Глава 3 1907 год

Катастрофа в Быкове. — Назначение Дикова морским министром вместо адмирала Бирилева. — Покушение на Сандецкого. — Губернское земское собрание. — Убийство пензенского губернатора Александровского. — Покушение на графа Витте. — Выборы в Думу. — Покушение на жизнь великого князя Николая Николаевича. — Увольнение в отставку Г. А. Рачинского. — Открытие Государственной Думы. — Открытие Государственного Совета. — Представление Головина Государю. — Выборы Президиума в Думе. — Покушение на жизнь Неплюева и Думбадзе. — Катастрофа в Таврическом дворце. — Декларация Столыпина. — Кончина Победоносцева. — Поездка в Серпуховской уезд. — Государственная Дума. — Поездка в Звенигородский уезд. — Государственная Дума. — Назначение Климовича. — Чрезвычайное губернское земское собрание. — Назначение Акимова Председателем Государственного Совета. — Государственная Дума. — Отмена военно-полевых судов. — Закладка храма на Ходынском поле в память погибших при исполнении служебных обязанностей. — Пожар в деревне Третьяково. — 6 мая в Царском Селе. — Распоряжения по тюрьмам. — Заговор против особы Государя. — Государственная Дума. Аграрный вопрос. — Съезд врачебно-санитарных организаций. — Аресты на квартире врача Елеонского. — Государственная Дума. Отклонение законопроектов. — Ограбление в Звенигородском уезде. — Закладка памятника Н. В. Гоголю. — Государственная Дума. Об амнистии. — Взыскание с Челнокова 33 руб. 33 коп. — Государственная Дума. Социал-демократы. — Роспуск Второй Думы. — Новый избирательный закон. — Роспуск Думы. Впечатления в Москве. — Общеземский съезд. — Покушения, готовившиеся на мою жизнь. — Выборы в Звенигороде. — Слухи по поводу роспуска Думы, волнения. — Открытие губернской землеустроительной комиссии. — Закладка Сергиево-Елизаветинского убежища. — Ограбление в Подольском уезде. — Свидание монархов в Свинемюнде. — Моя поездка в Красное Село и Коломну. — Освящение храма Воскресения в С.-Петербурге. — Общеземский съезд. — Пожар в Ильинском. — Авария в шхерах с яхтой "Штандарт". — Закладка памятника на месте убиения великого князя Сергея Александровича. — Открытие виадука Московско-Брестской ж. д. — Выставка птицеводства в Острове. — Назначение Харитонова государственным контролером. — Съезд общеземской организации. — Закладка памятника первопечатнику Федорову в Москве. — Кончина В. А. Грингнмута. — Объезд школ в Московском уезде. — Прибытие принца Шведского, жениха великой княжны Марии Павловны. — Чрезвычайное губернское дворянское собрание. — Поездка в Дмитровский уезд. — Новый закон о выборах. Выборы. — Убийство Максимовского. — Холера. — Освящение Московской окружной лечебницы. — Пожар Солодовниковского театра. — Открытие Третьей Думы. — Настроение в народе. — Прием Председателя Думы в Царском Селе. — Выборы в Президиум Думы. — Назначение генерала Экка. — Мое путешествие на Кавказ. — Юбилей И. Е. Забелина. — Государственная Дума. Вопрос об адресе. — Декларация Столыпина. — Покушение на жизнь Гершельмана. — Георгиевский парад. — Приговор по делу социал-демократической фракции Думы второго созыва. — Законопроект об упразднении Попечительства о народной трезвости. — Кончина Философова. — Ревизии в Рузском и Звенигородском уездах. — Отчисление Рейнбота от должности. — Приговор по делу Выборгского воззвания. — Кончина старообрядца Фортова. — Кончина В. С. Самариной. — Заключение.

