несчастных больных туберкулезом.

9 февраля в Москву из Петербурга прибыл владетельный герцог Мекленбург-Шверинский Иоганн с супругой герцогиней Елизаветой в сопровождении лиц свиты. Приезд их считался неофициальным, цель — осмотр Троице-Сергиевой лавры, 10 февраля, на другой день их приезда, в экстренном поезде они и отправились в сопровождении меня. Герцог и герцогиня проявили огромный интерес ко всем достопримечательностям лавры и расспрашивали обо всем. Мне приходилось давать все нужные объяснения, хотя среди монахов и был один, владевший хорошо французским языком. Они отслужили молебен у раки преподобного Сергия, прикладывались к мощам, затем осматривали ризницу, покои митрополита, трапезную, проехали на лошадях к Черниговской Божьей Матери и в Вифанию. Они очень подкупали своей любознательностью и большим сочувствием и благоговением, которые они проявили к древним русским святыням.

По окончании осмотра святынь я предложил им проехать в мастерские кустарей Сергиева Посада. Они пришли в восторг от виденного, особенно интересовались они научным музеем, где наглядно можно было видеть постепенную работу кустарных игрушек. Накупив много русских кустарных вещей и игрушек, они отбыли в Москву. В 8 часов вечера они обедали у меня и в тот же день выехали в Петербург. Приехав к обеду, герцог любезно передал мне футляр с орденскими знаками ордена Льва I степени.


В феврале месяце назначен был в Москве разрешенный министром внутренних дел съезд фельдшеров и акушерок. Узнав, что в означенном съезде хочет принять участие земский фельдшерский персонал, я, не считая это законным, обратился с циркулярным предложением к губернской и уездным земским управам о недопустимости участия земского фельдшерско-акушерского персонала на съезде. Съезд был крайне озадачен таким моим запрещением, тем более, что, как оказалось, он более всего надеялся на участие именно огромного состава земских служащих. По этому поводу у меня была депутация, но я категорически заявил ей, что изменить свое распоряжение не могу, так как общество фельдшеров и фельдшериц, устраивавших съезд, зарегистрировано было в порядке Временных правил 4 марта 1906 г. 2, 9 статья коих запрещает участие в таком обществе лицам, состоящим на службе в правительственных учреждениях, а Сенат, кроме того, подкрепил эту статью разъяснением, что это относится и к земским служащим.

В феврале месяце я был приглашен министром внутренних дел принять участие в занятиях весенней сессии Общего присутствия Совета по делам местного хозяйства, назначенной к открытию 14 февраля. К этому дню я прибыл в Петербург. В эту сессию был внесен ряд законопроектов, среди них особенного внимания заслуживали: жилищный устав, устав попечения о народной трезвости, о земских оценках, о новых правилах взаимного страхования и санитарный устав.

Эта сессия была первая после кончины незабвенного Петра Аркадьевича Столыпина, по инициативе коего были организованы совещания при Совете по делам местного хозяйства, и поэтому, естественно, что все собравшиеся невольно чувствовали в душе отсутствие вдохновителя работы дорогого Петра Аркадьевича. Председатель — министр внутренних дел сенатор А. А. Макаров при открытии этой сессии обратился к членам Совета. […]

Засим барон В. В. Меллер-Закомельский, по уполномочию членов Совета, просил сенатора А. А. Макарова повергнуть к стопам его императорского величества Государя императора их верноподданнические чувства, а гофмейстер В. А. Драшусов выразил желание членов Совета отслужить панихиду об упокоении душ умерших статс-секретаря П. А. Столыпина и бывших членов Совета Н. Ф. Рихтера и С. Н. Межакова-Каютова.

В удовлетворение этих просьб сенатор А. А. Макаров огласил проект телеграммы на высочайшее имя и сообщил, что предположенная панихида будет отслужена на следующий день в десять с половиной утра в церкви Министерства внутренних дел. Передав после этого председательствование заступающему место председателя товарищу министра в должности гофмейстера А. Н. Харузину, сенатор А. А. Макаров объявил перерыв заседания.

По возобновлении заседания А. Н. Харузин предложил для предварительной разработки законопроектов разбиться на три комиссии. Согласно этому предложению члены Совета, по заявленному каждым желанию, образовали три комиссии в нижеследующем составе: I. Комиссия строительно-страховая и по проекту Положения о справочном отделе под председательством барона В. В. Меллер-Закомельского. II. Комиссия врачебно-санитарная под председательством С. А. Бекетова. III. Комиссия попечения о народной трезвости, в которую вошел я, под председательством Ю. Б. Шидловского. После выборов комиссий заседание было закрыто.

На следующий день все собрались в церковь Министерства внутренних дел на панихиду, после которой приступили к занятиям. Занятия шли успешно, но отсутствие П. А. Столыпина на заседаниях Общего присутствия и С. Е. Крыжановского, назначенного государственным секретарем, сильно отражалось; не чувствовалось того подъема настроения, того оживленного обмена мнениями, которыми отличались прежние сессии, а А. Н. Харузин вел заседания без должной энергии, слишком по-чиновничьи. Занятия продолжались до 4 марта включительно. Состав Общего присутствия был приблизительно такой же, как и прежних присутствий, только представители ведомств были другие, и среди губернаторов тоже были перемены. В Петербурге губернатором был граф Адлерберг, значительно уступавший своему предшественнику А. Д. Зиновьеву и в знаниях, и в опыте. Затем был харьковский губернатор М. К. Катеринич, уже немолодой, дельный, но как-то не отдававший себе отчета в современном положении дел, несколько отставший, но со взглядами очень честными. Н. А. Маклаков — черниговский губернатор, человек безусловно чистый и порядочный, но по молодости своей несколько опрометчивый. На заседаниях этой сессии я сошелся с ним очень близко и подружился с ним, и когда он в высказываемых им мнениях по молодости иногда слишком горячился, то я его сдерживал. Из остальных губернаторов впервые появился на заседаниях Совета А. Н. Хвостов, нижегородский губернатор. Это был тип совершенно отрицательный, и я от него сторонился. Он очень плохо себя поставил в Нижнем и вел себя по отношению крайних правых партий не как губернатор, а как член их партии, был бестактен и окружал себя самыми недостойными и сомнительными личностями. Для Совета это не было приобретение, кроме вреда делу он своим присутствием ничего не принес.

Переходя затем к законопроектам, рассмотренным в сессии, то все они подвергались сравнительно малым изменениям и дополнениям. В проекте "Положения о взаимном земском страховании" определенно указывалось на то, что взаимное земское страхование имеет целью не только возмещение владельцам убытков, причиненных пожаром в застрахованных имуществах, но и принятие противопожарных мер, на которые, кроме запасного страхового капитала, допускалось расходование, до известных пределов, и текущих страховых средств. Затем проектом, как и уже действующим законом, предусматривались три вида страхования: обязательное, дополнительное и добровольное, но в правилах каждого из этих видов страхования вводились некоторые изменения. Так, по обязательному страхованию губернским земским собраниям предоставлялось право исключать из сего вида страхования некоторые категории строений, представлявшиеся для земств опасными или нежелательными рисками. Далее, заключение дополнительного, сверх окладной нормы, страхования строений, подлежавших обязательному страхованию, ставилось в зависимость от желания владельца и согласия на то подлежащего земства. Наконец, по добровольному страхованию проект предоставлял губернским земским собраниям значительную свободу в установлении видов и категорий имуществ, территорий и лиц, на которых распространялся означенный вид страхования, а также по установлению условий заключения и прекращения страхования. Кроме того, по проекту предусматривалось учреждение страховой агентуры с более широкими полномочиями по ведению страхового дела. Комиссия одобрила основные положения проекта и лишь по отдельным статьям внесла некоторые изменения и дополнения.

В связи с этим законопроектом был рассмотрен проект правил о строении в сельских местностях. Главные отличия от действовавшего тогда закона состояли в том, что проект придавал распланированию селений значение обязательной земской повинности, в то же время составление планов зависело от усмотрения земств. Такую постановку дела следовало считать значительным улучшением, ввиду того, что уездные земские управы, на обязанности которых лежало составление планов, материально не были заинтересованы в сокращении опустошительности сельских пожаров, чего нельзя было сказать про губернские земства, в ведении которых находилось земское взаимное страхование. Наконец, проект предоставлял органам, ведавшим строительную часть, право останавливать неправильное возведение построек, а постройки, возведенные с нарушением строительных правил, приравнивались к угрожающим и подлежавшим соответственному исправлению или сломке.

Предложения строительно-страховой комиссии разошлись с основными положениями проекта по двум принципиальным вопросам. Во-первых, по статье 20 проекта, обязывавшей земские собрания определить срок, в течение которого все селения губернии должны быть распланированы, причем постановления земских собраний по сему предмету подлежали утверждению министра внутренних дел. Комиссия, признавая в принципе обязательность для земств составления планов, находила нецелесообразным установление для этого какого-либо срока и не усматривала необходимости в представлении на утверждение министерства постановлений земских собраний по сему вопросу.

Во-вторых, по статье 28, допускавшей обращение усадебной земли под улицы, площади и переулки не иначе, как с согласия владельцев этих усадеб, комиссия признала возможным, в исключительных случаях, допускать и принудительное отчуждение усадебных земель в целях урегулирования селений. Против последнего, т. е. допущения принудительного отчуждения, члены присутствия — председатель Казанской губернской земской управы Н. А. Мельников и Тверской — В. Ф. Гаслер и Н. А. Маклаков горячо возражали. Я присоединился к ним и еще 6 членов присутствия, и мы все подали по сему поводу следующее особое мнение:

"Отсутствие планов не является единственной причиной опустошительности пожаров в селениях. Различные бытовые особенности, употребление горючего материала для устройства крыш и т. п. являются условиями не менее благоприятными для этой опустошительности. Нельзя забывать, что наш государственный строй зиждется на принципе неприкосновенности собственности, и по действующему законодательству принудительное отчуждение допускается при наличии особенно важных государственных и общественных надобностей. Поэтому было бы весьма рискованным прибегать к этой мере при осуществлении какого-либо переулка или площади в селении, т. е. в случаях сравнительно мелочных, и приучать население к мысли, что всякое неудобство, возникающее из-за этого, может быть всякий раз устранено принудительным отчуждением этой собственности. Ввиду этого редакция проекта министерства, по нашему мнению, более правильна".

По законопроекту о мерах санитарной охраны воздуха, воды и почвы комиссия единогласно признала выдвинутые законопроектом задачи отвечающими давно назревшей [необходимости] пополнить пробелы действовавшего санитарного законодательства и определенно указать обязанности, которые лежат по охранению народного здравия на правительственных и общественных учреждениях. Сущность законопроекта, в принятой комиссией редакции, заключалась в том, что законом предполагалось возлагать на общественные учреждения, на началах общественности, заботы по проведению санитарных мер по охранению воздуха, воды и почвы, с отнесением расходов на те общины, которые были заинтересованы в проведении этих мероприятий, при том условии, что в случае недостаточности средств у общин на помощь последним пришли бы земские кассы, а затем и средства Государственного казначейства. При этом главнейшее возражение по существу законопроекта сводилось к вопросу о том, будет ли для земства посильно оказание пособия недостаточным общинам, причем указывалось на вытекавшую отсюда необходимость фиксации участия государства в расходах по осуществлению требований закона; кроме того возражения касались предоставляемого общественным учреждениям права свободного распоряжения частной собственностью в видах охраны источников водоснабжения.

По законопроекту о справочном отделе Общее присутствие присоединилось к мнению комиссии и признало, что справочный отдел своею деятельностью не только вполне оправдал возлагавшиеся на него надежды при его учреждении, но и успел уже стяжать общие симпатии в среде земских и городских деятелей, имевших неоднократно случаи на практике убедиться в полезной деятельности отдела. Общее присутствие, признав единогласно предположенное преобразование справочного отдела из учреждения временного в постоянное своевременным, в целях, главным образом, упрочить дальнейшее его существование и развитие в удовлетворение действительным потребностям на местах по получению из центральных учреждений сведений по делам справочного характера, приняло без изменения правила проекта Положения о справочном отделе.

По законопроекту Устава о попечении о народной трезвости: по рассмотрении положений Государственного Совета, которые легли в основу законопроекта, были внесены только три существенных изменения: во-первых, принята обязательность уездных земских и городских комиссий попечения о народной трезвости; во-вторых, признано необходимым, чтобы отпускаемые из казны средства на борьбу с пьянством ассигновывались не в сметном порядке, а в виде ежегодного известного процента с дохода от казенной винной монополии, с тем чтобы лишь потребные на ту же надобность дополнительные суммы испрашивались в сметном порядке; наконец, в-третьих, проектированные на случай явного бездействия земских и городских учреждений в деле попечения о трезвости особые временные комитеты, как нарушающие идею самоуправления, были признаны излишними.

На роль же правительства в деле борьбы с народным пьянством определились две точки зрения: большинство комиссии считало, что на обязанности правительства лежал лишь отпуск средств местным органам попечения о народной трезвости и поверка отчетности по израсходованию этих средств. Соответственно с этим комиссией были исключены те статьи проекта, которые предоставляли правительству фактическое участие в деле попечения о народной трезвости, устанавливающие право министра внутренних дел преподавать местным органам руководящие указания в этом деле. При такой постановке попечение о народной трезвости приравнивалось бы к тем отраслям местного хозяйства, в которых земские и городские учреждения являлись вполне самостоятельными. Однако такой взгляд нельзя было признать правильным в виду того, что такая самостоятельность предоставлялась самоуправлениям далеко не во всех отраслях местного хозяйства: в деле народного образования, например, на земских и городских учреждениях лежали лишь чисто хозяйственные функции, руководство же и распоряжение этим делом по существу возложены были на правительственные органы. Поэтому меньшинство комиссии полагало, что и в деле попечения о народной трезвости правительство не может быть устранено от фактического участия в самом ведении этого дела.

Накануне окончания сессии все члены Общего присутствия были приняты Государем императором в Зимнем дворце, причем его величество очень мило беседовал с некоторыми земскими и городскими деятелями и, отпуская нас, выразил нам признательность за наши труды. В память этого приема по высочайшему повелению всем членам присутствия были разосланы фотографические снимки Государя императора с печатью министра двора и с соответствующей надписью.


25 февраля директор Департамента полиции Н. П. Зуев был назначен сенатором, а его место занял С. П. Белецкий; такого рода замена была неудачна, Белецкий был на месте как вице-директор, но на самостоятельную роль и столь ответственную должность его отнюдь нельзя было назначать. Я еще вернусь к нему, когда буду писать мои воспоминания по должности товарища министра, и потому теперь распространяться не буду. Вице-директорами назначены были Кафафов и Виссарионов, первый из них — по заведованию личным составом — был на месте, но второй совершенно не подходил к занимаемой должности, он своими отрицательными качествами дополнял Белецкого, но был менее вредным. Я о нем тоже буду говорить ниже, когда служебные дела меня столкнут с ним.

14 марта саратовский губернатор граф С. С. Татищев назначен был начальником Главного управления по делам печати. Как губернатор это был весьма толковый, знающий, отличался большим тактом и умеренностью, отлично управлял такой сложной и трудной губернией, каковой была Саратовская, держал себя самостоятельно и с большим достоинством, несмотря на свою молодость. Ему было всего 39 лет, когда он получил назначение на пост начальника Главного управления по делам печати. В этой должности, которая совершенно была не по нем, он ничем себя не проявил, так как дело было для него чуждое, не по его характеру, но и на этой должности он держал себя с тем же неизменным благородством, которое было отличительной чертой его характера и которое передавалось невольно и его подчиненным.

В ночь на 16 марта через Москву и Московскую губернию проследовал императорский поезд с их величествами и августейшей семьей, направляясь в Севастополь. Поезд имел десятиминутную остановку в 12 часов 25 минут ночи у платформы императорского павильона.

20 марта в I Департаменте Государственного Совета рассматривалось дело о П. Г. Курлове, статском советнике Веригине, полковнике Спиридовиче и подполковнике Кулябко. Председательствовал А. А. Сабуров, заключения давали министр юстиции И. Г. Щегловитов и товарищ министра внутренних дел И. М. Золотарев. Результатом этого совещания было представление на высочайшее усмотрение о предании их всех суду по обвинению в превышении власти и бездействии, повлекших за собой убийство Председателя Совета Министров во время парадного спектакля в киевском городском театре 1 сентября 1911 г.

Государь император на всеподданнейшем докладе I Департамента Государственного Совета положил резолюцию: "Дело генерала Курлова, полковника Спиридовича и статского советника Веригина оставить без последствий".


2 апреля телеграф принес потрясающее известие о гибели океанского парохода "Титаника" в открытом океане. Идя в Нью-Йорк, пароход этот наткнулся на ледяную глыбу, 1 апреля, в 11 часов 40 минут вечера. Ночь была холодная, при звездном ясном небе, море тихое. В 2 часа ночи пароход пошел ко дну. Из 330 пассажиров I класса спаслось 210, II класса из 320 — 125 и из 700 палубных спаслось всего 200, из 940 человек команды спаслось только 210. Капитан Смит, по отзывам спасшихся, действовал геройски, он до последней минуты распоряжался спасением людей, не покидая поста. Когда вода достигла верхней палубы, он выстрелил себе в рот и упал в море.

Эта катастрофа вызвала во всем мире содрогание и всеобщее сочувствие, во всех странах оказались родные, оплакивавшие своих погибших.


3 апреля в Москву прибыл Председатель Совета Министров В. Н. Коковцов и остановился в Национальной гостинице {Имеется в виду гостиница "Националь" на углу Тверской улицы и улицы Охотный Ряд.}. Первый день Коковцов посвятил учреждениям финансового ведомства, во второй день своего пребывания, утром, принимал депутации от московского губернского земства во главе с А. Е. Грузиновым и от московского дворянства с А. Д. Самариным во главе.

На заявление представителей земства, что правительственный законопроект по местному самоуправлению их не совсем удовлетворяет, так как в нем на нужды земства недостаточно обращено внимания, В. Н. Коковцов сказал, что этот законопроект еще не окончательно разработан и что он признает необходимым облегчить положение промышленности предоставлением земствам права облагать [сборами] лишь фабричную недвижимость — фабричные здания, что же касается фабричных машин, то он против их обложения. Он заявил при этом, что русская промышленность и так уже достаточно несет платежей в земскую кассу, сама получая от земства не так уже много. "Но, конечно, — прибавил Коковцов, — потери земства, как последствие этого, должны быть возмещены". Он полагал, что земству должна быть предоставлена большая доля участия в промысловом обложении, а кроме того, те огромные суммы, которые ожидались от 6 % обложения недвижимых имуществ, могли бы быть, в известной степени, уступлены земствам. После приема депутаций Коковцов со своим секретарем Дориаком и адъютантом Офросимовым завтракали у меня. К завтраку я пригласил также градоначальника Адрианова, А. Д. Самарина, управлявшего казенной палатой Н. П. Кутлера, вице-губернатора Устинова и управлявшего моей канцелярией С. В. Степанова.

В день отъезда Коковцова был обед у городского головы Н. И. Гучкова. Обед был очень парадный, нарядный, приглашены были гласные Московской городской думы А. Л. Катуар, А. И. Геннерт, И. В. Вишняков, С. П. Патрикеев, М. Б. Живаго, Г. А. Крестовников, барон А. Л. Кноп, Н. И. Прохоров, представители военного ведомства, генералы Зуев и Экк, заведовавший дворцовой частью князь Одоевский-Маслов, А. Д. Самарин, товарищ городского головы В. Д. Брянский, управлявшие казенной палатой и Государственным банком Кутлер и Светлицкий, почт-директор В. Б. Похвиснев, А. И. Гучков, Н. П. Шубинский, Адрианов с женой и я с сестрой.

После обеда снимались группой в большой зале уютного старинного боткинского дома, где жил Гучков. В этот же вечер Коковцов уехал. Как он терял при сравнении со Столыпиным, — это был очень корректный, аккуратный петербургский чиновник, безусловно умный, но и только.

5 апреля в Москву прибыл министр юстиции И. Г. Щегловитов для осмотра судебных установлений, Межевой канцелярии и тюрем. В первый день своего приезда он осматривал судебные установления и знакомился с делами Межевой канцелярии. Второй день он посвятил осмотру тюрем и посетил тюремную инспекцию. Во время осмотра Бутырской тюрьмы присутствовал при отправке партии ссыльно-каторжан на Амурскую ж. д.; всем виденным, к моему большому удовлетворению, он остался очень доволен. Завтракал он в этот день у меня, я пригласил еще управлявшего тогда Межевой частью милейшего Н. Д. Чаплина, приехавшего вместе с министром, прокуроров — палаты А. В. Степанова и окружного суда В. А. Брюн де Сент-Ипполита, А. А. Адрианова, А. Д. Самарина, тюремного инспектора А. А. Захарова и управлявшего моей канцелярией С. В. Степанова.

Вечером был обед у А. В. Степанова, к которому были приглашены высшие чины судебного ведомства и я. Обед носил совершенно интимный характер, без всякой официальности. Прямо с обеда Щегловитов проехал на вокзал для отбытия в Ливадию. Он производил странное впечатление своей манерой говорить со всеми заискивающим тоном, он хотел нравиться, но это ему не удавалось, оставался какой-то осадок.


8 апреля при торжественной обстановке совершено было освящение нового храма в честь Покрова Пресвятой Богородицы при Марфо-Мариинской обители. Освящал митрополит Владимир, после чего он отслужил обедню и молебствие в сослужении епископов Анастасия и архимандрита Чудова монастыря Арсения и местного духовенства. Присутствовала настоятельница обители великая княгиня Елизавета Федоровна со всеми сестрами обители; среди приглашенных находились депутации от полков — Черниговского гусарского и Киевского гренадерского.

Храм этот был воздвигнут в парке Марфо-Мариинской обители по планам академика А. В. Щусева в старинном псковско-новгородском стиле. Он был хорошо виден с Большой Ордынки сквозь скромные деревянные ворота в древнерусском стиле. Внутри храм был расписан академиком М. В. Нестеровым, им же написаны были и иконы в иконостасе. Все они написаны с какой-то необыкновенной душевной чистотой, которая проглядывает в каждом штрихе; чувствуешь, как делаешься лучше и чище, смотря на них. Особенное впечатление производит "Святая Русь", которая невольно возбуждает столько дум и столько самых светлых мыслей.

Храм как снаружи, так и внутри поражает своей скромностью, простотой, цельностью. Все соответствует одно другому — и утварь, и одежды, и иконостас, и вся скульптура — все в одном стиле, все дополняет одно другое. Над центральной частью храма возвышается одна большая глава, а две меньших — над звонницами и еще одна, малая, рядом с большой, над ризницей.

Очень трогательно описано впечатление от храма в книжке, посвященной этому дню духовником Марфо-Мариинской обители протоиереем Митрофаном Серебрянским 3. Приведу некоторые его слова: "Как ясно здесь выражена древнерусская мысль: не разбрасываться. Да, древняя Русь не рассеивалась: ее все думы, вся любовь были сосредоточены только вокруг Господа Христа, пришедшего в двух естествах от Святыя Девы для вечного спасения людей. Вера и любовь ко Христу, самая нежная любовь к Богоматери с дерзновенной надеждой на ее ходатайство перед Сыном за немощи и грехи людей — вот чувства, которые наполняли все существо древнерусского человека. Они проникали во всю его личную внутреннюю жизнь; они были центром воспитания и жизни его семьи; они же были основанием и общественного его служения. Так думали и так любили все русские люди от царя и патриарха до самого последнего простеца. Этим жива была Русь и звалась по праву святая, имея от Христа и его Пречистой Матери благословение и помощь, с которыми все пережила и все победила.

О, какой вздох сокрушения вырывается из груди русского человека XX века при этих воспоминаниях и при виде того, как в бегстве от Христа теперь так много гибнет русских людей, так колеблется Россия. Как хочется крикнуть: "Соберись, Русь, снова ко Христу и его Пречистой Матери. К ним устреми свои думы и желания. Их светом просвети себя. Их любовью согрей себя. Их законом укрепи себя в жизни и деятельности". И снова засияет Русь тогда, снова станет христолюбивой, победоносной, святой".

Описав подробно весь храм, он кончает: "Да, архитектура, скульптура, орнаментовка, картины, иконы, утварь — все вместе совершенно захватывает душу, отрывая ее от житейской суеты, уныния и скорби и властно влечет идти к Господу, взяться за его всесильную руку и шествовать вместе с Богоматерью, святыми и всеми людьми в вечный рай Христа со святым упованием на помощь благодати Господней, которая всегда была, есть и будет с русским народом. Слава Богу, помогшему заложить и окончить сей дивный храм благодати небесной. Пресвятая Богородица покроет трудившихся в созидании его и молящихся в нем честным своим омофором".


9 апреля скончался Николай Карлович фон Вендрих. Его кончина меня глубоко огорчила. Мы с ним так дружно работали в Попечительстве о народной трезвости, где он был моим товарищем по должности председателя. Он был видным общественным деятелем, в течение 35 лет был мировым судьей, пользуясь огромным авторитетом, был гласным городской думы в течение нескольких четырехлетий. Это был честнейший человек, справедливейший; к его честному голосу все прислушивались, и скромности при этом он был поразительной. Он не выносил никакой несправедливости и выходил из себя, если замечал ее. Многие не уживались с ним, так как он был ворчлив и иногда несдержан, мелочен, но все эти его недостатки тонули в безбрежном море его непомерных качеств, его глубокого благородства и честности.

11 числа его хоронили в Алексеевском монастыре. Все Попечительство в полном составе, все служащие, так как я сделал распоряжение о закрытии на день его похорон всех учреждений, пришли почтить его память. Великая княгиня Елизавета Федоровна, в благотворительных учреждениях коей он тоже работал с неутомимой энергией, присутствовала на панихидах и похоронах и возложила на гроб крест из живых цветов. Мир праху твоему, честный, дорогой труженик!

На место Н. К. фон Вендриха, по моему ходатайству, был назначен В. Б. Шереметев, управлявший до того канцелярией Попечительства с самого его основания. Я очень был рад, что ходатайство мое было уважено, это несколько ободрило и Василия Борисовича, который после неожиданной кончины своей жены (она скончалась от сыпного тифа в 1911 г.) находился в неутешном горе, оставшись один с четырьмя малолетними детьми. Его покойная жена была на редкость умная, чуткая и благороднейшая женщина, чудная жена и мать. Все служащие приветствовали назначение В. Б. Шереметева, который пользовался среди них большой любовью. Управляющим канцеляриею был мною назначен В. Д. Шереметевский, аккуратнейший и добросовестнейший работник и прекрасной души человек.


3 апреля в Бодайбо Иркутской губернии на Ленских приисках произошли весьма печальные события: после длительной забастовки на приисках при возникших беспорядках местные власти применили оружие, в результате чего оказалось до 200 убитых 4.

Известие это вызвало большие волнения по всей России, печать, конечно, поспешила переусердствовать и представить эти события в сильно преувеличенном виде. В Государственной Думе реагировали на это печальное событие особенно сильно, и почти все фракции предъявили запросы. Дума запросы приняла. Министр внутренних дел А. А. Макаров решил тотчас выступить, не дожидаясь положенного для ответа срока, надеясь этим успокоить разгоревшиеся страсти, но вышло обратное. Страсти еще больше разгорелись от неудачной его речи, вернее, неосторожно брошенной фразы.

Взойдя на трибуну, Макаров обратился к членам Думы со следующей речью: "В общественной жизни бывают события, которые властно овладевают нашими чувствами и вызывают стремление узнать во что бы то ни стало настоящую правду, как бы горька она ни была. Правительство считает поэтому необходимым выступить сегодня с объяснениями по запросам о прискорбных ленских событиях, несмотря на то, что вы приняли запрос только вчера. Я называю эти события прискорбными, так как они повлекли 163 смерти. Ничего, кроме искренней печали, они вызвать не могут, и правительство в этом отношении разделяет чувства Государственной Думы".

Далее министр сказал: "До забастовки на приисках в министерстве не было указаний на ненормальные отношения между администрацией приисков и рабочими, в чем нет ничего удивительного, потому что Ленские прииски находятся в особых условиях: они отстоят за 1800 верст от губернского центра, от которого они к тому же два раза в год бывают отрезаны бездорожьем. Но ваш запрос сводится к обвинению не в бездействии, а в превышении власти. С целью строгого расследования истины генерал-губернатору поручено, несмотря на бездорожье, посетить лично Ленские прииски совместно с прокурором палаты и представителями Министерства торговли. Органы власти обвиняются во вмешательстве в мирную обстановку и неправильном применении оружия. Но протекала ли она на самом деле мирно? Она началась 29 января 1912 г. на Андреевском прииске, где среди других требований было выдвинуто требование 8-часового рабочего дня. К 9 марта забастовало в общей сложности 6000 рабочих, во главе их стал стачечный комитет. Против него в марте было возбуждено преследование по 3 пункту статьи 125 Уголовного уложения за устройство сообщества, возбуждающего к стачке.

Возглас слева: "А закон 2 декабря?"

Закон 2 декабря 1905 г. сделал ненаказуемым самое участие в стачке, а возбуждение к стачке остается уголовно наказуемым. Поэтому возбуждение преследования против стачечного комитета было совершенно правильно, но на практике оказалось безрезультатным вследствие недостатка полиции. Из-за этой недостаточности горный исправник вынужден был отказать и в производстве обысков, и в производстве арестов, о чем прокурор суда и донес министру юстиции. Благодаря такому положению настроение рабочих стало угрожающим и возникло опасение о возможности порчи и даже истребления машин. Из Киренска была вызвана воинская команда и на прииски были командированы весьма известный и популярный в Сибири инженер Гульчинский и ротмистр Трещенков.

Возглас слева: "И этот весьма известен".

В конце марта бесчинства толпы дошли до того, что она останавливала пассажирские поезда, не допуская вновь нанятых рабочих до работ. Инженер Гульчинский старался добиться соглашения администрации приисков с рабочими, но безуспешно. К 1 апреля положение на прииске стало невозможным. Иркутский губернатор, относившийся все время благожелательно к рабочим, вынужден был 2 апреля телеграфировать ротмистру Трещенкову о необходимости арестовать стачечный комитет. Арест произведен в ночь на 4 апреля, а днем 4 апреля произошли события, повлекшие за собой 163 смерти. Во всех трех телеграммах, полученных оттуда, указывалось, что толпа вела себя вызывающе и угрожающе. Поведение рабочих вызывалось не арестом стачечного комитета, а полным сознанием безнаказанности. По словам товарища прокурора, толпа вела себя так, что если бы войска не стреляли, то солдаты могли бы быть сметены толпой. После первого залпа толпа легла, а затем двинулась на солдат с криками "ура". Видя угрожающее поведение толпы, солдаты волновались, требуя разрешения стрелять.

(Шум слева.)

Сделано было еще три залпа. Толпа рассеялась и оставила на месте много кирпичей, кольев, палок. Где же незаконное вмешательство в мирно протекавшую забастовку? Да и вряд ли можно говорить о мирно протекавшей забастовке. Среди 10 арестованных членов комитета 3 были осуждены за пропаганду и принадлежность к Социал-демократической партии. Несколько наиболее важных членов комитета скрылись. Среди них и член Второй Думы Баташов, присужденный к каторге Особым присутствием Сената за принадлежность к военной организации".

Сильный шум слева, возгласы: "Провокация, провокация!"

Затем Макаров перешел ко второй части запроса — о превышении власти и заявил, что оружие было применено правильно, все требования закона были выполнены, и продолжал: "Все телеграммы свидетельствуют о том, что войска были бы смяты, если бы оружие не было применено, и что солдаты волновались, требуя разрешения стрелять. Что сказала бы Государственная Дума, если бы толпа, окружив войска, обезоружила бы солдат? Она сказала бы, что правительство бездействовало. (Одобрение справа.) По дополнительным сведениям с места, целью скопища 4 апреля было захватить оружие у солдат и разгромить народный дом, где сидели арестованные. Воин и оружие нераздельны. Потеря оружия — позор для воина. Войсками не шутят. (Аплодисменты справа.) Когда потерявшая рассудок под влиянием злостных агитаторов толпа набрасывается на войска, тогда войску ничего не остается делать, как стрелять. (Шумные аплодисменты справа.) Так было, так будет и впредь. (Аплодисменты справа.) Глубоко прискорбные события 4 апреля должны лечь, по моему крайнему убеждению, не на тех, кто распоряжался воинской командой, а на агитаторов, уже сидящих в тюрьме, и на трусливо бежавшего Баташова, и на всех тех, кто с ним…" С этими словами министр покинул трибуну при аплодисментах справа и на скамьях националистов и при шиканье и свисте слева.

Объяснения министра не удовлетворили большинства Думы, и слова его "так было и так будет" перетолкованы были совершенно в другом смысле и явились навсегда преградой между ним и Думой. Я не берусь судить о печальных событиях на Ленских приисках, так как боюсь ошибиться в оценке событий. Слишком хорошо надо знать местные условия, чтобы дать справедливое заключение. Одно несомненно, что в Сибирь всегда назначали провинившихся в Европейской России чиновников, то же практиковалось и относительно жандармских офицеров. П. А. Столыпин, и тот грешил в этом отношении: однажды на докладе о непристойных действиях известного жандармского офицера Мясоедова он положил резолюцию: "Перевести его не ближе меридиана Самары". Этот взгляд и губил все дело на окраинах, куда, казалось бы, следовало назначать именно лучших и опытнейших людей, так как им приходилось работать вдали от надзора и проявлять гораздо больше самостоятельности, чем в центральных губерниях, где они были на виду.

28 апреля помощник военного министра генерал Поливанов был освобожден от занимаемой им должности с назначением в Государственный Совет. Отношения его с военным министром Сухомлиновым последнее время становились все более и более натянутыми, по мере того, как популярность Поливанова в думских кругах росла и он стал сближаться с А. И. Гучковым. Сухомлинов, боясь растущего влияния Поливанова и интриг с его стороны, что было вполне возможно, поспешил с ним расстаться. Помощником военного министра был назначен генерал Вернандер, честнейший, но гораздо менее способный, чем Поливанов.


В 1911 г. или в начале 1912-го, не помню точно, в Московскую пересыльную тюрьму с партией арестованных прибыл Леонид Кораблев, присужденный за ряд вооруженных грабежей к бессрочной каторге. Его имя было связано с делом о похищении в Казани из женского монастыря чудотворной иконы Божьей Матери Казанской, и он, как только прибыл в тюрьму, стал делать намеки, что икона вовсе не сожжена, как показал на допросе один из участников ограбления монастыря, и он может указать место, где эта икона находится. Я сначала не обращал внимания на эти разговоры, пока не узнал, что по указаниям Кораблева настоятель церкви пересыльной тюрьмы отец Николай Смирнов ходил на какую-то конспиративную квартиру в Марьиной роще, где ему была показана очень старинная икона Казанской Божьей Матери. Посещение этой квартиры было обставлено большой таинственностью. Отец Николай Смирнов явился на перекресток двух улиц, где его встретили двое и, завязав ему глаза, привезли куда-то, как ему показалось, в Марьину рощу, в какой-то дом, ввели его в комнату, где развязали глаза, затем принесли ему икону и дали осмотреть. Он обратил внимание, что икона была действительно Казанской Божьей Матери, старинная, покоробленная, с обтертыми углами, из которых два верхних, особенно левый, значительно обветшалые; в месте прикладывания к ней — углубление или впадина продолговатой, в ширину, формы; вокруг головы Божьей Матери и Спасителя и их одежды разные орнаменты. Это было 16 марта. По осмотре им иконы его таким же манером, с завязанными глазами, отвели на какую-то улицу, недалеко от Бутырской тюрьмы.

Я высказал и тюремному инспектору, и священнику мое неудовольствие по этому поводу, находя недостойным для сана священника быть орудием какой-то шайки темных личностей, тем более что раз отец Николай Смирнов никогда не видал похищенную икону, то ему нельзя было и судить, действительно ли ему показали подлинную икону. Поэтому я запретил отцу Николаю продолжать принимать какое-либо участие в этом деле. Зная же, что великая княгиня Елизавета Федоровна принимала очень близко к сердцу все дело о похищении иконы, я поехал ей доложить об этом случае. Великая княгиня полагала, что вполне возможно, что икона не была сожжена, а продана старообрядцам, как некоторые полагали, а потому придала значение показаниям Кораблева, который именно и утверждал это. Через некоторое время великая княгиня направила ко мне игуменью Казанского монастыря Варвару вместе с монахиней, очень хорошо знакомой с иконой, которая дала мне подробные сведения об иконе, размере ее, иконописи и т. д. В это же время приезжал ко мне и иеромонах Илиодор, столь нашумевший в г. Царицыне, который вместе с епископом саратовским Гермогеном задался целью восстановить икону Казанской Божьей Матери. Он показался мне не совсем нормальным человеком с блуждающими глазами, но держал себя он у меня вполне прилично и даже скромно. Он сказал мне, что вместе с епископом Гермогеном, сосланным уже в то время, как мне помнится, в какой-то монастырь, они разыскивают икону, и потому он желал бы иметь свидание с ссыльно-каторжным Кораблевым.

Свидание я разрешил, на этом свидании Илиодор, расспросив Кораблева об иконе, обещал ему от себя и епископа Гермогена выхлопотать у Государя императора полное помилование как ему, так и его товарищам, если икона будет найдена. После же свидания Илиодор, посетив меня, в разговоре со мной высказал мысль, что в сущности безразлично, будет ли икона подлинная или поддельная, что важно лишь восстановить святыню.

Эти слова Илиодора мне показались до того циничны, что я решил вмешаться в это дело, чтобы не допустить наглого обмана. Я проехал в Петербург и, доложив Государю как обстоятельства дела, так и разговор Илидора со мной, просил его величество, в случае, если бы Кораблев дал верные указания, по которым икона была бы найдена или же доставлена мне, разрешить мне войти со всеподданнейшим ходатайством о смягчении участи Кораблева, но, конечно, только в том случае, если по тщательной экспертизе оказалось бы, что икона подлинная. Получив согласие на это, я вернулся в Москву.

В апреле месяце в Москву приехал от имени епископа Гермогена священник Востряков, но я его не допустил к свиданию с Кораблевым, решив отстранить от этого дела духовных лиц после высказанных мне Илиодором соображений.

Кораблев в это время обратился ко мне через тюремного инспектора с просьбой выслушать его. Я приказал тогда доставить его ко мне в губернаторский дом с конвоем и принял его с глазу на глаз, чтобы дать ему возможность высказаться совершенно откровенно. За время существования губернаторов это был первый случай, что арестант ссыльно-каторжного разряда, не отбывший даже еще кандального срока, вошел в кабинет губернатора.

Кораблев мне рассказал целую историю, как икона была продана старообрядцам, и что, по его сведениям, она в то время должна была находиться в селении Кимры Тверской губернии, что следовало бы там учредить наблюдение за торговцами братьями Девятовыми, которые хотя и не старообрядцы, но им должна была быть передана икона некоей Кочетковой, очень богатой старообрядкой, которая играла немаловажную роль в деле приобретения ее. Он говорил очень много, но связать все было трудно, затем просил дать ему свидание с сестрой, чтобы узнать от нее, где, в каком месте была показана икона отцу Николаю Смирнову. В общем он произвел на меня впечатление человека, к показаниям которого следовало отнестись очень осторожно. Я ему сказал, что он может рассчитывать на смягчение своей участи, но не на полное помилование, в случае, если икона будет доставлена мне и по экспертизе будет признана подлинной. А для того, чтобы он мог в этом отношении свободно действовать, то я разрешаю ему иметь неограниченные свидания с его матерью и сестрой, которым он может давать какие угодно поручения в течение месяца. Затем, когда я его вызвал еще раз, он мне сказал, что дело идет очень хорошо, что мать сторговалась с держателями иконы, и они обещали ей отдать икону за 20 000 рублей, каковые деньги он просил передать матери. Я ему ответил, что вперед никаких денег уплачено быть не может. В результате он обещал, что икона будет доставлена мне на следующей неделе. Но неделя прошла, а иконы не было. Кораблев мне написал тогда, что задержка произошла вследствие того, что от епископа Гермогена, который имел будто бы переговоры с держателем иконы, не прибыл ожидаемый им посланец и что он клянется прахом отца своего в том, что икона со дня прибытия посланца будет отдана мне в течение трех дней.

Я решил подождать еще месяц и, если результата и тогда не последует, просить о переводе Кораблева в другую тюрьму, поставив на этом деле крест и прекратив с ним переговоры. Но Главное тюремное управление предупредило меня и, очевидно, по чьим-то проискам, прислало мне нижеследующую бумагу от 1 мая 1912 г. за № 248:

"Совершенно секретно. Спешно. Московскому губернатору.

Вследствие личных объяснений с Вашим превосходительством по поводу ссыльно-каторжного арестанта Леонида Кораблева, дальнейшее пребывание которого в Московской центральной тюрьме Вы, со своей стороны, также признавали бы вредным, имею честь уведомить Вас, что господин министр юстиции признал соответственным перевести названного арестанта в другое место заключения.