Новый 1907 г. начался с ужасной катастрофы, случившейся недалеко от Москвы, в Бронницком уезде близ села Быкова, в имении Ильиной, где заживо сгорели во время пожара шесть человек. В одном из домов этого имения проживал управляющий удельным ведомством Бронницкого уезда граф Н. А. Толстой, племянник графа Л. Н. Толстого, с женой Татьяной Константиновной, рожденной Шиловской, по первому браку Котляревской, известной певицей цыганских романсов. 2 января на дачу к Толстым приехал С. С. Перфильев — старший советник губернского правления, В. К. и А. К. Шиловские — братья графини Толстой, А. А. Попов, сын бывшего председателя Московской судебной палаты, граф Никита Толстой и барышня Кодынец.

В 12 часов ночи, поужинав, пошли спать, А. К. Шиловский уехал к себе. В шестом часу утра графиня Толстая проснулась от стука и дыма, увидала огонь. Лакей Кудинов пытался его потушить. Графиня бросилась во второй этаж и на лестнице столкнулась с гостями: все проснулись и бежали к выходу. В это время граф Н. Толстой крикнул, что у него в железном сундуке 10 000 руб. казенных, и побежал за ними. С. С. Перфильев тоже вспомнил о своем кошельке и побежал за ним. Графиня Толстая успела захватить свои бриллианты из шифоньерки и, взяв Кодынец за руку, тащила ее, но та от испуга вырвалась и бросилась назад. Лестница в это время была уже в огне. Графиня Толстая, разбив раму, выбросилась из второго этажа, упала на крышу террасы, откуда соскочила на землю. В этот момент рухнула крыша и погребла всех под собой; дом превратился в пылающий костер. Сгорели все, спаслись только А. А. Попов и граф Никита Толстой.

Тотчас дано было мне знать по телефону, и я немедленно выехал на место катастрофы. Приехав, я застал груду обгорелых обломков и еще дымившегося пепла. При мне начались раскопки, вынимали из-под пепла обуглившиеся трупы и части трупов. Зрелище было ужасающее. Нашли и железный сундук, из-за которого, быть может, все и погибли; бумаги и бумажные деньги истлели, монеты оказались в целости. С места пожарища я проехал в село Быково, на дачу Шиловского, куда спаслась графиня Толстая, чтобы ее навестить. Она лежала в постели, обе ноги у ней были поранены, она их порезала стеклами при падении, возле нее я застал ее первого мужа, Котляревского, с которым она недавно разошлась, чтобы выйти замуж за графа Н. А. Толстого. Ее наружное спокойствие меня очень поразило, казалось, она еще не отдает себе отчета в том, что произошло, и говорила со мной без всякого волнения, только то, что она курила одну папиросу за другой, выдавало ее нервное состояние. Первый ее муж, Котляревский, очень трогательно заботился о ней; по-видимому, он ее очень любил и не переставал любить и после замужества.

В этот самый день, 3 января, в ресторане "Метрополь" должен был состояться обед, который он заказал в честь "молодых" — графа и графини Толстых, пригласив друзей и знакомых своей бывшей жены, что, конечно, было довольно оригинально. Рассказывали, что когда он заказывал меню обеда, то буфетчик выразил удивление, что он заказывает блины — блюдо, подходящее для поминального стола, а никак не для новобрачного. Котляревский ответил, что это ничего, что это любимое блюдо его бывшей жены.

Вернувшись в Москву, я взял на себя тяжелую миссию подготовить бедных жен В. К. Шиловского и С. С. Перфильева и сообщить им о трагической их кончине, 7 января в Москве состоялось погребение всех жертв катастрофы.

11 января последовало увольнение адмирала Бирилева с поста морского министра с назначением его членом Государственного Совета и назначение морским министром старого адмирала Дикова, человека весьма порядочного, но совершенно не подходящего к такой должности ни по своим годам, ни по своим способностям, тем более в такое время, какое переживал наш флот после Цусимы. Назначение это было случайное, как я узнал это от Дубасова, с которым был в переписке, а когда бывал в Петербурге, то постоянно к нему заезжал. От Дубасова я и узнал, что когда ушел Бирилев, Государь его вызвал и предложил ему занять пост морского министра. Адмирал Дубасов, сославшись на свое здоровье, отклонил от себя это предложение; но главной причиной его отказа была та дезорганизация морского ведомства, с которой, как казалось Дубасову, он не справится вследствие существовавших в то время посторонних влияний, с которыми бороться было бы невозможно и благодаря коим ушел и Бирилев 1.

Когда Дубасов отказался, Государю мелькнула мысль о назначении адмирала Алексеева, и он спросил по этому поводу мнение Дубасова. Дубасов, как прямой и честный человек, будучи самого отрицательного мнения об Алексееве, имя которого он хладнокровно не мог слышать, считая его роль на Дальнем Востоке позорной, конечно, высказал Государю весь ужас, представлявшийся ему от этого назначения. Искренний и решительный тон Дубасова, очевидно, повлиял на Государя, последствием чего и был назначен Диков, а не Алексеев.

В этих же числах генерал Сандецкий, бывший командиром Гренадерского корпуса, чуть было не сделался жертвой готовившегося на него покушения. Генерал Сандецкий пользовался репутацией человека весьма строгого, как начальника даже жестокого, хотя я должен сказать, эта репутация им не была заслужена. Это был грубый человек, но честнейший и с благороднейшей душой, это был солдат, строгий к себе до мелочей; таким же он был и относительно своих подчиненных, снисхождения он не понимал и поблажек никому не давал, а так как Гренадерский корпус был распущен донельзя, то, конечно, "подтяжка" командира корпуса, который не считался ни с какими протекциями, не нравилась ни начальствующим лицам, ни офицерам, ни солдатам.

И вот к Сандецкому на прием явилась одна девушка, на которую пал жребий его убить. Явилась она с прошением, ее пропустили, и она села против Сандецкого на предложенный ей стул. Сандецкий сразу заметил какое-то ее смущение, когда она начала нескладно объяснять ему свое дело; он заметил, что она что-то перебирает в муфте. Получая постоянно угрозы, ему явилось подозрение, и он заметил ей: "Отложите вашу муфточку, вам неудобно с ней". Тут она отложила муфточку, в которой был револьвер, не выдержала, разрыдалась и… рассказала ему все; про весь ужас ее окутанной ложью жизни, про муку, испытанную ею, когда она решилась на "подвиг" — сделаться убийцей. Сандецкий ее выслушал, успокоил, открыл ей дверь и, проводив ее, отпустил ее домой, не спросив даже ее фамилию. Так благородно поступил тот, кого считали зверем. Я лично всегда его глубоко уважал; последний раз я его видел в 1919 г. в Бутырской тюрьме, когда его оттуда неожиданно взяли, чтобы больше уже не вернуть.

15 января выборы в председатели губернской земской управы в возобновившемся после праздничного перерыва губернском земском собрании окончились довольно позорно. Записками был предложен Н. Ф. Рихтер, получивший 41 записку от 79 бывших налицо гласных. Остальные кандидаты получили всего по нескольку записок. Рихтер поблагодарил и выразил желание баллотироваться. Когда начали считать шары, оказалось 39 избирательных против 40 неизбирательных. Таким образом, Рихтер был забаллотирован — три гласных поступили не особенно благородно. Рихтер отнесся к своему провалу спокойно, поблагодарив этих трех неизвестных гласных за то, что они избавили его, быть может, от многих неприятностей, которые ему могли предстоять. Так как никто больше не пожелал баллотироваться на должность председателя, то решено было отложить выборы до экстренной сессии, предположенной к созыву в марте месяце. Но затем, когда на выборах в Государственную Думу второго созыва в члены Думы были избраны Ф. А. Головин и М. В. Челноков, бывшие председателем и членом губернской земской управы, то решено было созвать чрезвычайное губернское земское собрание раньше, чтобы успеть избрать состав управы до открытия Думы.