Ввиду изложенного Главное тюремное управление просит Ваше превосходительство сделать распоряжение о переводе Кораблева с этапом 4 сего мая в ведение орловского губернатора для помещения в местную временную каторжную тюрьму. О предстоящем переводе в Орел Кораблев не должен быть предупреждаем заблаговременно, и распоряжение это может быть ему объявлено непосредственно перед отправкой и сдачей конвою на этап. В период времени между получением настоящего отношения и отправкой по назначению, Кораблеву не должны быть разрешаемы переписка и свидания с кем бы то ни было, но после отправки Кораблева ближайшие его родственники (мать и сестра) могут быть поставлены в известность о состоявшемся распоряжении относительно перевода его в Орел.

Благоволите, Ваше превосходительство, предложить администрации Московской центральной пересыльной тюрьмы подвергнуть Кораблева перед сдачей конвою самому тщательному обыску и убедиться в исправном и прочном состоянии наложенных на него ножных и ручных оков, а также предупредить конвой о необходимости иметь за Кораблевым в пути самый бдительный надзор в предупреждение нападения на конвой и побега. После отправления Кораблева в Орел не откажите немедленно уведомить Главное тюремное управление. Начальник главного тюремного управления Хрулев".

Я был крайне возмущен таким неправильным освещением моего разговора с начальником Главного тюремного управления, которому я именно говорил, что хочу довести дело о розыске иконы раз и навсегда, до конца, и потому прошу оставить Кораблева в Москве, пока вопрос не будет исчерпан. […]

Так и не удалось выяснить это дело до конца, и вопрос об иконе окончательно заглох. Симулировал ли Кораблев, какую роль играли епископ Гермоген с иеромонахом Илиодором в этом деле, все это, благодаря вмешательству министра юстиции, не удалось установить. Я лично остался при убеждении, что епископ Гермоген и иеромонах Илиодор задумали устроить шантаж с иконой, выдав фальшивую за подлинную, и, опасаясь, что их действия будут мною раскрыты, повлияли на министра юстиции, который и удалил Кораблева из Москвы.

2 мая телеграф известил о кончине короля датского Фредерика VIII, брата вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Он скончался при совершенно исключительных обстоятельствах. Возвращаясь из Ниццы в Копенгаген, король с семьей остановился в Гамбурге и вышел прогуляться, но с ним сделалось дурно, и он упал на глазах у полицейского. Этот последний поспешил к нему на помощь и, так как он был без сознания, то, не найдя на нем никакого удостоверения личности, отвез его в ближайшую больницу, где король, не будучи никем узнан, скончался.

Королева Луиза и принцы, обеспокоенные продолжительным отсутствием короля, обратились к властям города. После продолжительных поисков нашли тело короля в морге. Внезапная кончина короля вызвала в Дании искреннейшую скорбь, король пользовался большой любовью у народа. На престол вступил Христиан X.

11 мая в Москве в евангелическо-лютеранской церкви святых Петра и Павла состоялось торжественное заупокойное богослужение. Храм был задрапирован черным крепом и убран датскими флагами и тропическими растениями. Пел любительский хор общества "Лидертафель", солисткой выступила меццо-сопрано госпожа Барт. Вся московская администрация, военная и гражданская, вся датская колония во главе с консулом господином Ферстером была налицо. Присутствовала и депутация от Сумского гусарского полка, шефом которого состоял покойный король.


Назначенное в Москве на 15 мая открытие памятника Александру III, по высочайшему повелению, было перенесено на 30 мая.

К 14 мая грандиозное здание Московского почтамта было закончено отделкой, и в этот день состоялось торжество его освящения. Из Петербурга прибыли начальник Главного управления почт и телеграфов Севастьянов и строитель почтамта председатель техническо-строительного комитета Л. Н. Новиков. Собрались все власти и много приглашенных. Молебствие отслужено было преосвященным Анастасием, после чего он окропил святой водой все помещение нового почтамта.

Когда было подано шампанское и провозглашены были обычные тосты, начальник Главного управления почт и телеграфов обратился к группе чиновников почтамта и произнес не совсем подходившую к моменту речь, бестактно вспомнив их забастовку 1905 г., когда, по его выражению, "волки в овечьей шкуре нашли себе добычу в их среде и вовлекли их в преступные союзы под флагом заботы об улучшении их экономической жизни".

Новое сооружение прибавило Москве еще одну достопримечательность. Нигде в мире до сего такого почтамта не было. Даже берлинский почтамт, славившийся своими размерами и усовершенствованиями, не имел такого грандиозного зала для почтовых операций.


Весь май месяц первопрестольная столица готовилась к достойной встрече своего монарха. То было первое высочайшее посещение столицы после грустных дней 1905 г. Почти десять лет прошло со времени последнего посещения Москвы Государем, а за время моего губернаторства это было в первый раз. В Москве предстояло открытие и освящение памятника императору Александру III, членом комитета по постройке которого состоял и я, а затем предстояла поездка в Свято-Троицкую Сергиеву лавру. Лавра находилась в пределах губернии, а потому вся ответственность по охранению порядка ложилась на меня, так же как и все заботы об охране, согласно нового взгляда министерства после киевской катастрофы.

Киевские торжества, так печально окончившиеся, ясно доказали, что курловская система охраны, когда местные власти устранялись от дела и ответственности, в корне неправильна, и потому министерство решило отказаться от этой системы. Этому решению в значительной мере способствовал и новый товарищ министра И. М. Золотарев, заменивший Курлова, человек серьезный, спокойный и невластолюбивый. По новой выработанной инструкции хозяином в деле охраны являлась местная власть, коей подчинялись все органы охраны не только местной жандармской власти, но и чины охраны Управления дворцового коменданта, поступавшие в распоряжение губернатора или градоначальника с момента вступления в наряд, причем количество их, инструкции им и чинам Корпуса жандармов и все наряды утверждались заранее губернатором или градоначальником. При этом все решительно билеты для входа на торжества в присутствии Государя выдавались исключительно за подписью и ответственностью губернатора или градоначальника.

От такой системы получалась цельность. Роль министерства сводилась к утверждению всех представлений и предположений местной власти по охране, к усилению местной полиции командированием чинов из других мест и отпуску необходимых средств. А затем за министерством оставалось высшее наблюдение, но без вмешательства в распоряжения местной власти. Я несколько раз ездил в Петербург для переговоров с министром и Департаментом полиции по делам охраны и, должен сказать, встречал с их стороны не только полное сочувствие всем моим предположениям и распоряжениям, но и предупредительность. Также и со стороны Министерства двора и дворцового коменданта.

За месяц еще до посещения Государем императором Москвы и Сергиева Посада я оповестил жителей Посада о предстоящем в мае приезде их величеств, обратясь к ним со следующим объявлением от своего имени: "В предстоящем мае месяце императорские величества с их августейшей семьей изволят посетить Сергиев Посад для поклонения мощам преподобного Сергия Радонежского чудотворца. Объявляя о столь счастливом событии жителям Посада, приглашаю их достойно приготовиться к встрече высочайших гостей и принять все зависящие от них меры к обеспечению спокойного и радостного пребывания их в Посаде. В этих целях приглашаю жителей Посада озаботиться, по мере средств и возможности каждого, приведением в благопристойное и опрятное состояние улиц, тротуаров и внешнего вида домов, лавок и заборов, а ко дню царского приезда украсить свои жилища флагами, вензелями, материями и проч.

Я твердо уверен, что жители Посада во время приезда и пребывания в их городе их императорских величеств и царского семейства проявят по случаю выпавшей на их долю высокой чести истинную верноподданническую радость и радушие, которые прежде всего заключаются в соблюдении полного порядка и безусловного подчинения всех как чинам местной полиции, так и особо назначенным мною, по случаю царского приезда в Посад, лицам.

Я ни одной минуты не сомневаюсь в том, что жители Посада в сознании святости места их жительства, где почивают мощи великого святителя русского, и в любви и преданности Престолу, сделают все от них зависящее для приятного высочайшего пребывания их императорских величеств в Посаде".

За несколько дней до высочайшего приезда в Москву съехались почти все особы императорского дома и прибыли воинские эшелоны от гвардейских частей для участия в торжестве открытия памятника Александру III. Среди них были и родные мне преображенцы, офицеров коих я пригласил к себе, и они, к моей большой радости, прожили у меня несколько дней.

Наконец настал радостный для первопрестольной день 28 мая. В этот день прибыли в Москву их величества с наследником цесаревичем и великими княжнами Ольгой, Татьяной, Марией и Анастасией Николаевнами. Почти одновременно из Дании изволила прибыть Государыня императрица Мария Федоровна.

В ожидании приезда за последние два дня Москва совершенно преобразилась. Все общественные и правительственные учреждения, частные дома, не только на главнейших улицах, но и на второстепенных, были украшены флагами и транспарантами. Наиболее тщательно были украшены дома по пути следования их величеств от царского павильона до Кремля и от Боровицких ворот до места памятника императору Александру III.

По всему пути от Николаевского вокзала до Кремля установлены были огромные стяги и мачты, украшенные государственными гербами и вензелями их величеств. Между этими стягами, мачтами и трамвайными столбами протянуты были очень красиво гирлянды из зелени и разноцветных маленьких флагов. У Каланчевского переезда были поставлены два пирамидальных обелиска, богато украшенных живописными фризами, изображавшими Георгия Победоносца. Фасад думского здания был превращен в сплошную декорацию, убранную с большим вкусом. Платформа царского павильона была убрана роскошно. Длиннейший перрон весь пестрел тысячами флагов. Особенно выделялся убранством центр перрона, обращенный в шатер. По всему перрону, обтянутому красным сукном, протянуты были дорогие ковры. В цветнике перед павильоном на высоких мачтах развевались флаги, среди клумб, на одной из них составлен был из цветов вензель их величеств, на другой — государственный герб. На платформе был выставлен почетный караул от 1-го Лейб-гренадерского Екатеринославского императора Александра I полка со знаменем и хором музыки на правом фланге.

По пути следования расставлены были шпалерами войска от царского павильона до Большого Кремлевского дворца. Войска стояли по одной стороне пути, по другой же стороне, против войск, лентой тянулись воспитанники и воспитанницы учебных заведений всех ведомств, а также городских училищ и школ. Все со значками и флагами. Сзади шпалер войск и детей тротуары были заняты густой толпой. До 11 часов дня доступ на все улицы и площади был беспрепятственный.

Около часу дня к павильону стали съезжаться все лица, коим надлежало участвовать во встрече их высочеств. Помимо обычных лиц на майские торжества были приглашены лица, состоявшие в Свите покойного императора Александра III: 17 генерал-адъютантов, 1 Свиты генерал-майор и до 30 лиц, состоявших в Свите, а затем выбывших. Затем были еще приглашены: статс-секретарь граф С. Ю. Витте, А. С. Ермолов, обер-гофмейстеры: князь Репнин, Танеев, Нечаев-Мальцев и фон Кауфман, обер-егермейстеры: граф С. Д. Шереметев, граф Голенищев-Кутузов-Толстой и Н. Балашов. От Государственного Совета 22 члена по назначению и 22 по выборам; от Сената — 10 сенаторов и от Государственной Думы — 60 членов Думы.

В исходе второго часа вся платформа и парадные комнаты были наполнены встречавшими лицами. Около двух часов к императорскому павильону стали подъезжать высочайшие особы, первой прибыла великая княгиня Елизавета Федоровна в своем светлом одеянии настоятельницы Марфо-Мариинской обители.

Ровно в 2 часа 27 минут при звоне колоколов всех московских церквей императорский поезд плавно подошел к перрону. Раздалась команда "На караул", оркестр заиграл встречу, знамя склонилось. Вагон Государя остановился как раз против шатра. Государь вышел из вагона в мундире Лейб-гренадерского Екатеринославского полка, принял рапорты от командующего войсками генерала Плеве, от градоначальника и от меня, после чего, поздоровавшись с Председателем Совета Министров и министрами, пошел по фронту почетного караула. Громкое, радостное "Здравия желаем вашему императорскому величеству" было ответом екатеринославцев на приветствие Государя, и одновременно раздались звуки гимна, с которыми слились крики "ура".

Приняв на левом фланге караула рапорты от ординарцев и посыльного, Государь обошел лиц своей Свиты и военных и затем пропустил караул церемониальным маршем.

Императрица Александра Федоровна с наследником, одетым в матросскую форму с надписью на морской фуражке "Штандарт", и великими княжнами, выйдя из вагона, вошла в павильон и обходила присутствовавших дам.

В это время с противоположной стороны полотна железной дороги, по передаточной ветке, прибыл второй императорский поезд, в котором из Дании следовала Государыня императрица Мария Федоровна с великой княгиней Марией Александровной, герцогиней Саксен-Кобург-Готской, августейшей сестрой императора Александра III. Государыню сопровождали: фрейлина графиня О. Ф. Гейден и Свиты генерал-майор князь Оболенский. Государыня императрица Мария Федоровна при выходе из салон-вагона была встречена Государем, Государыней императрицей Александрой Федоровной и особами императорской фамилии, лицами Государевой Свиты и высшими чинами, собравшимися на перроне.

Затем Государь император, обойдя членов Совета Министров и других лиц, направился к депутациям. Губернский предводитель дворянства А. Д. Самарин поднес Государю императору хлеб-соль на деревянном, художественной работы блюде с надписью: "Самодержцу Всероссийскому — московское дворянство". Вручая хлеб-соль, Самарин обратился со следующими словами: "Радостно встречая царскую семью в стенах первопрестольной столицы, московское дворянство бьет челом своему самодержавному царю и в знак любви и неизменной преданности просит принять по старинному обычаю хлеб-соль".

Городской голова Н. И. Гучков, поднося Государю хлеб-соль на деревянном блюде, украшенном видом Иверской часовни и городской думы, обратился к нему со следующей речью: "Ваше императорское величество, великий Государь. Первопрестольная верноподданная столица ваша Москва имеет счастье вновь приветствовать в древних стенах своих своего обожаемого монарха и драгоценное августейшее семейство его. По древнему обычаю от имени населения Москвы имею счастье просить ваше императорское величество милостиво принять нашу хлеб-соль. Древняя Москва бьет челом вашему императорскому величеству".

На блюде губернского земства вырезаны были следующие слова: "Великому Государю бьет челом московское земство".

Исправляющий должность председателя губернской земской управы сказал при поднесении хлеба-соли следующую речь: "Великий Государь. Впервые вместе с наследником Престола вы изволили осчастливить Московскую губернию своим посещением. Встречая ваше величество и вашу державную семью по старому русскому обычаю хлебом-солью, мы счастливы от лица земства Московской губернии повергнуть к стопам вашим чувства беспредельной радости и верноподданнической преданности".

Приняв хлеб-соль, Государь обошел лиц, собравшихся для встречи, удостаивая всех милостивыми словами. Около 3 часов их величества с августейшей семьей отбыли с вокзала в Кремль в открытых колясках. В первом экипаже следовали: Государь император с Государыней императрицей Александрой Федоровной, наследником цесаревичем и великой княгиней Ольгой Николаевной. Во втором — Государыня императрица Мария Федоровна с великим князем Михаилом Александровичем и великой княгиней Ксенией Александровной. В третьем экипаже следовала великая княгиня Елизавета Федоровна с великими княжнами Татьяной Николаевной, Марией Николаевной и Анастасией Николаевной. Затем следовали экипажи министра двора, дежурства и др. Впереди на известном расстоянии от Государя ехал градоначальник, стоя в экипаже.

Весь путь был усыпан песком. Здороваясь с частями войск, ехал Государь среди восторженных криков "ура", сливавшихся с звуками гимна. По мере следования царской семьи народный энтузиазм возрастал все более и более. Шел мелкий дождик, прибивший пыль, Государь ехал тихо, так что каждому было легко разглядеть его и всю августейшую семью.

У Иверской часовни царские экипажи остановились. Государь император и Государыни императрицы, наследник цесаревич, великая княгиня Елизавета Федоровна и Ксения Александровна и великие княжны, великий князь Михаил Александрович вошли в часовню и были встречены преосвященным Трифоном, епископом Дмитровским, с крестом и святой водой.

Приложившись ко кресту, Государь император два раза опустился на колени перед чтимою святыней — чудотворною иконой Иверской Божьей Матери и приложился к иконе. За его величеством приложились к иконе остальные члены царской семьи. Преосвященный Трифон, соборне с братиею Перервинского монастыря, совершил краткое молебствие Богоматери, после которого протодиакон Большого Успенского собора К. В. Розов провозгласил царское многолетие. Синодальный хор в белых кафтанах под управлением H. M. Данилина многократно исполнил "Многая лета". Молебствие закончилось пением "Спаси, Господи, люди твоя".

В момент выхода Государя из Иверской часовни Вознесенская площадь представляла собой удивительно красивое зрелище. Блестели шитые золотом мундиры офицеров гвардейских полков, стоявших шпалерами, сверкало оружие войск на появившемся после дождя ярком солнце, развевались школьные знамена, а по обеим сторонам Иверской часовни расположились красавцы конвойцы его величества в красных кафтанах, а по левой стороне часовни, у проезда через ворота стояли земские начальники, волостные старшины со всей России и типичные станичные атаманы с их булавами в руках, с самых отдаленных окраин нашей Родины, в разнообразных формах.

У памятника на месте мученической кончины великого князя Сергея Александровича царские экипажи вновь остановились. Их величества и их высочества вышли из колясок к монументу-кресту. Здесь священник 5-го гренадерского Киевского полка, в котором почивший великий князь состоял шефом, А. Я. Климовский, совершил литию. Пел хор вольноопределяющихся Киевского полка.

Против памятника была выстроена 1-я рота Киевского полка с командиром полка полковником фон Эттером на правом фланге. Поздоровавшись с киевцами, Государь и высочайшие особы проследовали в Чудов монастырь. У входа в храм высокопреосвященный Владимир, митрополит Московский и Коломенский, приветствовал их величества кратким словом, в котором сказал, что Чудов монастырь, храня в своих стенах мощи святителя Алексия, митрополита Московского, имя которого носит наследник цесаревич, стал особенно близким и родственным царской семье.

При пении хором Чудова монастыря святителю Алексию "Яко сокровище пребогатое" Государь, а за ним и вся августейшая семья прикладывались к мощам святителя Алексия. Затем высокопреосвященный Владимир, соборне с братиею Чудова монастыря, в золотистых облачениях, совершил молебствие. На наместнике Чудова монастыря архимандрите Арсении было облачение из фиолетового бархата, вышитое жемчугом, — дар императрицы Александры Федоровны.

Из Чудова монастыря все высочайшие особы с великой княгиней Елизаветой Федоровной проследовали внутренним ходом в храм-усыпальницу, к могиле почившего великого князя Сергея Александровича. В храм вошли также министр двора, дворцовый комендант, дежурство, бывшая свита великого князя и прислуга двора его величества, как бывшая, так и состоявшая в то время.

После литии у гробницы Государь и Государыня подробно осмотрели храм-усыпальницу и отбыли в Большой Кремлевский дворец. У собственного его величества подъезда был выставлен почетный караул от 12-го гренадерского Астраханского имени Александра III полка. Государь император, выйдя из коляски, обошел почетный караул, здороваясь с астраханцами. Музыка играла встречу и народный гимн. Полковое знамя склонилось пред державным вождем Русской армии. Его величество пропустил астраханцев церемониальным маршем и, поблагодарив их за прохождение, вошел во дворец, где был встречен заведовавшим придворною частию в Москве генерал-лейтенантом князем Н. П. Одоевским-Масловым, помощником начальника дворцового управления генерал-майором К. К. Истоминым и другими чинами дворцового управления.

Вечером Москва была во многих местах блестяще иллюминована. Особенно эффектно были иллюминованы купол Румянцевского музея, губернское правление, городская дума, где по архитектурным линиям горел ряд многочисленных электрических лампочек. Весь вечер по главным улицам двигались несметные толпы народа.

На другой день пребывания их величеств, в день рождения великой княжны Татьяны Николаевны, состоялся высочайший выход в Успенский собор к литургии. В 9 часов утра ударили в большой колокол Ивана Великого, и по всей столице поднялся "красный звон", не умолкавший до начала царского выхода.

По площади от Красного крыльца к Успенскому собору и далее, до Чудова монастыря, сооружен был помост, обнесенный решеткой. Помост был устлан красным сукном, решетка окрашена в белый цвет.

В начале десятого часа залы Кремлевского дворца стали заполняться приглашенными на выход, в это же время прямо в Успенский собор проехали кавалеры ордена Св. Андрея Первозванного, все министры, Председатели Государственного Совета и Думы, сенаторы, почетные опекуны и статс-секретари.

В Екатерининском зале собрались придворные дамы; в Андреевском — военные; в Александровском — супруги дворян, городские дамы и др.; в Георгиевском — гражданские чины, дворянство, земство и представители городских самоуправлений; во Владимирском — представители сословий и обществ.