16 февраля и состоялось чрезвычайное губернское земское собрание под председательством П. А. Базилевского, исправлявшего должность губернского предводителя дворянства. По открытии собрания Базилевский предложил гласным обсудить в частном совещании, может ли Н. Ф. Рихтер баллотироваться в председатели, будучи забаллотирован в очередной сессии, так как в законе нет на это прямого указания, и вопрос этот спорный — считать ли чрезвычайное собрание продолжением очередного или нет; в законе говорилось только, что нельзя забаллотированному баллотироваться вновь в том же собрании.

Когда частное совещание окончилось, то П. А. Базилевский заявил, что он из обмена мнений в частном совещании вывел заключение, что ему, ввиду разноречивых разъяснений Сената, надлежит руководствоваться статьей 119 Земского положения, не допускающей вторично баллотироваться только лицам, не утвержденным администрацией, но не говорится о невозможности вновь баллотироваться лицу, забаллотированному на ранее бывшем собрании. Ввиду этого он своей властью допускает Рихтера к баллотировке. На это Д. Н. Шипов от имени 30 гласных заявил особое мнение, ссылаясь на указ Сената от 27 марта 1902 г. за № 2775; определенно указывавший, что "под земской выборной сессией, в течение коей не допускается перебаллотировка забаллотированных в ту же сессию лиц, следует разуметь совокупность заседаний, необходимых для замещения посредством выборов всех открывшихся в то время вакансий", но прибавил, что он подчиняется воле председателя, заявляя, что ими будет подана жалоба в Сенат.

На это заявление Д. Н. Шипова публика огласила зал рукоплесканиями. П. А. Базилевский в ответ на это предложил публике оставить зал заседаний, на что часть гласных протестовала, указывая, что статья 190 Земского положения говорит, что публика может быть удалена только тогда, если после предупреждения она будет продолжать себя вести несоответствующим образом. П. А. Базилевский остался при своем решении, тогда Ф. А. Головин со словами "Я не остаюсь в зале и ухожу" демонстративно ушел, за ним Челноков, Шипов и др. Публика в это время кричала: "Черная сотня" и свистела. Гласных осталось 49, собрание решило продолжать занятия, так как кворум не был нарушен. В это время из соседней залы послышались новые свистки — оказалось, что удаленная публика не могла найти выход.

По улажении и этого инцидента собрание продолжалось. По баллотировке Н. Ф. Рихтер оказался избранным в председатели управы 43 голосами против 4 и еще одного голоса гласного, не удалившегося из собрания, но отказавшегося принять участие в баллотировке. Членами управы были избраны А. Е. Грузинов — 44, А. А. Выборни — 42, М. А. Норожницкий и М. М. Людоговский — по 40 и С. К. Родионов — 27 голосами.

17 февраля в собрании были оглашены два заявления, поданные группой гласных — Ф. А. Головина, Д. Н. Шипова, М. В. Челнокова и др.; первое с протестом за незаконное удаление публики из залы заседаний 16 февраля, и второе о допущении Н. Ф. Рихтера к баллотировке. В результате все выборные члены управы были утверждены, а Н. Ф. Рихтер, дабы не создавать прецедента, был не утвержден министром внутренних дел, а назначен на должность председателя высочайшим приказом. Это было неожиданно, так как я представил Н. Ф. Рихтера к утверждению, ссылаясь на указ Сената от 10 апреля 1906 г., в коем ясно было указано о законности выборов, имевших место в Харьковской губернии по совершенно аналогичному случаю.

25 января в Пензе при выходе из городского театра был убит губернатор Александровский; злоумышленник, спасаясь от преследования, убил еще помощника полицеймейстера Зарина и одного городового, после чего застрелился сам. Александровский недавно был назначен губернатором, это был толковый, гуманный администратор.

29 января было обнаружено готовившееся покушение на жизнь графа Витте в его доме по Каменноостровскому проспекту в Петербурге. Истопник, собираясь затопить печь, заметил в ней конец веревки, потянув которую вытащил ящик, оказавшийся адской машиной, действовавшей посредством часового механизма. По осмотре всего дома оказалось, что машина эта была спущена по трубе сверху, так как на крыше были обнаружены свежие следы на снегу от крыши соседнего дома Лидваля. На другой день при осмотре всех труб в доме графа Витте обнаружена была и вторая адская машина в другой трубе. Покушение это, не доведенное в своем расследовании до конца, осталось загадкой. Охранное отделение, во главе которого стоял тогда известный Герасимов, а одним из офицеров отделения тоже небезызвестный провокатор ротмистр Комиссаров, вело себя как-то странно, судебные же власти тоже не проявили в этом деле должной энергии. Все это вместе взятое наводило подозрения весьма прискорбного свойства, что дело это не обошлось, пожалуй, без участия некоторых членов "Союза русского народа" 2.

В течение января и первой половины февраля происходили выборы выборщиков в избирательные собрания для выборов в Государственную Думу второго созыва. Вторая Дума зарождалась при мрачных ожиданиях, ей предрекали разгон, опасались выступлений левого блока. Действительно, выборы сопровождались большой агитацией со стороны политических партий крайнего направления, особенно левого, которые ничем не стеснялись для своих целей, явно извращая действия и намерения правительства. Это вынудило меня обратиться к населению с особым объявлением, которое я и привожу здесь полностью:

"Наблюдая за ходом выборов по Государственной Думе в Московской губернии, нельзя не заметить, что некоторые политические партии крайнего направления в целях склонения в свою сторону избирателей не только распространяют среди населения свои воззрения и программы, но явно извращают действия и намерения правительства, с тем, чтобы провести в Думу лиц, враждебно относящихся к властям. Отнюдь не оказывая давления на совесть избирателей и не считая возможным вмешиваться так или иначе в борьбу политических партий, особо ярко выражающуюся в период выборов, я как представитель правительственной власти в губернии считаю своим долгом громко заявить населению Московской губернии, что политика и намерения правительства в отношении улучшения народной жизни остаются и теперь такими же неизменными, как и ранее, несмотря на все усилия врагов порядка подорвать в народе доверие к правительственной власти.

Злонамеренные люди распространяют слухи о намерении правительства созвать Думу с тем, чтобы распустить ее и возвратиться к прежним порядкам, осужденным Государем императором. Это ложь. Созываемая вторично по воле Государя Государственная Дума встретит в правительстве живейшее и искреннейшее стремление к совместной работе в целях создания крепких государственных устоев и порядка, которые только одни могут обеспечить спокойное проведение в жизнь реформ, но само собой разумеется, что правительство неуклонно будет держаться существующих законов, так как лишь строгим исполнением их оно и Дума могут сохранить монаршее доверие, без которого невозможна никакая плодотворная работа. Правительство сознает всю трудность разработки многих вопросов по преобразованию государственного строя и в согласованной с Думой работе видит залог удачного разрешения этих вопросов. Оно искренно готово выслушать от Думы критику своих предположений и отдаст все свое внимание обсуждению проектов Думы.

Я считаю необходимым перечислить кратко те предположения правительства, которые оно внесет на обсуждение Думы.

1. Одним из первых и наиболее важных вопросов признается правительством улучшение земельного быта крестьян. Оно желает не только создать земельный запас с тем, чтобы передавать его крестьянам на посильных и справедливых условиях, но и предоставить каждому трудолюбивому работнику возможность создать свое хозяйство, не нарушая чужих прав, на законно приобретенной земле.

2. Не менее важным является предположение правительства о создании на местах мелких земских органов в виде всесословных волостей, с целью дать возможность большему кругу мелких собственников принять участие в земских делах, не ограничивая притом круг этих дел, но значительно его расширяя и усилив средства земств и городов передачей им некоторых казенных доходов.