В 11 часов из внутренних покоев через Екатерининский зал, Кавалергардскую комнату, Андреевский, Александровский, Георгиевский и Владимирский залы, Святые сени и Красное крыльцо в Успенский собор последовал высочайший выход. Во главе шествия шли камер-фурьеры, два церемониймейстера, обер-церемониймейстер барон Корф, придворные кавалеры, вторые чины двора, гофмаршал граф Бенкендорф, первые чины двора и др. В предшествии обер-гофмаршала князя Долгорукова следовали: Государь в форме гренадерского Астраханского полка под руку с императрицей Марией Федоровной, позади Государя министр двора барон Фредерикс и дежурство: генерал-адъютант князь Белосельский-Белозерский, Свиты генерал Петрово-Соловово и флигель-адъютант князь Долгорукий; за императрицей — обер-гофмейстер князь Шервашидзе. Далее следовала императрица Александра Федоровна с наследником цесаревичем, который был в форме стрелков императорской фамилии. Затем попарно шли остальные особы императорского дома, придворные дамы, лица Свиты и т. д.

Когда их величества поравнялись с группой московских дворян, московский губернский предводитель дворянства А. Д. Самарин обратился к Государю с приветствием: "Ваше императорское величество. Сегодня в стенах древнего Кремля вас приветствует вместе с московским дворянством все российское дворянство в лице своих предводителей, собравшихся со всех концов России. Нас соединило здесь единодушное желание воздать всеподданнейший долг священной памяти царя самодержца Александра III. Благоговейно склоняясь перед светлой красотой его царственного облика и перед спокойным величием его царственного подвига, мы в настоящие торжественные дни, посвященные его памяти, особенно проникаемся его великими заветами и с чувством сердечной благодарности вспоминаем его всемилостивое благоволение и доверие к старому служилому сословию. Верные началам, завещанным нашей историей, мы все одушевлены горячим желанием, по примеру наших предков, не за страх, а за совесть служить вам, Государь, на общее благо всей Русской земли".

На это приветствие Государь, обратившись ко всему залу, ответил: "Сердечно благодарю всех собравшихся сегодня в Кремле по случаю освящения памятника моему горячо любимому отцу. Сердечно благодарю все объединенное здесь дворянство за выраженные чувства преданности и искренней любви Престолу и Родине и уверен, что эти исконные заветы преданности и верности передадутся и последующим поколениям". Под громкие крики "ура" Государь проследовал дальше.

При приближении их величеств к группе представителей московского городского управления шествие остановилось. Городской голова поднес хлеб-соль и приветствовал его величество следующими словами: "Великий Государь! После долгих сумрачных серых дней опять взошло красное солнышко над священными стенами Кремля. Опять увидала первопрестольная столица в древних стенах своих своего обожаемого царя и драгоценную семью его. С чувством безграничной радости и благодарности встречает верноподданная Москва своего великого Государя, милостиво даровавшего народу своему обновление. Сегодняшний день будет занесен в летописи русского народа как счастливейший. Да направит Господь дальнейшие пути твои, великий Государь, на счастие твоего народа. Не откажи милостиво принять московскую хлеб-соль".

Затем, обращаясь к наследнику цесаревичу и передавая икону святителя Алексия, городской голова сказал: "Ваше императорское высочество. Да благословит вас Всевышний и да напутствует вас великий святитель московский Алексий в путях ваших на радость августейшим родителям вашим и на благо русского народа".

Передачей иконы городской голова исполнил постановление Московской городской думы, ходатайствовавшей о разрешении в ближайший приезд их величеств в Москву Московской городской думе в полном составе поднести их величествам икону святителя Алексия для августейшего новорожденного от города Москвы.

Во Владимирском зале Государь император принял хлеб-соль от московского ямского общества, мещан, ремесленников и депутаций от старообрядцев, и перед выходом в Святые сени — от Биржевого общества и купеческого сословия.

Войдя в Святые сени, Государь поздоровался с выстроенным там караулом Александровского военного училища и направился к вышедшему к нему с крестом и святой водой духовенству придворных соборов и церквей. Приложившись к кресту, их величества вышли на Красное крыльцо. Как только на Красном крыльце появился Государь, то глубокая тишина, царившая на площади, дрогнула под звоном всех златоглавых церквей кремлевских. Потрясающее "ура", восторженно приветствовавшее их величества, как-то сразу вырвалось из груди народа, заполнявшего площадку и Царскую площадь. Под эти несмолкающие крики "ура" шествие медленно начало спускаться по красивой величественной лестнице, направляясь к Успенскому собору. К сожалению, градоначальник не рассчитал и, очевидно, под влиянием своего охранного отделения допустил на площадку между соборами против Красного крыльца публику только по билетам и в недостаточном числе, отчего площадка была далеко не полна.

У южных врат собора их величества были встречены митрополитом Владимиром, обратившимся к Государю со следующими словами: "Благочестивейший Государь. Еще в древности один из великих мудрецов заметил, что царь в своем царстве то же, что солнце в природе. Солнце зайдет на западе за горизонтом, и всюду мрак и темнота, все живущее предается бездеятельности и сну. Солнце затмится луною, и у всей природы печальный вид. Среди дня наступает ночь, везде недоумение и страх… Солнце скроется за тучу, и уже не так ясно, не так отрадно, не то небо, не та земля, не те все вещи. Таково солнце по действию на природу; таков и царь по действию на его верноподданных. Опытно изведала это за последние года наша первопрестольная Москва, когда после разразившейся над ней революционной тучи она, быть может, в наказание за то, что не сумела предотвратить ее, в течение 8 лет была лишена твоего лицезрения. Невесело, тоскливо, сумрачно было за это время и в наших душах, как в природе без солнца, и чем тягостнее было это состояние, тем сильнее была жажда твоего лицезрения. Но вот, наказав нас "краткия печали посещением", милосердный Господь всеобильно наполнил сердца наши радостью и веселием, даровав нам утешение в виде тебя на нашем патриотическом торжестве со всем твоим домом. Говорю "всеобильно", потому что всегда светлое твое лицезрелие ныне светит нам новым, особенно ярким лучом. Среди твоего благословенного семейства древняя столица первый раз видит Государя наследника, эту светлую свою надежду, этот плод горячих своих молитв, это сокровище русского сердца. Видит она это и с чувством невыразимой радости усматривает здесь исполнение над тобой древнего благословения: "Созижду в род и род Престол твой, и будут сынове и дщери твои яко новосаждения маслична, яко тако благословится царь, бояйся Бога".

Благочестивейший Государь. Взгляни на эти жаждущие взоры, коими объемлет народ тебя и твое семейство, прислушайся к этому громогласному взрыву неудержимого восторга, коим он напутствует тебя в этот храм твоего царского освящения, и утешься мыслью, что в этой царской молитве твоей ты не будешь одинок, но всеобщая наша радость, воспламенив благочестивые сердца, устроит из них одно кадило перед Богом, чтобы вознести к Престолу его благости фимиам твоего сердца".

По окончании слова митрополит поднес древний животворящий крест для целования. Приложившись к святому кресту, их величества вошли в собор и встали впереди патриаршего места.

После литургии было отслужено молебствие, после чего, приложившись к чудотворной иконе Владимирской Божьей Матери и мощам, их величества, в предшествии митрополита и придворных чинов, проследовали в Чудов монастырь приложиться к мощам святителя Алексия. Затем, пройдя внутренним ходом в Николаевский дворец, высочайшие особы отбыли в экипажах в Большой Кремлевский дворец. Народ, наполнявший площадь, восторженно приветствовал их величества.

В тот же день Государь и Государыни императрицы вместе с другими особами императорского дома посетили институт московского дворянства для девиц благородного звания имени императора Александра III, в память императрицы Екатерины II. В ожидании высоких гостей в вестибюле института собралось правление института в составе губернского предводителя дворянства А. Д. Самарина, графа С. Д. Шереметева, П. А. Базилевского, барона В. Д. Шеппинга, князя В. А. Голицына, Е. М. Пржевальского и П. А. Янова. Здесь же находилась и начальница института О. А. Талызина; на верхней же площадке собрались дворяне Московской губернии с женами, преподаватели и родители учащихся. Институтки ожидали их величеств в храме, выстроенные рядами.

За полчаса до прибытия высоких гостей приехали министр внутренних дел, наместник Кавказа граф Воронцов-Дашков и много других приглашенных, затем, незадолго до 4-х часов, прибыли особы императорского дома.

В 4 часа крики "ура" известили о приближении их величеств. Государь с императрицами Марией Федоровной и Александрой Федоровной и великими княжнами Ольгой и Татьяной Николаевнами прибыли на автомобилях в сопровождении барона Фредерикса, генерала Дедюлина и дежурного флигель-адъютанта князя Долгорукова. Перед парадным входом в институт был сооружен белый шатер, декорированный зеленью и национальными флагами.

Высокие гости были встречены губернским предводителем А. Д. Самариным, подавшим императрице Марии Федоровне рапорт о состоянии института, и начальницей института О А. Талызиной. Тут же находилось все правление института. Их величества поднялись во второй этаж, в институтскую церковь, у входа которой были встречены настоятелем храма, священником Дмитриевым с крестом и святой водой, который произнес краткую приветственную речь, отметив знаменательное значение этого дня в жизни института.

В храме находились воспитанницы института с педагогическим персоналом; весь храм был красиво убран гирляндами из зелени и цветов. Началось молебствие, пел хор воспитанниц. После "многолетия" провозглашена была "вечная память" императрице Екатерине II и императору Александру III. После молебствия их величества и августейшие особы направились в дортуары и обошли все помещения института и лазарет. В гимнастическом зале Государю, Государыням императрицам и великим княжнам поднесены были ученические рукодельные работы.

Затем высокие гости проследовали в актовый зал и заняли места в первом ряду. Началось концертное отделение, которое открыл хор воспитанниц, исполнивших "Старец Серафим" M. M. Ипполитова-Иванова, а затем "Жаворонок" В. С. Калинникова. Затем воспитанницы педагогического класса Володимерова 1-я и Володимерова 2-я исполнили две вещи С. В. Рахманинова на двух роялях: "Романс" и "Тарантеллу" из второй сюиты и "Светлый праздник" из "Фантазии". Пианисток снова сменил хор воспитанниц, исполнивший "Ангела" того же Рахманинова. Концерт закончился хором воспитанниц института, исполнившим "Привет царю", написанный А. Д. Кастальским на слова воспитанницы педагогического класса Переслегиной.

По окончании концерта А. Д. Самарин обратился к его величеству с благодарственным словом по случаю посещения института: "Ваши императорские величества. Нынешний день светлыми, неизгладимыми письменами запечатлеется в летописях Московского дворянского института. Милостивым посещением ваших императорских величеств завершается создание института, и сегодня он окончательно призывается к жизни и к службе Родине. Отныне все, кому вверены заботы об институте, будут с еще большим рвением стремиться к тому, чтобы институт был всегда достоин тех великих имен, которые он носит.

Повергая пред вашими императорскими величествами горячую благодарность за великую милость, оказанную дворянству посещением института, я от имени московского дворянства возглашаю: "Да здравствует Государь император, Государыни императрицы и вся царская семья на многие годы. Ура!"

Раздалось громкое "ура" с большим воодушевлением. Потом с большим воодушевлением исполнен был народный гимн, покрытый новым восторженным "ура".

Затем их величества и все гости направились чрез коридор и парадную лестницу в приемную и оттуда в столовую и в сад. Сад был роскошно убран тропическими растениями и цветами. На обширной террасе под красивым портиком с колоннами, покрытой малиновым ковром, для их величеств и их высочеств был накрыт роскошный чайный стол. Для остальных гостей в саду, в аллеях, были устроены открытые буфеты. Все было удивительно красиво, изящно, чувствовался необыкновенный подъем, и при этом все чувствовали себя непринужденно, благодаря радушному гостеприимству дворян.

Их величества и августейшие особы уехали в 6 часов вечера при восторженных криках "ура" всех собравшихся воспитанниц, навсегда сохранивших в своих сердцах дорогое внимание к ним царя и цариц. От института до Кремля их величества ехали среди необъятных толп народа, заполнявшего все улицы.

30 мая в Москве в высочайшем присутствии состоялось торжественное открытие и освящение памятника императору Александру III, согласно высочайше утвержденного церемониала.

Памятник Александру III — великому миротворцу сооружен был на средства, собранные повсеместной подпиской, на каковую последовало высочайшее соизволение 26 октября 1894 г. По день открытия памятника поступило: пожертвований деньгами 1 428 033 руб. 25 коп. и процентными бумагами — 193 400 руб. а всего 1 621 433 руб. 25 коп. Процентов с означенной суммы за все время поступило 767 586 руб. 27 коп. Из этой суммы на гранитные работы израсходовано было 1 016 784 руб. 51 коп.; на каменные работы — 220 237 руб. 79 коп.; на бронзовые — 257 559 руб. 22 коп. Остаток 169 320 руб. 50 коп. оставлен был как капитал на содержание памятника.

Постройкой памятника ведал особый комитет, который был образован в 1894 г. одновременно с открытием добровольной подписки на сооружение в Москве памятника царю-миротворцу. Комитет этот под председательством генерал-губернатора, покойного великого князя Сергея Александровича был образован высочайшим повелением для сбора пожертвований на сооружение памятника. Когда в 1895 г. итог поступивших средств превысил полтора миллиона рублей, то рескриптом на имя великого князя Государь велел приступить к подготовительным работам по изготовлению проекта памятника. С того момента, помимо сбора пожертвований, к комитету перешли функции по изготовлению проекта, а по изготовлении самого проекта памятника также и по сооружению его. После безвременной кончины великого князя Сергея Александровича председателем комитета назначен был великий князь Михаил Александрович, заместителем же его гофмейстер А. Г. Булыгин, бывший помощник московского генерал-губернатора. Членами комитета ко дню открытия памятника состояли: генерал-адъютант Арсеньев, инженер-генерал Воронцов-Вельяминов, инженер И. Ф. Рерберг, гофмейстер В. К. Истомин, А. Д. Самарин, градоначальник А. А. Адрианов, городской голова Н. И. Гучков, мануфактур-советник С. А. Протопопов — он же и казначей, и я. Управляющим делами комитета состоял А. П. Гжельский. Строителем памятника был профессор А. П. Померанцев. Автором же его — академик скульптор А. Опекушин, получивший звание академика за бюст цесаревича Николая Александровича и статую Петра Великого. Ему тогда было всего 34 года. Из числа работ маститого скульптора известен всем москвичам памятник Пушкину на Тверском бульваре, затем памятник Лермонтову в Пятигорске. Ко дню открытия памятника Александру III Опекушину было 72 года. Отливалась статуя в бронзолитейной и гальванопластической фабрике фирмы "А. Моран преемник" в Петербурге. Исполнителем моделей для бронзы был академик скульптор А. Обер.

Памятник представлял собой грандиозную статую императора Александра III на высоком гранитном пьедестале. Царь-миротворец изображен был сидящим на троне в мантии с императорской короной на голове, держа в руках скипетр и державу. Все детали как самого памятника, так и пьедестала его и спускающейся гранитной лестницы были выполнены безукоризненно, все дышало художественностью. Над сооружением памятника работали очень долго, но зато работы были выполнены более чем добросовестно, а работать под руководством такого человека, каким был А. Г. Булыгин, было для всех одно удовольствие.

В день, назначенный для открытия памятника, в 8 часов утра пять пушечных выстрелов из орудий с Тайницкой башни оповестили Москву о готовящемся торжестве. Погода вполне благоприятствовала торжеству — стоял ясный, солнечный день, жар умерялся близостью Москвы-реки и легким ветерком. Уже с 9 часов утра к месту открытия памятника и к противоположному берегу на набережную стал стекаться народ, почти одновременно стали съезжаться приглашенные лица на автомобилях и в экипажах, двигались и отряды войск в блестящих разнообразных формах для участия в параде.

На обширной площадке между храмом Спасителя и Всехсвятским проездом, по обе стороны помоста, покрытого красным сукном, и посреди клумб и газонов, окружавших памятник, размещались лица, приглашенные на торжество. С левой стороны грандиозной гранитной лестницы, ведшей от подножия памятника к Москве-реке, разбит был белый шатер для царской семьи. Шатер был отделан в стиле Александровской эпохи и украшен золотым государственным гербом; подле шатра, на столе, покрытом красной бархатной скатертью, лежали футляры с медалями для Государя и особ императорской фамилии. Около самого храма Спасителя разместились институтки в красивой группе, заняв ступени паперти западных врат собора. Учащиеся городских училищ были со своими знаменами.

С площадки памятника открывался великолепный вид на Замоскворечье, золото куполов кремлевских церквей ярко сияло, освещенное лучами солнца. Монументальный памятник Александру III был закрыт пеленой, которую поддерживали матросы.

Внизу, по набережной, прилегающей к храму Спасителя, и по площади, на которой сооружен был памятник, были расставлены войска. На правом фланге первое место было занято ротой дворцовых гренадер и взводами Собственного его величества конвоя и полка. Далее, военно-учебные заведения, гвардейские части, прибывшие из Петербурга, Царского Села и Варшавы, войска местного гарнизона, гвардейская кавалерия, взводы из разных кавалерийских армейских частей и артиллерия. Собранные из разных частей войска представляли в высшей степени красивое зрелище по разнообразию форм и молодецкой выправке. Командование всеми войсками и парадом было возложено на генерала Плеве.

К 10 часам утра в храме Спасителя собралось все духовенство во главе с митрополитом Владимиром, а в 11-м часу съехались статс-дамы, камер-фрейлины, фрейлины, Кабинет Министров в полном составе, первые и вторые чины двора, придворные кавалеры великокняжеских дворов и Свита Государя и великих князей.

В это же время на отведенных местах у памятника собрались все остальные приглашенные, среди них были представители дворянства, земства, городского и сельского населения со всех концов России, Московская городская дума в полном составе и представители всех сословий, депутации от учреждений и обществ имени Александра III, земские начальники Московской губернии в полном составе и других губерний, волостные старшины и т. д. Особо почетное место было отведено особам Свиты почившего императора и депутациям от частей войск, в которых Александр III состоял шефом.

Комитет по сооружению памятника ожидал прибытия их величеств у входа на помост. Устроенные в трех местах вдали от памятника трибуны были заняты по преимуществу дамами из разных слоев столичного населения. Все были в светлых платьях. В половине одиннадцатого площадка у памятника представляла редкую по красоте картину. В это время в храм Христа Спасителя стали прибывать особы императорской фамилии.

В 10 часов 54 минуты отдаленные звуки "ура" возвестили о выезде Государя из Кремля. У Каменного моста Государь вышел из экипажа, принял рапорт генерала Плеве и обошел войска, здороваясь с каждым взводом отдельно, музыка играла поход.

Обойдя войска, Государь сел в экипаж и подъехал к храму Спасителя одновременно с императрицей Марией Федоровной. Императрица Александра Федоровна с наследником цесаревичем прибыла непосредственно к месту сооруженного памятника.

Войдя в храм с императрицей Марией Федоровной, Государь был встречен митрополитом Владимиром со крестом и святой водой. По встрече из храма Христа Спасителя вышел крестный ход. С ближайших церквей раздался колокольный звон, войска отдали установленную честь, раздались звуки "Коль славен". В предшествии митрополита шли Государь и императрица Мария Федоровна в сопровождении министра двора барона Фредерикса и дежурства — генерал-адъютанта графа Воронцова-Дашкова, Свиты генерала Волкова и флигель-адъютанта графа Шереметева. Государь был в форме Астраханского полка. Затем следовали особы императорского дома.

У помоста их величества были встречены августейшим председателем комитета по сооружению памятника великим князем Михаилом Александровичем и членами комитета. По вступлении крестного хода на помост началось благодарственное Господу Богу молебствие с коленопреклонением, при чтении особо положенной молитвы протодиакон Розов провозгласил многолетие, а затем "вечную память" в Бозе почившему императору Александру III.

Все опустились на колени. В этот момент матросы начали снимать пелену, скрывавшую памятник; им это удалось не сразу, на помощь матросам подбежали офицеры, и покрывало было сдернуто. Взорам присутствовавших открылся величественный монумент, изображавший царя-миротворца восседающим на троне в порфире и короне, со скипетром и державой в руках. Порфира спускалась справа одним концом на пьедестал, исполненный из красного гранита. На пьедестале надпись: "Благочестивейшему самодержавнейшему Государю нашему императору Александру Александровичу всея России 1881–1894".