3. Предполагается введение местных выборных судей и объединение административной власти в уезде и губернии.

4. Обращено самое серьезное внимание на улучшение положения рабочего класса.

5. Предполагается введение всеобщего обучения.

Из этого краткого перечня видно, что все заботы правительства ныне направлены к укреплению и установлению тех благих начинаний, кои возвещены Государем императором, и что всякое противодействие работе правительства только отдалит введение реформ во вред самому населению. Вот почему я призываю население Московской губернии твердо верить, что все намерения правительства клонятся ко благу и только ко благу народа, и помочь осуществить эти намерения избранием в Думу людей разумных и покойных, способных в согласованной работе с Государем поставленными властями исполнить волю его о создании лучшего строя жизни.

Только такая работоспособная и стоящая на страже порядка Государственная Дума создаст счастье народа, только такая Дума нужна русскому народу, а стало быть, надо отнюдь не допускать, чтобы в нее были избраны нарушители закона и порядка, люди, возбуждающие народ против властей. Избрание таких людей ляжет на голову самих избирателей. Насилием и беспорядком не создается народное благо. Счастья можно достичь только миром и дружной общей работой. Пусть же население губернии пошлет в Думу лучших людей своих, одушевленных стремлением к миру, порядку и неустанной закономерной работе на благо Родины.

Флигель-адъютант его императорского величества Джунковский. Января 18-го дня 1907 г.".

В результате из 108 выборщиков по Московской губернии оказалось правых и левых одинаковое число, по 54, на окончательных же выборах левые всецело взяли верх; избранными оказались: М. В. Челноков и Ф. А. Головин — оба Партии народной свободы (кадетской), А. Е. Кимряков, Афанасьев, И. А. Губарев и И. П. Морев — все крайние левые. От г. Москвы в Думу прошли исключительно кадеты: князь Павел Долгоруков, А. А. Кизеветтер, Н. В. Тесленко и В. А. Маклаков.

Перед открытием Думы выяснилось, что левые группы значительно преобладали, а именно: правых одна треть всего состава, левых — две трети. Такой результат сказался, несомненно, благодаря особенностям избирательного закона, который давал явное преимущество левым элементам, проявившим притом крайнее напряжение предвыборной своей агитационной деятельности, которая не останавливалась перед самыми неблаговидными приемами и средствами ради привлечения на свою сторону избирательных голосов. Умеренная же и положительная часть населения не проявила в данном случае достаточной энергии и оказалась побежденной.

1 февраля раскрыто было покушение на жизнь великого князя Николая Николаевича. Против входа в императорский павильон Царскосельской железнодорожной ветки, на пути, по которому должен был пройти императорский поезд с великим князем Николаем Николаевичем, была положена бомба. Это было замечено главным кондуктором поезда, который, быстро сбежав на полотно, успел схватить неизвестного, одетого в форму железнодорожного машиниста; но тот вырвался и убежал, оставив снаряд, оказавшийся большой разрывной силы.

В начале февраля советником губернского правления был назначен Истомин, бывший до того земским начальником в Верейском уезде. Он заменил собой Г. А. Рачинского, который вследствие болезни не мог продолжать службу и в то время находился на излечении в г. Риге. Как с советником я расстался с Рачинским без сожаления, так как он совершенно не подходил к этой должности и дело у него весьма страдало, но как человек это был благороднейший и честнейший, очень умный и весьма образованный, начитанный. Когда я окончательно решил с ним расстаться и откровенно написал ему об этом, прося прислать прошение об отставке, то в ответ получил от него письмо, которое привожу здесь целиком, так как в нем чувствуется его душа, полная благородства:

"Глубокоуважаемый и дорогой Владимир Федорович.