Гранитный пьедестал возвышался на таком же массивном постаменте, по углам которого помещены были выдающиеся по своим размерам и исполнению двуглавые орлы с распростертыми крыльями, постамент имел три ступени. Украшением пьедестала служили гербы, прекрасно исполненные. У памятника с южной стороны устроена была балюстрада и лестница, спускавшаяся на набережную. Массивные фонари украшали площадку. С боковых сторон устроена была невысокая стенка из серого гранита, отделявшая монументальную площадку от общего соборного сквера.

Как только была снята пелена, послышалась команда "накройся", после чего по команде Государя императора: "Всем парадом, слушай, на караул", — войска взяли "на караул", раздались чудные звуки Преображенского марша, салюты из орудий, загудели колокола храма Спасителя и всех церквей московских.

Под эти звуки и несмолкаемые крики "ура" митрополит Владимир окропил памятник святой водой, обойдя его по постаменту кругом, за митрополитом следовал Государь. Но вот опять, по знаку Государя, воцарилась тишина, протодиакон Розов провозгласил многолетие Всероссийскому воинству и всем верноподданным, после чего митрополит, осенив крестом войска и всех присутствовавших, возвратился с духовенством в храм Спасителя.

По окончании церковного торжества Государь с прочими особами императорского дома осматривал памятник, после чего великий князь Михаил Александрович представил Государю всех нас — членов комитета. Государь очень милостиво беседовал с Опекушиным и Померанцевым, выражая им свое большое удовольствие. После поднесения медалей, выбитых по случаю открытия и освящения памятника, Государь направился к войскам, которые уже приготовились к церемониальному маршу. Встав во главе войск, державный вождь русской армии лично повел войска церемониальным маршем и, отсалютовав памятнику, пропустил все войска мимо себя. Благодаря участию гвардейских частей парад отличался редким блеском, поразившим москвичей.

После церемониального марша Государь снова поднялся к памятнику. У памятника с левой стороны выстроился весь состав комитета с августейшим председателем во главе. Сюда подошли городской голова, члены управы и гласные городской думы. Когда к этому месту приблизился Государь с императрицами и наследником цесаревичем, то товарищ августейшего председателя комитета по сооружению памятника гофмейстер А. Г. Булыгин прочитал текст акта о передаче памятника в ведение городского управления, составленный в следующих выражениях:

"Государь император 2 марта сего года высочайше повелеть соизволил сооруженный в г. Москве памятник в Бозе почившему императору Александру III передать в заведование московского городского управления. Во исполнение сего высочайшего повеления, ныне, в день торжественного освящения памятника, созданного на всенародные обильные пожертвования, стекавшиеся со всех концов необъятной России, комитет по сооружению памятника передает его городу Москве.

В удостоверение сего составлен настоящий акт для вечного хранения при делах московского городского управления, на которое отныне монаршею милостью возложена забота об этом драгоценном народном достоянии. Председатель комитета Михаил. Члены комитета: Дмитрий Арсеньев, Алексей Воронцов-Вельяминов, Иван Рерберг, Александр Булыгин, Владимир Истомин, Александр Адрианов, Владимир Джунковский, Александр Самарин, Николай Гучков, Степан Протопопов".

Чтение акта было покрыто криками "ура". Акт начертан был на пергаменте, украшенном художественным орнаментом. Великий князь поднес пергамент Государю императору, а его величество вручил его городскому голове Н. И. Гучкову.

Городской голова обратился к его величеству со следующими словами: "Ваше императорское величество. Город Москва — сердце России — с чувством глубочайшей признательности приемлет из драгоценных рук вашего императорского величества сооруженный русским народом памятник своему великому царю-миротворцу. Ваше императорское величество и русский народ могут быть вполне уверены в том, что этот памятник — драгоценное народное достояние — будет храниться в верных надежных руках".

Гласные городской думы покрыли слова городского головы кликами "ура". Акт заключен был в изящный ларец.

Августейший председатель комитета великий князь Михаил Александрович поднес букеты Государыням императрицам от комитета по сооружению памятника. По окончании церемонии передачи памятника городу их величества отбыли в Кремль, восторженно приветствуемые народом.

В это время представители города, приняв в свое ведение новый памятник, принимали затем депутации и венки, возлагавшиеся к подножию памятника. Депутаций было свыше 80. Первыми возложены были красивые венки сербскими и болгарскими депутатами: "Благодарна Сербиа — Неговом величанству императору Александру III" и от "Признателни български народ- насино царь-освободител августейши сподвижник в освободителна та война, царю-миротворцу". Далее, серебряный венок с золотым крестом и изображением Нерукотворного Спаса от представителей православных восточных Церквей Константинопольской, Александрийской, Иерусалимской, Сербской и Греческой — "Великому защитнику православия и благодетелю Церкви, благочестивейшему венценосному императору Александру III миротворцу" и т. д. Все венки были размещены по пьедесталу кругом в два ряда и представляли красивое зрелище, затем они были переданы на хранение в Музей изящных искусств имени Александра III.

Так окончилось торжество открытия памятника величайшему монарху своего времени, которого весь мир признал таковым, который в последние годы своей недолгой жизни победил все и всех, и притом не воинскими подвигами, не криками, не бьющимися эффектами, а своей кротостью, своей честной безукоризненной жизнью, светлой сознательной душой своей. Как супруг, как отец, как патриарх своего царственного рода, во всем он являлся высоким примером. Его твердость была такова, что исчезала всякая мысль о сопротивлении ему. Но и доброта его была беспредельна, прощение личных обид доходило у него до неизмеримой христианской высоты. Правдивость и прямота, безупречная честность были отличительными чертами его характера. Он всего себя посвятил государственному служению, засиживаясь за делами до глубокой ночи, живя исключительно для России, которую любил как истинный русский человек, в полном смысле этого слова. Он был настоящим самодержцем в идеальном смысле этого слова, все его помыслы были направлены к тому, чтобы доказать, что монархия есть идея подчинения интересов и желаний высшей правде. И этой правдой и глубокой верой в Бога, перед которым одним он несет "ответ", было преисполнено все его существо.

В этот же день, 30 мая, в третьем часу дня на внутреннем дворе Большого Кремлевского дворца, у церкви Спаса на Бору, состоялось поднесение иконы московским дворянством наследнику цесаревичу и затем обед для волостных старшин Московской губернии и старшин других губерний, станичных атаманов и представителей инородческого населения.

Перед выходом Государя во дворе собрались Председатель Совета Министров, представители Министерства внутренних дел и дворцового ведомства. Тут же находился и губернский предводитель А. Д. Самарин. Государь император вышел с наследником цесаревичем. Московский губернский предводитель дворянства А. Д. Самарин, обратившись к его величеству, произнес следующую речь: "Благоверный Государь наследник. Сердечно радуется московское дворянство, видя тебя в стенах древнего Кремля. Ты в первый раз посещаешь нашу первопрестольную столицу, поклоняешься ее святыням, знакомишься с памятниками ее славного государственного прошлого и в наглядных образах познаешь значение Москвы — собирательницы Русской земли. Какие это знаменательные дни в твоей жизни. Дай Бог тебе сохранить о них светлую память.

В знак нашей любви к тебе и в память о первом твоем посещении Москвы мы просим принять от нас эту святую икону. Ты видишь на ней изображение Божией Матери Владимирской — самой древней нашей святыни. Ее окружают святые угодники и чудотворцы земли Московской и среди них святитель Алексей, твой небесный молитвенник и покровитель. В лице их тебя благословляют Московский Кремль, Троицкая обитель преподобного Сергия и другие близкие к Москве твердыни народного духа.

Вспоминая Москву и ее святыни, молись пред этой иконой и пребывай в единении духа с угодниками Божиими и великими строителями Святой Руси. В общении с ними да укрепится в тебе живая связь с православною Церковью и с русским народом и милость Божия да возрастит тебя на радость и утешение твоим венценосным родителям, на благо и славу всей Русской земли".

Наследник цесаревич и Государь император приложились к святой иконе. Вместе с иконой А. Д. Самарин поднес наследнику цесаревичу изящное издание "Икона пресвятыя Богородица Владимирския и собора московских чудотворцев".

Поблагодарив А. Д. Самарина в самых милостивых выражениях, Государь направился к особо устроенной палатке, где были собраны старшины. Государь с наследником обошел всех собранных старшин, после чего, подняв чарку, обратился к ним с несколькими словами: "Я очень рад вас видеть здесь, в Москве, на освящении памятника покойного моего батюшки. Выражаю всем, которые служили при нем, мое сердечное спасибо за их верную и преданную службу. Надеюсь, что вы завещаете и детям вашим так же верно служить царям и Родине. Пью за ваше здоровье и за нашу родную матушку Россию".

Раздалось восторженное "ура". Старшина Московской губернии и старшина Херсонской губернии провозгласили здравицы Государю и наследнику. Тосты были покрыты восторженными криками "ура" и звуками гимна, и Государь и наследник удалились во внутренние покои, а старшины разместились за накрытыми столами. Меню обеда состояло из свежих щей, кулебяки, жареной курицы и сладкого пирога. Перед каждым прибором стояла бутылка кваса и 1/2 бутылки мадеры. Кроме того, каждый обедавший получил по коробке сластей. Приборы, на которых обедали, старшины взяли себе на память.

В 7 часов вечера у их величеств состоялся большой парадный обед в Кремлевском дворце. Столы были накрыты в огромном Георгиевском зале и богато убраны живыми цветами и сервированы старинным серебром. Всех приглашенных было свыше 500.

Когда их величества вышли из внутренних покоев и в сопровождении лиц царской семьи проследовали к столу, то все приглашенные стояли уже у своих мест. Высочайший стол на 85 приборов находился посреди зала и расположен был покоем.

Центральное место за столом занимали Государь и Императрица Александра Федоровна. Императрица Мария Федоровна по случаю траура на обеде не присутствовала. По левую сторону Государя сидели великая княгиня Анастасия Михайловна, великий князь Павел Александрович и т. д. По правую сторону ее величества — великий князь Михаил Александрович, великая княгиня Мария Александровна и т. д. Против их величеств занимал место министр двора барон Фредерикс, справа от него В. Н. Коковцов, слева митрополит Владимир и т. д.

За обедом хором и оркестром Императорского Большого театра была исполнена музыкально-вокальная программа исключительно из произведений русских композиторов.

После обеда на огромной террасе Кремлевского дворца был подан кофе, во время которого Государь обходил гостей, милостиво беседуя с ними. В 10-м часу их величества удалились во внутренние покои, в это время вся Москва загорелась разноцветными огнями иллюминации. Я прямо с обеда проехал в Алексеевский народный дом, где специально для волостных старшин, приехавших на торжества со всех концов России, устроен был оперный спектакль. Представлена была опера "Жизнь за царя". В антрактах им подавали угощения.

Так окончился день 30 мая, оставивший во всех радостное чувство исполненного долга перед памятью царю-миротворцу. Все принимавшие какое-либо участие в сооружении памятника получили высочайшие награды или благоволения. […]

Я, лично, получил следующее выражение монаршего внимания, изложенного в рескрипте великого князя Михаила Александровича от 30 мая за № 3408: "Владимир Федорович, Государь император, по представлению моему о полезных трудах Ваших по комитету сооружения памятника в Бозе почившему императору Александру III, всемилостивейше соизволил изъявить Вам высочайшую его императорского величества благодарность. О таковом монаршем соизволении уведомляю Вас. Уважающий Вас Михаил".

К моей большой радости, мой ближайший сотрудник вице-губернатор А. М. Устинов, согласно моего представления, пожалован был в звание камергера двора его величества.

31 мая утром в Кремлевском дворце был назначен прием различных депутаций. Небольшая часть из них была принята Государем во внутренних покоях дворца, другая же часть в Екатерининском зале. Среди первых был, между прочим, и потомственный почетный гражданин К. А. Старцев с двумя сыновьями.

К. А. Старцев имел свое большое дело в Москве по воску и меду, был человеком, фанатически преданным царю и царскому семейству, глубоко религиозный. В этом же духе он воспитывал и своих детей, семья отличалась большой патриархальностью.

Еще до моего губернаторства, когда я был еще адъютантом при великом князе Сергее Александровиче и Государь император с царской семьей встречали в Москве Пасху, ко мне приехал Старцев и привез мне восковые церковные свечи желтые и красные из собственного воска, прося меня не отказать чрез великого князя поднести свечи Государю императору для службы Страстной и Пасхальной недель. Я доложил великому князю, и в результате Государь принял свечи — Старцев был в восторге. После этого ежегодно Старцев чрез меня доставлял Государю во время великого поста сначала одни свечи, а потом стал подносить и мед. Все это всегда бывало в удивительной упаковке: видно было, с какой заботливостью и любовью Старцев все это укладывал. Я обыкновенно давал ему письмо на имя гофмаршала, и он все это вез в Петербург, получал высочайшую благодарность, а иногда удостаивался и высочайших подарков, и счастливый возвращался в Москву. Так шли года. Когда он узнал о предстоявшем высочайшем приезде в Москву по случаю торжества открытия памятника Александру III, то сейчас же явился ко мне и рассказал, что он имеет в виду поднести Государю серебряный улей художественной работы и приехал спросить моего совета. Я ему ответил, что вряд ли это будет возможно, так как Государь не любит ценных подношений и всегда таковые отклонялись, что есть и распоряжение о том, чтобы хлеб-соль подносили только на деревянных блюдах. Он очень был огорчен этим, стал говорить, что это исключительный случай, что он уже заказал Хлебникову этот улей, что этот улей может иметь научное значение, так как он на нем намерен изобразить историю работы пчелы и т. д. Я обещал ему поговорить с министром двора и, если представится возможным, доложить и Государю.

В результате всего этого высочайшее разрешение последовало, и Старцев сиял от счастия. Я рассказал Государю, с какой любовью Старцев обдумал все детали этого улья, как он хлопотал, и Государь назначил ему отдельный прием в 10 часов утра и разрешил ему прибыть вместе с двумя сыновьями, что особенно хотелось Старцеву.

Старцев просил меня поехать с ним во дворец, не веря своему счастью и боясь, чтобы там не вышло какого недоразумения. Я согласился. Он обещал за мной заехать со своими сыновьями. Каково было мое удивление, когда 31 мая в 8 часов утра мне доложили, что Старцев уже приехал. Я вышел к нему, он очень торжественно стоял вместе со своими двумя сыновьями и еще с каким-то молодым человеком. Оказалось, он привез фотографа и просил меня сняться с ними группой, поставив улей перед нами на стол.

Мы уселись в зале под портретом Государя, впереди поставили стол и на нем установили улей, сыновьям он приказал встать по бокам и немного сзади. Так нас и сняли, потом он мне прислал эту группу на память. Улей действительно был художественно исполненный, поразительной работы. Все детали обыкновенного улья-колоды с соломенным прикрытием были соблюдены в точности. Мы вместе приехали во дворец с собственного его величества подъезда, и ровно 10 часов Государь их принял. Аудиенция была более чем милостивая, Государь довольно долго с ними беседовал и совсем обворожил их, представил их и наследнику, и великим княжнам, которые все любовались чудным ульем. Они вышли такие счастливые, что приятно было на них смотреть.

В 11 часов начался общий высочайший прием в Екатерининском зале. Государь принял 14 депутаций. Наследника цесаревича, который по временам страдал из-за больной ноги, нес на руках его дядька боцман Деревенко. Было больно видеть наследника в таком положении.

Я участвовал в составе нескольких депутаций: от высочайше утвержденного особого комитета по устройству в Москве Музея 1812 г., в качестве председателя исполнительной комиссии оного, от комитета Московского столичного попечительства о народной трезвости, как председатель оного (комитет приносил благодарность его величеству за оказанную милость присвоением августейшего имени наследника цесаревича народному дому и подносил его высочеству альбом с видами народного дома его имени), и от Московского отдела Попечительства Государыни императрицы Марии Федоровны о глухонемых, в качестве председателя оного (отдел подносил его величеству хлеб-соль на резном деревянном блюде, работы глухонемых). Затем я присутствовал при поднесении наследнику цесаревичу игрушек кустарного производства от Московской губернской земской управы.

В тот же день в 3 часа дня при торжественной обстановке в высочайшем присутствии состоялось открытие грандиозного Музея изящных искусств имени императора Александра III.

Мысль об учреждении "эстетического музея" при Московском университете, сначала в области европейского ваяния, принадлежала княгине Зинаиде Александровне Волконской, рожденной княгине Белосельской-Белозерской, как это пишет профессор Цветаев в своей брошюре об истории созидания музея5. Она составила программу этого музея, которая и была напечатана в Москве в 1831 г. 6, и много хлопотала, еще живя в Риме, в правительственный сферах Петербурга и Москвы об осуществлении своей идеи, поддерживаемая как отечественными, так и иностранными художниками и учеными. Но, к сожалению, княгине Волконской пришлось разочароваться в своих мечтах, и она принуждена была оставить эту, живо охватившую ее заботу.

Далее профессор Цветаев пишет, что если первая мысль о музее для Москвы родилась в голове княгини Волконской, то первая значительная денежная жертва на осуществление этой идеи (150 000 руб.) была принесена в 1894 г. В. А. Алексеевой, москвичкой купеческого круга. По ее предсмертной просьбе новый музей назван именем императора Александра III, бренные останки которого, следовавшие из Крыма в Петербург, находились в Москве в те дни, когда угасала жизнь этой щедрой дарительницы Московского университета. Профессор Цветаев, по мысли которого при университете существовал в то время кабинет изящных искусств, не мог удовлетвориться жалким подобием музея и начал энергично агитировать за создание специального музея изящных искусств. К счастью, идеей основания музея заинтересовался великий князь Сергей Александрович и чрез него такой крупный собственник и общественный деятель, как Ю. С. Нечаев-Мальцев. Их участие привлекло массу жертвователей, но душой дела и главным жертвователем от начала до окончания постройки оставался Ю. С. Нечаев-Мальцев, вложивший в это дело более миллиона рублей.

Заботами о постройке музея заведовал специально высочайше утвержденный комитет, который выделил из себя строительную комиссию. Строился музей по плану академика Р. Р. Клейна, который совместно с директором музея И. В. Цветаевым детально ознакомился с планами всех крупнейших музеев, встретив большую поддержку таких специалистов, как германский археолог Дернфельд и консерватор дрезденского "Альбертина" Трей.

Вначале предполагали, что музей будет служить исключительно для учебных нужд студентов университета, но широкий приток пожертвований сделал возможным превратить музей в национальное учреждение, для которого желателен был самый широкий приток публики. Этот новый музей, целью которого было распространение эстетического развития и знаний в области изящных искусств, явился новым богатым просветительным украшением Москвы наряду с Румянцевским музеем и Третьяковской галереей.

Посещение музея было назначено на 3 часа дня, но съезд министров, высших придворных чинов, представителей ученых обществ и учреждений, придворных и городских дам и лиц московской администрации и сословных учреждений начался с 2-х часов. На Волхонке, против здания музея выстроен был огромный хор учащихся московских учебных заведений, который должен был исполнить при приезде в музей их величеств приветственную кантату M. M. Ипполитова-Иванова. Около трех часов в музей прибыли особы императорского дома.

Ровно в 3 часа дня донесся отдаленный гул "ура", и через несколько минут автомобиль их величеств показался в средине Волхонки, и хор воспитанников запел кантату. Выйдя из автомобиля, Государь император с императрицей Марией Федоровной проследовали в сквер перед музеем, где были встречены комитетом по сооружению музея во главе с Ю. С. Нечаевым-Мальцевым, поднесшим императрице букет. За Государем следовало дежурство: генерал-адъютант светлейший князь Голицын, Свиты генерал князь Юсупов и флигель-адъютант Мандрыка.

В центральном зале музея, красиво декорированном тропическими растениями, состоялось молебствие, отслуженное митрополитом Владимиром, после чего их величества и их высочества в сопровождении Ю. С. Нечаева-Мальцева и профессора И. В. Цветаева осматривали музей.

Осмотр занял больше часу, он начался с зала имени императрицы Марии Федоровны, в котором были собраны образцы греческой скульптуры ("зал Олимпии"), затем следовал "зал Фидия" с собранием копий греческого Парфенона, "зал Праксителя", зал древнегреческих надгробных памятников, "зал Лизиппа", "зал Ниобид", "зал Афродиты Милосской и Лаокоона", "Пергамский зал", "Римский зал", зал древнехристианского искусства средних веков — этот зал сооружен был в честь наследника цесаревича, "зал итальянского Возрождения Кватроченто", "зал Микеланджело"; спустившись затем в нижний этаж и пройдя читальный зал, их величества осматривали "зал Возрождения Германии и Франции", "зал Эгинистов", "зал греческой архаики" (3000–5000 лет до Р. X.), "Ассирийский зал", сооруженный в честь великой княгини Елизаветы Федоровны на средства С. А. Протопопова, и "Египетский зал" имени Ю. С. Нечаева-Мальцева. Все залы были уже наполнены коллекциями, и хотя это были все копии, но производили они большое впечатление.

Простившись с сопровождавшими их лицами и поблагодарив их, их величества около 5 часов отбыли из музея.

В тот же день в 10 1/2 часов вечера Государыня императрица Мария Федоровна с великой княгиней Марией Александровной, великим князем Михаилом Александровичем и великой княгиней Ксенией Александровной отбыли в Гатчину. В царском павильоне к этому времени собрались особы императорской фамилии, лица Свиты, министры, начальствующие лица и др. Как только императорский поезд отошел, я переоделся и с экстренным поездом Ярославской ж. д. выехал в Сергиев Посад, где все уже было готово к встрече высоких гостей. Посещение Свято-Троицкой Сергиевой лавры должно было состояться на другой день.

Еще задолго до этого дня в Посаде лихорадочно готовились. Посад пообчистился, городское управление исправило мостовые, тротуары, домовладельцы тоже не поскупились, каждый, по мере своих средств, как-нибудь да украсил свой дом, привел наружный его вид в порядок.

За три дня до высочайшего посещения я обратился к населению Посада с новым объявлением, извещая жителей о дне посещения Государем императором Троицкой лавры. Это объявление я приказал расклеить в огромном количестве не только в Посаде, но по всем окрестным деревням 10-верстового радиуса, чтобы собрать в Посаде возможно больше народа. Я более всего боялся, что даже если на встречу стекутся все жители Посада (около 30 000 человек), то и тогда они не смогут наполнить весь путь следования и большую городскую площадь и может показаться пусто. […]

Командированные мною чиновники особых моих поручений под руководством вице-губернатора согласно моим указаниям подготовили все для встречи. В смысле охраны я не допустил никакого вмешательства со стороны Департамента полиции, заручившись для сего согласием министра внутренних дел А. А. Макарова и взяв на себя всю ответственность. Когда же за неделю до высочайшего приезда ко мне приехал вице-директор Департамента полиции Виссарионов, то я не пустил его одного в Сергиев Посад, а поехал с ним вместе на автомобиле и не отпускал его от себя ни на шаг, чтоб он не мог сделать каких-либо распоряжений помимо меня. Я вызвал всех начальников участков по охране, назначенных мною, и они при мне делали доклады вице-директору.

Никаких репрессивных мер по отношению к разным лицам Посада и уезда, считавшимся у жандармских властей неблагонадежными, принято не было, я разрешил только за некоторыми установить наблюдение, не ограничивая ни в коем случае свободы их передвижения. Полицию Сергиева Посада я увеличил за счет других уездов. Жандармский надзор в уезде находился в руках полковник Мадатова, человека серьезного, опытного, далекого от интриг, поэтому и с этой стороны я был спокоен, мне удалось достигнуть того, что он действовал в полнейшем контакте с уездной полицией.

Программа пребывания Государя императора в Посаде, по поручению министра двора, была мною составлена за месяц и послана в Ливадию, где в то время находилась царская семья. Программа удостоилась высочайшего утверждения, но меня смутило, когда я прочел, что для переезда от станции железной дороги до лавры и обратно для их величеств и лиц Свиты будут поданы автомобили собственного его величества гаража. Я находил совершенно невозможным, чтобы переезд этот совершен был в автомобилях, тем более что этот способ передвижения на таком небольшом расстоянии, как от станции до лавры, не вызывался и необходимостью. А между тем в Сергиевом Посаде, где будет собран исключительно простой деревенский народ, въезд русского царя на автомобиле, к каковому передвижению в то время в деревнях еще не привыкли и которое среди крестьян вызывало всегда враждебное чувство, могло произвести нежелательное впечатление. Я написал поэтому убедительные письма начальнику канцелярии Министерства двора и дворцовому коменданту, прося доложить Государю мои сомнения. В ответ на это я, к моему удовлетворению, получил депешу из Ливадии от 20 мая, что проезд их величеств и их высочеств со станции Сергиево последует в экипажах.

Так как высочайший приезд в Сергиево назначен был в 2 часа дня, то я утром 1 июля успел все осмотреть, проверить и к часу дня, ко времени прихода экстренного поезда с Председателем Совета Министров В. Н. Коковцовым и министрами внутренних дел и путей сообщения, быть на станции.

К этому времени к приему высоких гостей все уже было готово. Сергиев Посад был неузнаваем. Летний пассажирский вокзал был превращен в роскошный павильон, убранный национальными флагами, устланный коврами и декорированный лавровыми деревьями. Весь путь от вокзала до лавры был украшен мачтами с флагами и арками. Вблизи Пятницкой церкви сооружена была большая арка со словами из зелени: "Боже, царя храни". За этой аркой близ лавры была другая, украшенная разноцветной материей, которая красиво выделялась среди массы флагов, развевавшихся непрерывной цепью по сторонам улиц по пути Государя. Как только с лаврской колокольни увидали, что на горизонте показался императорский поезд, то ударили в большой 4000 пудовый колокол и из всех храмов начали выносить иконы и хоругви, среди которых были все самые древние.

Троице-сергиевские хоругвеносцы, в их темных кафтанах, обшитых по борту и вокруг талии серебряным галуном, вытягивались по монастырскому двору к монастырским воротам. Вскоре после этого по настланному красному сукну, предшествуемый хором певчих и многочисленными иеромонахами, наместником лавры и архимандритами для встречи к вратам обители подошел митрополит Владимир. В это самое время могучий удар главного колокола и присоединившийся к нему перезвон меньших колоколов всех храмов возвестил Посаду о прибытии императорского поезда.

В 2 часа 30 минут Государь, императрица, наследник цесаревич, августейшие дочери и великая княгиня Елизавета Федоровна в сопровождении министра двора и лиц свиты вышли из салон-вагона. Я подошел с рапортом, а затем поднес императрице букет цветов. Их величества проследовали в павильон, где были выстроены депутации — от дворянства, городского управления, земства и монархического союза, тут же находились и должностные лица Посада.

Исправляющий должность предводителя дворянства Ф. И. Тютчев обратился к его величеству со следующими словами: "Ваше императорское величество, Верноподданное дворянство Дмитровского уезда безмерно счастливо выпавшею на его долю высокой честью приветствовать вас, Государь, ее величество Государыню императрицу и Государя цесаревича в преддверии обители преподобного Сергия — великого святителя и печальника за землю Русскую. Дозвольте мне, Государь, от лица дворянства Дмитровского уезда повергнуть к стопам вашего величества неизменно одушевляющие нас чувства любви и преданности Престолу и Отечеству и просить всемилостивейше соизволить принять от нас хлеб-соль". Государь благодарил за приветствие.

Городской посадский староста, поднося хлеб-соль, сказал: "Ваше императорское величество, граждане Сергиева Посада, искренне и глубоко радуясь снова видеть вас с вашей августейшей семьей в обители великого угодника и молитвенника земли Русской преподобного Сергия, всеподданнейше просят ваше императорское величество милостиво принять от них хлеб-соль".

Председатель Дмитровской уездной земской управы Поливанов обратился к его величеству со следующими словами: "Дмитровское земство счастливо приветствовать ваше императорское величество здесь, у стен Троице-Сергиевой лавры — этого древнего оплота России, где предки наши положили кости свои за спасение Родины. Выражая свои верноподданнические чувства, просим ваше величество по старому обычаю принять хлеб-соль".

Затем депутации кустарей учебной мастерской Сергиева Посада поднесли хлеб-соль и корзину с художественно исполненными искусственными грибами. Кустарь Жуков удостоился поднести наследнику цесаревичу модель Владимирского моста с заводным поездом.

По представлении должностных лиц их величества и их высочества в сопровождении лиц свиты и министров сели в поданные коляски и направились к лавре. По пути следования с правой стороны от вокзала выстроены были школы абрамцевская, ахтырская, рождественская, городские женское и мужское училища, мужская и женская гимназии. По левой стороне сплошной стеной стоял народ.

Спереди в некотором отдалении от царского кортежа ехал я, стоя в коляске. В первом экипаже сидели их величества, наследник и великая княжна Ольга Николаевна, во втором — великая княгиня Елизавета Федоровна с великими княжнами Татьяной, Марией и Анастасией Николаевнами. Энтузиазм был неописуемый, Государь ехал среди восторженных криков "ура" такого огромного количества народа, какого я не ожидал. Увидя это море голов, заполнявших большую лаврскую площадь, я успокоился.

У святых врат лавры их величества и их высочества вышли из экипажа и были встречены митрополитом Владимиром и епископом Федором — ректором Московской духовной академии. После небольшой приветственной речи митрополита их величества направились к Троицкому собору. По бокам всего пути к собору расположены были студенты Московской духовной академии, воспитанники Вифанской семинарии, воспитанники и воспитанницы Сергиево-посадского дома призрения, братия обители и семьи служивших в Сергиевом Посаде лиц.

После краткого молебствия и прикладывания к святым мощам печальника земли Русской преподобного Сергия митрополит благословил Государя чудной иконой с следующей надписью на серебряной доске: "Точный снимок с чудотворного образа явления Божией Матери преподобному Сергию, находящегося над южными дверьми в иконостасе Троицкого собора Святотроицкой Сергиевой лавры, который находился при войсках во время военных походов: 1) в 1654 г. против поляков, 2) в 1703 г. против шведов, 3) в 1812 г. против французов, 4) B 1855 г. в Севастополе, 5) B 1877 г. на Балканах и 6) в 1904 г. против Японии. Сей список поднесен его императорскому величеству Государю императору Николаю Александровичу 1912 г. июня 1 дня".

В Троицком соборе, кроме лиц свиты, представителей Посада и отдельных обществ присутствовали и профессора Духовной академии. По выходе из собора Государю императору имели счастье представиться волостные старшины, председатели волостных судов и сельские старосты Дмитровского уезда с четырьмя земскими начальниками, поднесшие хлеб-соль на блюде с изображением пахаря; на полотенце, которым была покрыта хлеб-соль, была надпись: "От верноподданных и благодарных крестьян Дмитровского уезда Славному — долгие дни". […]

Общество хоругвеносцев поднесло просфору на резном блюде. Троицкое общественное добровольное пожарное общество удостоилось поднести хлеб-соль и вид Троице-Сергиевой лавры наследнику. Поднося хлеб-соль, крестьяне тесным кольцом окружили Государя, который очень милостиво и просто с ними беседовал.

В митрополичьих покоях, куда Государь прошел по приеме депутаций, состоялся прием их величествами начальницы дома призрения Е. П. Гончаровой и игуменьи Хотьковского монастыря матери Никандры, поднесшей их величествам и их высочествам подарки из ручных работ сестер Хотьковского монастыря. Пробыв около 15 минут в покоях митрополита, их величества отбыли на станцию, провожаемые братией монастыря и дружными несмолкаемыми криками "ура" толп народа.

Прощаясь со мной, Государь выразил мне свое удовольствие, что наконец он увидел народ, а не одну полицию. Я был глубоко счастлив этим дорогим словам Государя, так как главным образом, стремился, чтобы народу было как можно больше.

В 4 часа дня при громовых криках "ура" императорский поезд отошел от станции, направляясь в Царское Село.

Как только поезд отошел, я был окружен крестьянами и жителями Посада, и меня стали просить послать депешу Государю с выражением радости населения по поводу посещения Посада их величествами.

В ответ на эту посланную мной депешу я удостоился получить на другой же день следующий ответ: "Вместе с моей семьей сохраню радостное чувство посещения святой обители и совместной молитвы с жителями Сергиева Посада, которым поручаю передать мою благодарность за выраженные чувства преданности. Николай".

Так отрадно прошли эти пять дней пребывания царской семьи в Москве, оставившие в сердцах всех самое дорогое воспоминание.

После отхода императорского поезда из Сергиева Посада, минут через 20, я выехал в Москву в экстренном поезде министра путей сообщения. Вечером в тот же день я получил от министра внутренних дел А. А. Макарова следующее письмо от 1 июня, за № 23: "Милостивый Государь Владимир Федорович. Государь император, оставшись вполне довольным образцовым порядком во время пребывания их величеств в Свято-Троице-Сергиевой лавре, в первый день сего июня высочайше повелеть соизволил объявить Вашему превосходительству высочайшую благодарность его императорского величества. За последние семь лет, стоя во главе Московской губернии, Ваше превосходительство несомненно проявили выдающуюся энергию и распорядительность во всех отраслях управления, и ныне та высота, которой, благодаря Вашим непосредственным и неустанным заботам, достигла постановка полицейского дела в губернии, удостоилась особого монаршего внимания, выразившегося в столь милостивой оценке трудов Ваших и подведомственных Вам чинов. Считаю для себя приятным долгом сообщить от этом Вашему превосходительству, прося принять уверение в отличном моем уважении и совершенной преданности. А. Макаров".

Столь лестная оценка моей деятельности явилась исключительно благодаря действительно дружной и самоотверженной работе моих подчиненных. Успех в Сергиевом Посаде явился результатом трудов моих дорогих сотрудников: вице-гебурнатора Устинова, чиновников особых моих поручений Даксергофа, Андросова, Шереметевского и всех чинов полиции; не было ни интриг, ни споров, каждый заботился только о том, как бы лучше выполнить то, что ему поручено, не заглядывая в дела других.

5 июня я обратился с следующим приказом по вверенной мне полиции: "1 сего июня мною получено от министра внутренних дел следующее уведомление: "Государь император, оставшись вполне довольным порядком при посещении Свято-Троице-Сергиевой лавры, объявляет высочайшую благодарность его императорского величества Вашему превосходительству, а прочим начальствующим лицам московской уездной полиции и Отдельного корпуса жандармов монаршее благоволение. Нижним чинам означенных полиций и Корпуса его величество жалует по одному рублю на человека.

С чувством глубочайшей радости узнал я о столь высокой к нам милости монарха. Моменты пребывания царской семьи в пределах Московской губернии останутся, конечно, для каждого из нас самым светлым воспоминанием. В это время служба полиции достигла своего высшего назначения, ибо она приобщилась к охране священной особы своего Государя, и эту исключительно важную и почетную задачу все чины полиции и Отдельного корпуса жандармов, привлеченные к охране порядка в Свято-Троице-Сергиевой лавре и по пути следования их императорских величеств через губернию, выполнили со свойственным им патриотическим воодушевлением, напрягал все свои силы и действия в тесном дружном единении. Для русского человека нет большей радости, как слышать слово одобрения из царских уст. И я глубоко счастлив тем, что могу разделить это отрадное чувство вместе с чинами полиции и Корпуса жандармов, столь благородно и ревностно исполнившими высший долг своей службы. Всем начальствующим лицам, до коих относится высочайшая милость, мною будет вручена копия настоящего приказа. Пожалованные его императорским величеством нижним чинам рубли будут выданы по принадлежности через мою канцелярию".

В день отъезда их величеств из Москвы, 1 июня, утром 5_й гренадерский Киевский ее императорского высочества великой княгини Елизаветы Федоровны полк получил приказание Государя императора явиться в полном составе к 11 часам утра в Кремль и построиться перед Большим Кремлевским дворцом. Государь император, выйдя из внутренних покоев в сопровождении наследника цесаревича, великих князей и лиц свиты, направился к полку и, обойдя киевских гренадер и поздоровавшись с ними, объявил, что шеф полка ее императорское высочество великая княгиня Елизавета Федоровна, решив посвятить себя исключительно делам религии и благотворения, просила освободить ее от шефства, но что духовную связь с полком она навсегда сохранит. В ознаменование же первого приезда в Москву наследника он его назначает шефом полка. Громовое "ура" было ответом на эти слова державного вождя. Осчастливленный полк прошел церемониальным маршем перед своим новым шефом и возвратился в казармы.

В этот же день Гадон, уволенный от службы в 1906 г. за беспорядки в Преображенском полку (см. воспоминания за 1906 г.), был возвращен на службу прежним чином генерал-майора с назначением в Свиту. Также и Озеров.

16 июня из Москвы уехал генерал Экк, назначенный командиром 7-го Армейского корпуса. Гренадерский корпус в лице его потерял дорогого, горячо любимого начальника. К моменту его отъезда на Курском вокзале собралось множество его сослуживцев и подчиненных, все одинаково сожалели об его уходе. Проводы его носили самый сердечный характер, он оставил в душе каждого, кто только имел к нему какое-либо отношение, благодарное воспоминание. На его место был назначен генерал Мрозовский, по мягкости характера резкая противоположность Экку.

В этот же день в Москву ожидали прилета лейтенанта Дыбовского, который летел на "Ньюпоре" из Севастополя в Петербург. Из Тулы он должен был вылететь в 5 часов дня и быть в Москве в 7 часов вечера. К этому времени по шоссе по направлению к аэродрому неслись автомобили, ехали экипажи, извозчики, шли толпы народа пешком. На аэродроме же висел синий флаг (отмена полета), пока не сообщили по телефону из Тулы, что Дыбовский вылетел. Тогда взвился оранжевый флаг (полет состоится). Это было в 5 часов 10 минут дня. К этому времени собралась уже масса публики, на кругу кипела жизнь вовсю, прибыли терские казаки — конные стражники Московского уезда, приехал и я на автомобиле, поздоровался со стражниками, принял рапорт от исправника и выслушал его доклад о принятых мерах по пути перелета, на случай, если бы понадобилось оказать какую-либо помощь. Затем приехал командующий войсками Плеве, профессор H. E. Жуковский, Ю. А. Меллер и другие члены Общества воздухоплавания.

Когда все съехались в ожидании прилета отважного пилота, вдруг совсем неожиданно налетел шквал: все заволокло облаками пыли, потемнело в воздухе, но это продолжалось не более 10–15 минут, стало опять светло, но сильный ветер не унимался. Жутко стало за судьбу летчика. Около 7 часов его еще не было, невольно все стали тревожиться. Я позвонил по телефону в Подольск, откуда мне ответили, что Дыбовский пролетел над Подольском в 6 с половиной часов. Тогда я позвонил в Царицыно — Дыбовский еще не пролетел — так ответили со станции. Невольно зародилась тревога; от Подольска до Царицына более 10–15 минут он пролететь не мог. Очевидно, катастрофа. Ю. А. Меллер решился поехать разыскивать летчика, с ним сели еще двое, и они уехали. Оказалось, что Дыбовский, попав в шквал, сначала пробовал из него выйти, спустился ниже, но ветер был такой резкий, что он решил не бороться с ним и спустился благополучно, не долетев до Царицына, в 21 версте расстояния от Москвы, где его и нашел Ю. А. Меллер со своими спутниками. Как ни упрашивали они Дыбовского долететь до Москвы, он не согласился и обещал вылететь в 6 часов утра на другой день.

На другой день с раннего утра опять аэродром наполнился народом, собрались все члены Общества воздухоплавания, приехал и я. Прошло томительных два часа, наконец по телефону сообщили, что он пролетел над Царицыным в 8 часов утра, затем через некоторое время сообщили, что он пролетел над Симоновым монастырем. В это время туман, бывший с утра, настолько сгустился, что вдаль ничего не было видно. Пошел сильнейший дождь, и со станции Люблино сообщили, что Дыбовский упал близ станции в болото.

Я сел в автомобиль и поехал с двумя членами Общества воздухоплавания к месту катастрофы. В это время аппарат находился уже на сухом месте, и было приступлено к его починке, Дыбовский был невредим. Оказалось, что когда туман и дождь не давали ему возможности ориентироваться над городом, он решил повернуть и спуститься около Люблина на луг, где он видел, что крестьяне косили траву, не предполагая, что это болото. Аппарат и завяз в болоте, откуда его едва вытащили. К 6 часам вечера все было в порядке, и Дыбовский мог вылететь. Аэродром, таким образом, третий раз наполнялся публикой, с нетерпением ожидавшей своего героя.

Я приехал на аэродром, как только мне сообщили, что Дыбовский вылетел из Люблина, и подъехал как раз вовремя. "Ньюпор" очень красиво летел под умелым управлением Дыбовского, который сделал плавный поворот, очень ловко спланировал и сел как раз против членской беседки.

Толпа неудержимо бросилась, так что мне с депутацией с трудом удалось пробраться к нему. Познакомившись с ним уже накануне, я обнял его, поздравляя с прилетом в Москву, и тут же вручил ему золотой кубок — приз великого князя Михаила Александровича, а профессор H. E. Жуковский передал ему золотой жетон от Общества воздухоплавания и сказал приветственное слово. Офицеры авиационной школы подняли Дыбовского на руки и понесли к беседке, после чего посадили его в автомобиль и провезли мимо всей публики под неумолкавшие крики восторга. В членской беседке приготовлена была закуска от членов Общества. Первый тост был за Государя, второй за великого князя Михаила Александровича, третий за отважного летчика Дыбовского. Публика не расходилась, пока Дыбовский не уехал, и провожала его шумными овациями. В Петербург Дыбовский полетел только через неделю, так как аппарат потребовал серьезной починки. Он спустился в расположении Красного Села.