Сердечное Вам спасибо за Ваше дружеское, прямо братское письмо и за Ваши хлопоты о моей судьбе. Я никогда не сомневался в Вашем душевном ко мне расположении, меня волновала мысль, что неопределенность моего положения тяжело отзовется на здоровье моей, и без того измученной душой и телом, жены. Мне пишут, что она бодра и спокойна: большой она молодец; вообще она и ее сестры — образцовые жены. Это у них наследство от матери, недаром ее так любил покойный великий князь Сергей Александрович. Уж что другое, а любвеобильность, честность и прямоту в людях он чуял как редко кто. Недаром его не обманула холодная маска А. Г. Булыгина. Я глубоко понимаю и ценю ту честь, которая мне будет оказана отставкой с мундиром. Еще раз убеждаюсь в Вашем понимании меня и уважении ко мне. Раз идет речь о пенсии, да еще усиленной, так, конечно, и говорить нечего об уплате мне лишнего содержания. Прошение прилагаю, а свидетельство о болезни вышлю на днях: сейчас у Соколовского инфлуэнция, и я не хочу его беспокоить. Очень буду рад поздравить Петра Владимировича с назначением в советники; дай ему Бог пойти в отца, понадобится и трудоспособность, и политика. Шереметевского я помню хорошо по губернскому правлению: он очень неглуп, трудолюбив, в типе покойного И. И. Сергиевича, но значительно менее воспитан и образован, чем последний. Впрочем, Сергиевич как чиновник был величиной на редкость. Степа Перфильев был в общем малый хороший и по-своему благородный и честный, но невыносим, как старая дева, обидчив и несчастен в семейной и личной жизни. Он терзал и мучил меня; искренно полагая, что уважает и понимает меня. Его самоуверенность и честолюбие были в значительной мере привитые. Христос зачтет ему и страдания и мученическую смерть. Губернское правление всегда жило на моей памяти в Москве по инерции. Но одни ушли, другие сошли в могилу, старики вроде Святославова выдохлись и устали. А ведь какой был чиновник лет пятнадцать назад. Материал наличного губернского правления, конечно, ниже всякой критики: Багриновский — еще жив; Падурову, который работает усердно, но без всякого интереса, я за десять лет не мог втолковать элементарной теории сложных процентов, Пиленков — отличный фактор типографии, но нимало не чиновник, что как умный человек знает сам; Полонский — лучше других, когда соберет свои мысли. Остальные… да, впрочем, Вы все это знаете не хуже меня. Что касается меня самого, то менее пригодного на должность советника губернского правления человека я еще не встречал; удивительная судьба Рачинских — вечно они попадают не на свои места. Здоровье мое теперь недурно, только очень я устал душевно и телесно. Зато и лечат меня на славу, приеду со штемпелем: "Made in Germany" {Сделано в Германии (англ.).}. Поступил в кафедральный собор на клиросное послушание, читаю Часы, Апостол3 и всенощную, протоиерей мною доволен. Дальнейшее в руках Божиих и воле епископов. На душе мир, не тот, который мир дает, а который дает Он. Если Бог приведет послужить родной Церкви, то с радостью приду на Тверскую в домовую церковь московского губернатора.

Еще раз душевное Вам спасибо: Вы отпустили меня с любовью и миром, да будет и с Вами всегда и навеки любовь и мир.

Глубоко уважающий Вас и сердечно преданный Григорий Рачинский. 6 февраля 1907 г. Рига".

20 февраля в Петербурге последовало открытие Государственной Думы второго созыва в Таврическом дворце. В аванзале было молебствие, на котором присутствовал, кроме депутатов, весь состав Совета Министров во главе с Председателем П. А. Столыпиным, все они были в сюртуках. Впереди их стоял товарищ Председателя Государственного Совета статс-секретарь Голубев, в мундире, с александровской лентой через плечо. Ему было высочайше повелено открыть Думу.

После молебствия и исполненного гимна депутаты заняли свои места в зале заседания, министры поместились в министерской ложе, а статс-секретарь Голубев занял председательское кресло. Раскланявшись на все стороны, статс-секретарь Голубев произнес: "Возложив на меня почетное поручение