В тот же вечер, когда прилетел Дыбовский в Москву, я выехал в Петербург, получив приглашение на церковный парад Лейб-гвардии Преображенского полка, назначенный в высочайшем присутствии в Петергофе 18 июня, в день, когда исполнилось 25 лет со дня вступления на действительную службу в Лейб-гвардии Преображенский полк Государя императора в бытность его наследником цесаревичем.

В 1887 г. наследник цесаревич Николай Александрович, 19 лет, вступил на службу младшим офицером роты его величества, в каковой должности отбыл лагерный сбор, а затем в следующем году командовал ротой его величества, а в 1892 г. назначен был командиром 1 батальона того же полка. Кончина императора Александра III 20 октября 1894 г. застала его высочество на этой должности. В память этого, вступив на Престол и назначив себя шефом полка, Государь император продолжал числиться командиром 1 — го батальона, фактический же командир батальона, согласно высочайшего повеления, именовался командующим батальоном, так было и до последних дней царствования Николая II.

В память этого дня, когда 25 лет назад Государь император вступил на службу в полк, и состоялся церковный парад полку в высочайшем присутствии в Петергофе. В летней парадной форме выстроились преображенцы на площадке у церкви дворца покоем, тылом к фрейлинским домам, фронтом к парку, в составе 4 батальонов с хором музыки на правом фланге и с полковыми знаменами и галерным флагом. На правом фланге полка стали военный министр Сухомлинов, августейший главнокомандующий великий князь Николай Николаевич, командир корпуса генерал Безобразов, начальник дивизии Олохов. У правого фланга прибытия Государя ожидало дежурство: генерал-адъютант принц А. П. Ольденбургский, Свиты генерал Озеров и флигель-адъютант принц П. А. Ольденбургский. На левом фланге полка стали прежде служившие в полку, среди которых был и я.

Против дворца была разбита царская палатка. Между ней и фронтом приготовлено было место для молебствия и стояло духовенство в красных парчово-бархатных ризах с вытесненными дубовыми листьями — эмблемами полка. Возле палатки сгруппировалась Государева Свита и военное начальство, свитные фрейлины. Прибыл великий князь Михаил Александрович. К 11 часам прибыли их величества Государыни императрицы, великие княгини Мария Александровна и Ксения Александровна и августейшие дочери Государя.

Музыка заиграла петровский Преображенский марш. Вслед за сим подъехал Государь император с наследником цесаревичем. Как Государь, так и наследник были в Преображенской форме с Андреевской лентой через плечо. Раздалась команда "на караул", музыка заиграла встречу, знамена склонились. Государь, приняв рапорт от командира полка Свиты генерала Гулевича, пошел по фронту полка, здороваясь с каждым батальоном отдельно. Радостно раздались бравые отклики преображенцев, звуки "Боже, царя храни" и "ура" огласили площадку.

По обходе фронта состоялось молебствие, пели преображенцы-певчие, вызванные для сего из строя. После многолетия протопресвитер обошел фронт, окропляя святой водой. Государь следовал за ним по фронту.

Когда духовенство удалилось, послышалась команда: "К церемониальному маршу". Забили барабаны. Государь встал во главе 1 — го батальона и прошел впереди его, салютуя императрицам. Полк два раза, поротно, развернутым строем и во взводной колонне прошел мимо своего шефа. Затем последовал относ знамен. Государь поблагодарил полк в самых милостивых выражениях за ревностную и верную службу и блестящий парад. С места парада полк прошел в Верхний сад, где в аллеях были накрыты столы, уставленные яствами для нижних чинов.

Подойдя к столам, Государь еще раз обратился со словами благодарности к полку, поднял чарку за славу и процветание полка и за здравие родных ему молодцов-преображенцев. Громовое "ура" огласило сад. Командир полка возгласил здравицу за державного шефа, за Государынь императриц и за августейшего преображенца наследника цесаревича. Вслед за сим в Большом Петергофском дворце состоялся высочайший завтрак для офицеров полка и прежде служивших, после чего Государь и императрицы за кофе на террасе беседовали с офицерами.

За завтраком играли Придворный симфонический оркестр и хор музыки Преображенского полка. Меню завтрака было следующее: Potage St.-Germain. Petits pБtИs. Saumon Ю la Parisienne. Langue de veau Richelieu. Fraises rafraНchies. CrХme Chantilly. Dessert {Меню завтрака: суп "Сен-Жермен". Пирожки. Лосось по-парижски. Говяжий язык "Ришелье". Свежая клубника. Крем "Шантильи". Десерт.}.

Ободренный и осчастливленный царским вниманием полк возвратился в Красное Село — место своего лагерного расположения.

На другой день я собирался выехать обратно в Москву, но получил печальное известие о кончине дорогого незабвенного Федора Васильевича Дубасова, бывшего московского генерал-губернатора, которого я глубоко уважал и искренне любил и со всей семьей которого был очень дружен. Эта грустная весть заставила меня отложить отъезд, и я тотчас поехал на квартиру покойного, чтоб выразить мое глубокое соболезнование вдове — дорогой Александре Сергеевне и всей семье его и поклониться его праху.

Ф. В. Дубасов скончался в своем доме на Сергиевской улице, хворал он уже с начала года и по болезни перестал даже посещать заседания Государственного Совета, где он играл весьма заметную роль в правых группах, которые постоянно прислушивались к его честному голосу. Морское ведомство потеряло в его лице выдающегося русского, в полном смысле этого слова, моряка, прославившего свое имя геройством и храбростью. Кто в России не знал имена доблестных Дубасова и Шестакова, так геройски взорвавших и потопивших турецкий броненосный монитор "Сейфи" на Дунае, в 1877 г. 7. Эта безумная смелость и отвага, проявленные ими в начале войны, и крупная удача при этом вызвали общее удивление и восхищение и доставили молодым тогда морякам мировую славу.

Он скончался на 67-м году своей честной, мужественной и стойкой жизни. Об его заслугах в должности московского генерал-губернатора и об его нравственных качествах я уже писал в своих воспоминаниях за 1905–1906 гг. В Москве его кончина вызвала большое сожаление во многих кругах, в Петербург выехало несколько депутаций, среди них и А. Д. Самарин с венком от московского дворянства. Отпевание и погребение происходили 21 июня в Александро-Невской лавре, отпевали в Тихвинской церкви. Среди венков выделялся венок от императрицы Марии Федоровны, возложенный состоявшим при ее величестве князе Оболенским.

24 июня в Москве состоялось открытие памятника народному герою и полководцу генерал-адъютанту М. Д. Скобелеву, которого Москва, ровно 30 лет перед тем, провожала в последнее убежище. Смерть похитила "белого генерала" тогда так неожиданно, ему было всего 39 лет и он находился в полном расцвете сил.

Скобелев был ярким выразителем гордого духа Русского воинства, верившим и внушавшим веру в его непобедимость. Под его начальством наши войска всегда побеждали, и побеждали не только потому, что были правильно направляемы на неприятеля, а потому, что Скобелев обладал редкой способностью вызывать в них наибольшее напряжение мужества и одушевление, внушая им, что на войне надо все забыть и только воевать. Много говорили и писали о заботливости Скобелева к солдатам и офицерам, но одновременно с этими качествами у него была особенная сила вдохновлять русского солдата, вести его в бой и внушать ему, что бой есть награда для каждого настоящего воина.

После рыцарских подвигов и побед под Плевной, Шейновом и Ахал-Теке он стал любимцем не только войск, но и народа русского. Возвращение его из-под Геок-Тепе было сплошным триумфальным шествием, всегда и везде его встречали с необыкновенным восторгом. Облик "белого генерала" вырисовывался как сказочный призрак. И вот в сердце России, в Москве, ему воздвигнули памятник, этому легендарному любимцу народа, герою России.

С утра 24 июня погода стояла прекрасная, соответствовавшая праздничному настроению. Толпы народа заполняли все вокруг. На площади красиво пестрели разнообразные войска, группы приглашенных и депутаций. Памятник был закрыт полотнищами, с четырех углов с высоких мачт спускались пестрые гирлянды маленьких разноцветных флагов. От памятника протянуто было красное сукно к широкому настилу для богослужения, возле настила поставлен был навес — шатер, увенчанный георгиевской хоругвью в зелени, цветах и флагах, входы в него осенены были хоругвями в древнерусском стиле. Справа от шатра находилась группа родных и сподвижников, среди них сестра героя княгиня Белосельская-Белозерская с мужем и сыном, бывшие адъютанты Скобелева генералы Маслов и Ушаков, затем приглашенные. Тут же находился и комитет по сооружению памятника: председатель генерал Щербачев, члены: генерал Колюбакин, генерал Баев, полковник Воронцов-Вельяминов, Никольский, Попов и Симонов и капитан Левашко, представитель города гласный Кузнецов и скульптор подполковник Самонов. Из окон генерал-губернаторского дома смотрели институтки. Слева от палатки находились генералы и начальствующие лица города, дворцовые гренадеры, служившие в полках Скобелева, депутации, городская дума в числе 145 человек и т. д. Парадом командовал генерал Горбатовский, кавалер ордена Св. Георгия 3_ей степени. Командующий войсками генерал Плеве, в ожидании прибытия великого князя Михаила Александровича, занял место на правом фланге войск.

Ровно в 12 с половиной часов дня прибыл великий князь Михаил Александрович — представитель Государя императора. Приняв рапорт от генерала Горбатовского, его высочество пошел по фронту войск, здороваясь с каждой частью отдельно. Обойдя войска и поздоровавшись с начальствующими лицами, великий князь направился в церковь Козьмы и Дамиана, где был встречен митрополитом Владимиром с крестом и святой водой; в предшествии митрополита, великий князь вышел из собора с крестным ходом по направлению к памятнику под звуки "Коль славен" хоров музыки. Началось молебствие. Кроме митрополита служили протопресвитер военного и морского духовенства отец Шавельский — герой Тюренчена во время японской войны и архимандрит Сербского подворья. Когда протодиакон возгласил "Воину Михаилу вечная память", пелена, покрывавшая памятник, стала постепенно спадать и появилась бронзовая фигура "белого генерала" на коне на высоком постаменте. Затихло пение, послышалась команда "накройся". Великий князь обнажил шашку и скомандовал всему параду "на караул". Забили барабаны, музыка заиграла Кавалергардский марш — войска отдали честь своему герою. После многолетия всему воинству митрополит осенил крестом войска и народ, окропил памятник святой водой и в предшествии крестного хода возвратился в церковь. Войска опять взяли "на караул", и великий князь провозгласил здравицу Государю императору, громкое "ура" и звуки гимна огласили воздух.

Затем состоялся осмотр памятника и представление членов комитета великому князю, после чего генерал Щербачев подал его высочеству акт о передаче памятника городу, а великий князь с своей стороны передал этот акт в руки городскому голове. Н. И. Гучков, принимая акт, произнес следующие слова: "Ваше императорское высочество. Памятник, сооруженный герою Скобелеву, является памятником геройской доблести русской армии, одним из легендарных вождей которой был великий Скобелев — плоть от плоти и кровь от крови великого русского воинства, во все времена самоотверженно служившего обожаемому царю и дорогой Родине. Москва, древняя столица России, счастлива, что на ее долю выпадает быть хранительницей этого памятника, этого драгоценного народного достояния".

После этого великий князь обошел депутации и сподвижников Скобелева, беседуя с ними и расспрашивая об участии их в скобелевских походах. По прохождении войск церемониальным маршем состоялось возложение венков к подножию памятника. Первый серебряный венок был возложен сестрой покойного героя — княгиней Белосельской-Белозерской, затем следовали многочисленные воинские депутации. Среди надписей выделялись "Белому генералу, умиротворившему Фергану, обогатившему туземное население и вставившему жемчужину Востока в корону русского царя", "Незабвенному витязю освободительной войны, славному генералу Михаилу Дмитриевичу Скобелеву благодарный болгарский народ. Ловча, Плевна, Шейново". Гора венков закрыла все подножие памятника.

Памятник изображал "белого генерала" на скачущей лошади среди боя. Под ногами его оружие убитых богатырей, разбитые пушечные лафеты и т. д. Скобелев с обнаженной шашкой как бы мчится впереди войск в атаку — сюжет заимствован из знаменитого боя на Зеленых горах под Плевной 27 августа 1877 г., когда на Скобелева обрушились все армии Осман-паши. Несколько ниже Скобелева расположены были его "чудо-богатыри" — солдаты, идущие в атаку. Лица у всех серьезные, сосредоточенные. На лицевой стороне была надпись: "Михаилу Дмитриевичу Скобелеву. 1843–1882", тут же и барельефы: "Штурм Геок-Тепе, 12 января 1881 г.", "Атака Зеленых гор" и "Сражение при Шейново-Шипка 28 декабря 1877 г.". На оборотной стороне выгравированы были слова из одного из приказов Скобелева: "Напоминаю войскам, что скоро и нам может предстоять боевое испытание; прошу всех об этом знать и крепить дух молитвою и размышлением, дабы свято до конца исполнить, что требуют от нас долг присяги и честь русского имени". Около приказа этого был ряд барельефов: "Скобелев под Хивой 26 мая 1873 г.", "Штурм Андижана 8 января 1876 г." и др. По бокам гранитного пьедестала другие барельефы: "Переход через Дунай у Зимницы 15 июня 1877 г.", "Скобелев под Плевной" и т. д.

Прекрасную по содержанию телеграмму прислал на имя председателя комитета генерала Щербачева преклонный старец, слепой на оба глаза генерал Е. В. Богданович: "Сегодня светлый праздник русской славы. Сегодня, в сердце России, в колыбели нашей государственности освящен памятник беспримерному любимцу русского воинства герою Зеленых гор и Геок-Тепе, бессмертному "белому генералу" Михаилу Дмитриевичу Скобелеву. Среди бесчисленных препятствий пролагая пути к своим победам, обезоруживая зависть и недоверие своими блистательными успехами, он превзошел все ожидания соотечественников, оправдав прозорливые надежды, возлагавшиеся на него еще с первых его шагов покорителем Хивы генерал-адъютантом Кауфманом. И потому всем нам, ставящим мир превыше всего, можно с законной гордостью вспомнить, что мир покупается только победоносною войною. Мы не страшимся провозгласить нашу незыблемую веру, что если будет на то воля Божья и во имя будущего мира разразится новая война, появятся новые Скобелевы, чтобы стать во главе христолюбивого российского воинства и повести его, по царскому слову, под знаменем животворящего креста на честную брань и славную победу. Перед священным памятником того, на ком почил дух великого Суворова, кто всею жизнью своею явил, что не оскудела на бранном поле героями Русская земля, да воспламенятся родные дружины беззаветною готовностью жить, умирать и побеждать за веру, царя и Отечество".

Тотчас после открытия памятника я выехал в г. Серпухов, где мне нужно было осмотреть вновь отстроенную Солодовниковскую больницу. Оттуда я верхом, на своей лошади, высланной по железной дороге на станцию Серпухов, проехал в г. Тарусу Калужской губернии, в имение маркизы Кампанари, расположенное очень красиво на левом берегу Оки. Имение это находилось от Серпухова в расстоянии 40 верст, путь лежал по очень красивой дороге, сначала по Московской губернии, потом по Тарусскому уезду Калужской губернии; погода была чудная, я взял с собой одного стражника и наслаждался тем, что мог ехать, никем не узнаваемый и не по службе, а для своего удовольствия и отдыха. Но не долго это продолжалось. Приближаясь к г. Тарусе, уже в Калужской губернии, я заметил по параллельной мне дороге группу всадников, которая вдруг повернула по направлению ко мне, без дороги, прямо лугом. Оказалось, что это местный исправник с тремя стражниками, который, подъехав ко мне, отрекомендовался. Мне эта встреча была очень неприятна, я понял, что серпуховский исправник, очевидно, не утерпел и имел нескромность предупредить по телефону своего соседа, что я выехал в его уезд. Я поздоровался с исправником и спросил его, откуда он едет. Он не моргнув ответил, что объезжал свой уезд и возвращался в г. Тарусу, как вдруг так неожиданно увидел меня. Я сделал вид, что поверил случайной встрече, и предложил ему доехать до Тарусы вместе, благо оставалось не более 2-х верст. Подъезжая к Тарусе, я увидал над городом сплошное облако пыли, между тем ветра не было, в воздухе была полная тишина. Оказалось, обыватели усердно мели улицы, и так как вся эта местность очень песчаная, то, естественно, подняли страшную пыль. Я спросил исправника, чем объясняется такое усердие жителей — на что он опять, не моргнув ни одним глазом, с гордостью ответил, что у него заведен такой порядок, по которому горожане обязаны два раза в неделю очищать все улицы от мусора, и потому у него город всегда безукоризненно чист, но что если б он знал о моем проезде, то отложил бы эту чистку до другого дня, и потому он извиняется за пыль.

Сделав вид, что я ему верю, я ему сказал не без иронии, что вот какой он счастливый, что ему удалось водворить такой порядок, а я вот не могу добиться, чтобы в Серпухове обыватели мели улицы. На это он, не поняв иронии, ответил очень довольным голосом: "Да, ваше превосходительство, это верно, нелегко добиться, бывал я в Серпухове, там действительно грязновато". Меня это очень позабавило, я простился с исправником в г. Тарусе, не позволив ему сопровождать меня дальше и сказав ему, что пробуду в его уезде сутки, но что я прошу, если он желает мне доставить удовольствие, то забыть о моем существовании. Он не совсем все-таки забыл обо мне, так как на другой день, проезжая по району Калужской губернии, я иногда видал в отдалении прятавшихся от меня стражников. Въехав в свою губернию, я уже чувствовал себя спокойнее, не боясь такой "слежки" или "охраны", так как я свою полицию приучил не быть любопытными и сопровождать меня только в тех случаях, когда я находил это нужным.

8 июля в Бородине ожидалось прибытие из Германии останков героя 1812 года генерал-лейтенанта Неверовского для погребения их на месте Бородинского поля сражения. Вследствие этого я выехал в Бородино еще накануне в специальном поезде, в котором выехали также командующий войсками генерал Плеве, князь Н. А. Багратион — потомок командовавшего одной из армий под Бородином, гласный городской думы Литвинов, члены Кружка ревнителей памяти Отечественной войны во главе со своим председателем генералом Яковлевым, члены Военно-исторического общества, секретарь особого Комитета 12-го года Афанасьев и др.

На станции Бородино для отдания почестей уже находился батальон 6-го гренадерского Таврического полка и артиллерия из Клементьевского лагеря. Наш поезд прибыл на станцию Бородино в 4 часа утра, а в 4 часа 58 минут утра с противоположной стороны подошел почтовый поезд, к которому было прицеплено два вагона — один траурный, с останками генерала Неверовского, другой — с депутациями, сопровождавшими останки. Депутации эти были от Лейб-гвардии Павловского полка с бароном Клодтом, 48-го Одесского пехотного императора Александра I с капитаном Гассе и 24-го Симбирского пехотного имени генерала Неверовского с штабс-капитаном Валлером во главе. Это все были полки, стяжавшие славу Неверовскому.

В присутствии этих депутаций в Галле, где был похоронен генерал Неверовский, скончавшийся от ран, полученных им в сражении под Лейпцигом в 1813 г., останки были вырыты и переложены в новый цинковый гроб. При вскрытии могилы найден был весь скелет и видна была рана на берцовой кости, от которой и скончался Неверовский. От гроба, платья следов не было. Могила в Галле, по словам прибывших, содержалась очень хорошо, на ее месте городское управление Галле собиралось поставить памятник с соответствующей надписью. В проводах останков Неверовского участвовала 8-я германская дивизия из Торга и пятитысячный гарнизон; по всему пути на всех остановках были оказываемы почести.

Когда траурный вагон был отцеплен и открыт, прибывшим духовенством Спасо-Бородинского монастыря была отслужена лития, и гроб был вынесен и поставлен на лафет 1-й батареи 2-й гренадерской Артиллерийской бригады и украшен венками, которых было до 18; среди них поражал простотой венок императора Вильгельма из дубовых листьев и белых увядших роз, перевязанных простой бечевкой, на лентах вензель императора. Затем еще венок от г. Галле и немецкого гарнизона. На площадке против станции выстроен был батальон Таврического полка, войсками командовал генерал Михно.

Шествие двинулось по вновь построенному от станции шоссе, направляясь к Спасо-Бородинскому монастырю: зрелище было очень трогательное, певчие пели "Святый Боже", музыка играла похоронный марш, войска плавно шествовали за останками героя.

В монастыре гроб был внесен в церковь Спаса Нерукотворенного, в котором была отслужена панихида, после чего останки на руках были перенесены на Семеновскую флешь, которую сто лет перед тем так геройски защищал Неверовский. На самой этой флеши, восстановленной уже к юбилею гренадерскими саперами, и была приготовлена могила. Когда в нее опустили останки, полковник Афанасьев произнес слова, посвященные памяти героя. Он сказал: "Под Красным он отразил 40 атак лучшей кавалерии Европы, а 26 августа под Бородином оборонял эти флеши, назначенные ему для вечного упокоения. Тут недалеко у памятника лежит прах командовавшего армией Багратиона. И он, видя эти почести, которые мы отдаем его генералу, сказал бы ему теперь: спасибо тебе, Дмитрий Павлович, спасибо, что ты заслужил это, защищая царя и Отечество".

Войска в это время выстраивались к церемониальному маршу, после чего генерал Плеве повел их мимо могилы Неверовского, салютуя под звуки полкового марша Лейб-гвардии Павловского полка. После этой печальной, но и радостной в то же время церемонии пили чай у игумений, и затем все отбыли в Москву.

13 июля в Царском Селе скончался генерал от кавалерии барон А. А. Бильдерлинг, бывший председатель Московского столичного попечительства о народной трезвости, под руководством которого я начал свою деятельность по насаждению в г. Москве трезвости, будучи назначен его товарищем по званию председателя. Его полная благородства фигура была хорошо памятна москвичам. Это был человек весьма образованный, с кристальной, чистой душой. Строгий к себе, чрезвычайно скромный, он был очень снисходителен к ошибкам других. Кроме того, как художник-акварелист, он пользовался большим успехом на выставках, все его произведения отличались жизненностью и были тщательно всегда отделаны. Все Московское попечительство, которое любило и помнило своего незабвенного первого председателя, было очень огорчено его кончиной, во всех домах и учреждениях были отслужены панихиды и на гроб почившего был возложен венок особой депутацией, отправившейся на похороны. Я лично глубоко оплакивал его и выехал в Петербург отдать последний долг дорогому Александру Александровичу.

22 июля крестьяне села Бородино пригласили меня на открытие и освящение памятника царю-освободителю в их селе против волостного правления. После торжественно отпразднованного в 1911 г. 50-летия со дня освобождения крестьян от крепостной зависимости один за другим открывались и освящались памятники царю-освободителю в разных волостях, целая сеть памятников покрыла Московскую губернию, большею частию это были бронзовые бюсты на небольшом пьедестале. Такой же памятник сооружен был и крестьянами села Бородино. Открытие было обставлено большой торжественностью. Волостной старшина Ефимов, обратившись ко мне после освящения памятника, сказал, что воспоминание об историческом событии освобождения крестьян не могло не отозваться и в сердцах бородинских крестьян особенной любовью к царю-освободителю, и просил меня повергнуть к стопам Государя их верноподданнические чувства.

Местный священник отец Страхов напомнил собравшимся, что бородинский дворец в 1839 г. был куплен у помещика Воейкова для наследника цесаревича Александра Николаевича и сделался его собственностью, что в том же году, будучи наследником, Александр II пробыл некоторое время в Бородине, а затем, будучи уже императором, бывал неоднократно, проявляя большие заботы к храму, который был полон высочайшими подарками и драгоценностями.

Торжество прошло очень дружно, крестьяне проявили большое гостеприимство и радушие, предложив гостям, среди которых, кроме меня, были предводитель дворянства, председатель управы, земские начальники и другие лица, чай и закуску в волостном правлении.

Конец июля месяца Московскую губернию постигло стихийное бедствие — вследствие сильной засухи (в течение 6 недель не было ни одного дождя) начались лесные пожары. Бороться с ними было очень трудно, горели леса понизу и поверху, горели и торфяные болота, последние главным образом. Все население было мобилизовано на борьбу со стихией, два полка пехоты побатальонно были командированы в разные места, полиция буквально сбивалась с ног. В течение 5 дней, день и ночь, я объезжал одно место пожарища за другим и на лошадях, и на автомобиле, направляя помощь то в одну, то в другую сторону, лично руководя распределением сил. Меня сопровождал состоящий при мне В. Д. Шереметевский. Главное внимание мое было обращено, конечно, на села и деревни, дабы спасти их от огня, и это мне удалось, благодаря энергичному содействию местного населения, под умелым и сердечным руководством земских начальников и чинов полиции.

Много жутких впечатлений пришлось мне пережить при моих разъездах, особенно по ночам, когда на темном небосклоне отражался лесной пожар, шедший по верху; солдаты едва успевали делать широкие просеки, чтобы останавливать огонь. Иногда же и это не помогало, и огонь перебрасывало через просеку. Но еще более жуть брала, когда огня видно не было, когда горели корни деревьев, под землей, когда огонь шел в глубине. Бывало, идешь по лесу, кажется, будто ничего, вдруг какое-нибудь гигантское дерево падает, ломает по пути другие, и из земли неожиданно вырывается пламя огня. А то в другой раз — идешь по лугу, вдруг нога проваливается и из ямы вырывается пламя. В таких случаях приходилось делать глубокие канавы, иногда в несколько аршин глубины. Только в самых последних числах июля удалось справиться с этим стихийным бедствием. Оно охватило главным образом Богородский, часть Московского и Звенигородский уезды.

1 августа в Москву приехал Председатель Совета Министров Франции Пуанкаре в сопровождении директора дипломатической канцелярии Дешнера, секретаря Кабинета Люка, представителя французского посольства в Петербурге графа де Сортижа и капитана французской службы Маршаля.

Этому посещению господина Пуанкаре предшествовала целая переписка Министерства иностранных дел со мной, причем подчеркивалась желательность, чтобы Москва и представители администрации проявили по отношению к влиятельному представителю Франции самое широкое гостеприимство и радушный прием. Кроме того, министерство просило меня отвести и помещение для главы французского Кабинета в доме генерал-губернатора и обставить все его поездки возможным комфортом. Таким образом, все хлопоты легли на меня. Благодаря такому чудному и аккуратному человеку, каким был управлявший в то время канцелярией генерал-губернатора С. М. Борденав, мне удалось очень хорошо устроить помещение для г. Пуанкаре в генерал-губернаторском доме, обставив его всеми удобствами и необходимым уютом, устроить буфет, чтобы во всякое время он мог иметь кофе, чай, необходимые закуски и вина. Для сего я сговорился с гостиницей "Дрезден", хозяин которой и устроил небольшое свое отделение в генерал-губернаторском доме.

Для встречи Пуанкаре на вокзале собрались представители французской колонии во главе с генеральным консулом графом де Ла-Валикуром, городской голова Н. И. Гучков, Адрианов и я. После взаимных приветствий я сел с господином Пуанкаре в автомобиль и проводил его в генерал-губернаторский дом, где все было приготовлено для его приезда. Тут я представил ему управлявшего канцелярией С. М. Борденава, смотрителя дома С. И. Козлова и адъютанта генерал-губернатора штабс-ротмистра князя Оболенского, которого я назначил состоять при господине Пуанкаре во все время пребывания его в Москве. Проводив его в отведенные ему комнаты и посетив также комнаты, отведенные лицам, приехавшим с ним, я просил их считать себя как у себя дома и уехал к себе.

В час дня для прибывших гостей у меня состоялся завтрак. Кроме господина Пуанкаре и сопровождавших его лиц — директора дипломатической канцелярии министра Дешнера, секретаря Люка, членов посольства графа де Сортижа и капитана Маршаля, я пригласил еще французского консула графа де Ла-Валикура, вице-консула Луи д'Арке, представителей французской колонии Виктора и Павла Жиро, нашего посла в Париже Извольского, барона де Бая — уполномоченного Музея 1812 года во Франции, князя Одоевского-Маслова, заведовавшего дворцовой частию, командира 35-го Армейского корпуса генерала Зуева, А. Д. Самарина, А. М. Устинова, Н. И. Гучкова, директора Архива Министерства иностранных дел князя В. Е. Львова, директора Исторического музея князя Н. С. Щербатова, управлявшего моей канцелярией С. В, Степанова и назначенного мною состоять при господине Пуанкаре князя Оболенского. Из дам были только моя сестра и племянница.

За завтраком я обратился к господину Пуанкаре на французском языке с небольшой речью, в которой сказал, что я счастлив приветствовать его в сердце России — в Москве, рад чести, выпавшей на мою долю, принимать его у себя и очень надеюсь, что он сохранит о Москве хорошее воспоминание. В заключение я выпил за его здоровье, за преуспеяние Франции — нашего друга и союзницы. Пуанкаре ответил мне, поблагодарив за мои добрые пожелания, глубоко его тронувшие. Он высказал чувство радости, что ему представилось возможным, в течение столь непродолжительной, к его великому сожалению, поездки, доехать до Москвы. Он сказал, что он знал, что Москва — сердце России и что он привез с собой в эту столицу наилучшие чувства Франции. Затем, подняв бокал, он пил за мое здоровье и за преуспеяние их друга и союзницы — России.

Пуанкаре — это было восходящее тогда светило Франции, только недавно перед тем он принял председательство в Совете Министров и портфель министра иностранных дел. Он производил впечатление человека большого государственного ума, внешностью он не поражал, он не был представителен, не был элегантен, вид у него был простоватый, но лицо его было очень выразительно, производило сильное впечатление, взгляд его выражал большую твердость и могучую волю. Когда он говорил, то говорил очень красиво, умно, изящно и убедительно, с поразительно ясной логикой, не оставлявшей сомнений, в его словах чувствовался какой-то бодрый патриотизм, вызывавший к нему чувство симпатии. Даже когда он просто обменивался любезностями, эти ничего не представлявшие слова в его устах приобретали значение, производили впечатление какой-то силы, властности. После первых разговоров с Пуанкаре я почувствовал к нему большую симпатию, он мне показался не только умным, но и честным по взглядам и верным человеком, и я от души желал, чтобы предсказания о том, что он являлся тогда самым серьезным кандидатом в президенты Республики, исполнились, чтобы во главе союзной нам Республики стал такой верный и честный президент.

После завтрака господин Пуанкаре в сопровождении Гучкова и меня совершил поездку на Воробьевы горы и Рублево, где осматривал водопровод, потом пил чай у Гучкова в имении, находившемся в нескольких верстах от Рублева.

В 8 часов вечера в "Эрмитаже" состоялся банкет, устроенный французской колонией. Было удивительно красиво, зала была изящно декорирована, у каждого прибора лежало красивое меню. Первый тост был произнесен Пуанкаре за Государя, второй — Адриановым за Президента Республики Фальера, третий — мною за Пуанкаре. Звуки гимна и "Марсельезы" несколько раз чередовались. Затем встал генеральный консул граф де Ла-Валикур и произнес следующую речь: "Господин Председатель Совета Министров, милостивые государыни и дорогие соотечественники, на мою долю выпала великая честь принять, в качестве представителя местной французской колонии, Председателя Совета Министров господина Пуанкаре, идеального главу правительства, одно имя которого заставляет биться сильнее от радости и гордости сердца всех французов. Одновременно с этим на меня выпала другая незабвенная миссия — представить великому мужу, который так стоит на страже нашего национального достоинства, избранную колонию, высокий патриотизм которой стал легендарным. Эти оба события произошли как раз во время исторической поездки, которая, как мы это угадываем, будет иметь глубокое и решительное значение. Русский посол в Париже господин Извольский и московские власти любезно приняли наше приглашение, благодаря чему придали нашему банкету еще больший блеск. Мы сердечно благодарим их за это новое проявление солидарности. Россия и Франция будут праздновать вскоре серебряную свадьбу своего союза. Это освящение временем радостно позволяет мне назвать сегодня наш стол семейным.

Ваше присутствие среди нас, господин министр, дает повод вашей всегдашней готовности всецело отдаваться общественным делам. Приняв власть, вы принесли в жертву ваши личные интересы. Вы совладали с чувством семейной привязанности и героически продолжали свое дело в час, когда смерть похитила одного из светил ученого мира Франции, об утрате которого мы вспоминаем с горем.

Лихорадочная деятельность, присущая вам, присуща также всем сферам здешней колонии. Начиная с рабочего и служащего и кончая владельцем завода и директором банка, все мы одинаково ревностно работаем, чтоб не быть побежденными соперниками. Благодаря этому растут и развиваются, к чести Франции, наши заводы и другие учреждения. Это, в миниатюре, произведение того, к чему должен стремиться народ, желающий заслужить уважение других и сыграть свою роль на всех путях прогресса. Какие же творения колонии я могу назвать: французские стипендии, общество благотворительности, приходские учреждения, общество взаимопомощи, убежище для учительниц и стариков, морскую лигу "Alliance franГaise" ("Французский союз"), Русско-французскую торговую палату. Всеми этими учреждениями руководят глубоко преданные своему делу соотечественники. Не буду называть их имен. Ваше посещение для всех нас послужит воздаянием и придаст нам еще больше бодрости и силы.

Позвольте мне приветствовать нашего маститого посла, который остался в Петербурге и просил меня сказать колонии, что он очень сожалеет о своем отсутствии. Я начал свою службу под его начальством и горжусь, что был учеником такого учителя. Позвольте мне воздать должные почести господину Дешнеру, который управляет под руководством министра большой дипломатической и консульской семьей.

Дорогие соотечественники! Мой голос был одиноким и слабым, но вы сделаете его настолько мощным, насколько это подобает в минуту такого празднества, и будете сердечно приветствовать вместе со мною Францию и Россию".

Затем говорил Гучков, приветствуя небольшой речью Пуанкаре, после чего встал сам Пуанкаре и произнес следующее: "Милостивые государи и государыни. Дорогие соотечественники. Я очень рад, что смог принять ваше любезное приглашение, глубоко меня тронувшее. Когда я получил в Париже ваш далекий призыв, я сразу почувствовал, сколь велика его сердечность. Я понял, что если б мне не удалось проехать до Москвы, ваши патриотические чувства были бы этим оскорблены, а я лишил бы себя при этом большого удовольствия. Если вам, живущим и работающим вдали от Франции, мой приезд доставит полное и понятное удовлетворение, как прямой знак солидарности и симпатии, то для меня это — удобный случай ознакомиться с полем широкой и плодотворной деятельности людей, полных инициативы и предприимчивости. Вы давали и несете дружественному вам народу вашу энергию и ваш творческий дух. Наш консул справедливо заметил, что московско-французская колония одна из лучших и наиболее состоятельных во всем мире. Она — жемчужина, примыкающая к древним жемчужинам этой столицы. В священных местах, где находится, по словам губернатора, сердце России, живет часть Франции. Среди многочисленных исторических воспоминаний, нахлынувших на меня, восстали в моей памяти и те события, годовщина которых будет праздноваться через несколько дней. Прошло целое столетие с тех пор, как в этой местности большая армия мерилась силами с благородными сынами России. Обе стороны проявили много мужества, выносливости и самоотречения. В жертву приносилось все, и это вызывало восторги потомства. В эту великую эпоху, когда оба народа будут иметь случай вспоминать о геройских смертях, Россия и Франция могут найти только новые основания для взаимного уважения. Будучи глубоко привязанными к нашей Родине, вы в то же время питаете и чувство любви к России. Это чувство крепнет с каждым днем, так как вы отлично знаете страну и находитесь в постоянном общении с жителями России. В вашем лице символически сливаются души двух союзных народов. Я пью за колонию и за городское самоуправление, которое меня так гостеприимно приняло. Я пью за неразрывный союз России с Францией".

Речь Пуанкаре, произнесенная удивительно приятным мягким голосом, с особенным изяществом, вызвала единодушные возгласы восторга. После речи премьера несколько теплых слов сказал председатель французского благотворительного общества господин Жиро. Когда он кончил, поднялся Пуанкаре и, заявив, что Президент Французской республики пожаловал господину Жиро за особые его заслуги орден Почетного Легиона, прикрепил орден к петлице фрака Жиро. Новые бурные аплодисменты по адресу Жиро — любимца французской колонии — раздались в зале, все бросились со своих мест пожать руку новому кавалеру Почетного Легиона.

Заключительный тост был произнесен Пуанкаре за русских и французских женщин. Банкет затянулся до 10 часов, после чего Пуанкаре с прибывшими с ним лицами, Извольский, Гучков, Адрианов и я отправились к "Яру", где Пуанкаре слушал русский и цыганский хоры. Только в начале второго часа я его проводил в генерал-губернаторский дом.

На другой день с утра Пуанкаре осматривал Кремль, соборы, дворцы, очень подробно осмотрел патриаршую ризницу, которая его очень заинтересовала. Объяснения давал иеромонах Варсонофий, хорошо владевший иностранными языками. Затем Пуанкаре проехал в Исторический музей и был встречен князем Н. С. Щербатовым — директором музея и мною, как председателем исполнительной комиссии по устройству выставки 1812 г. Пуанкаре именно эту выставку и хотел посмотреть. Объяснения давал барон де Бай — француз, который, состоя членом-соревнователем Комитета по устройству Музея 12 года в Москве, являлся вместе с тем и официальным корреспондентом для Франции. Благодаря его неутомимым трудам, он пробудил среди военных кругов и исторических кружков в Париже большой интерес к устраиваемому музею, последствием чего в музей поступило очень много предметов, гравюр, писем, коллекций эпохи войны 1812 г., любезно присланных соотечественниками барона де Бай. Ко времени посещения господином Пуанкаре музей представлял уже очень большой интерес и был довольно полон. После осмотра музея состоялся завтрак у градоначальника А. А. Адрианова, затем посещение французской колонии, осмотр Кустарного музея и Третьяковской галереи. В последней он проявил большой интерес к памятникам русской живописи, обнаружив при этом поразительную осведомленность в этой области.

В тот же вечер он уехал в Петербург с севастопольским поездом. Прощаясь со мной, он меня очень благодарил за гостеприимство и, узнав от меня, что я в тот же вечер собираюсь тоже ехать в Петербург, пригласил меня на другой день на крейсер "Конде", стоявший на Кронштадтском рейде, к прощальному завтраку, который он давал в честь Совета Министров на крейсере. Поблагодарив его за любезное приглашение, я в тот же вечер с курьерским поездом выехал в Петербург.

Приехав в Петербург, я узнал, что все министры идут в Кронштадт на яхте морского министра "Нева", на этой же яхте отбывает и господин Пуанкаре со своей свитой. Коковцов же с Макаровым идет на своей яхте таможенного ведомства. Я решил присоединиться к ним, протелефонировав предварительно Коковцову, который меня любезно пригласил на свою яхту.

В час дня на крейсере "Конде" состоялся парадный завтрак, накрыт он был на 50 приборов на задней палубе под сенью огромного орудия. Палуба была покрыта брезентом и коврами. Столы были удивительно красиво и изящно убраны цветами, исключительно белыми и красными розами. Пуанкаре очень любезно меня встретил, выразил большое удовольствие, что я смог приехать, и сказал, что теперь он надеется, что я приеду к нему в Париж. Завтрак был очень оживленный, русские чередовались с французами, я сидел между двумя французскими офицерами. Соседи мои оказались очень милыми собеседниками и весьма любезными хозяевами. Они мне рассказали, как накануне на крейсере обедало 120 русских матросов, которые сидели вперемешку с французскими, как сначала они сидели сосредоточенно, серьезно, все молчали, не понимая языка друг друга. Но после второго блюда оживление стало расти, и они стали отлично столковываться друг с другом, а под конец пошло уже такое дружное братание, танцы, пение, что было радостно на них смотреть.

Мне было удивительно приятно за завтраком, чувствовалась такая искренность отношений, такая сердечность, погода была чудная, стол характерно французский, так напоминал Париж, странным как-то казалось на фоне Кронштадта чувствовать себя на заграничной территории. После завтрака осматривали крейсер и на палубе снялись группой. Только около 4 часов мы все покинули крейсер, последним был морской министр Григорович. Пуанкаре вышел на трап и, прощаясь, очень благодарил всех. При отъезде нас оркестр играл гимн, а крейсер салютовал 19 выстрелами. Русский крейсер "Аврора", стоявший тут же на рейде, отвечал "Марсельезой" и стольким же числом выстрелов. Минута была очень торжественная. Обратный путь до Петербурга я сделал на яхте морского министра "Нева". В 4 часа 30 минут дня господин Пуанкаре покинул русские воды.

Покончив в Петербурге со служебными делами, касавшимися Бородинских торжеств, я вернулся в Москву, где все свое внимание сосредоточил на подготовке к этим торжествам, передав все текущие дела по губернии вице-губернатору А. М. Устинову, на которого возложил и прием должностных лиц и просителей в течение всего августа месяца. Я лично ограничил свои приемы исключительно делами, касавшимися празднования столетия Отечественной войны.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх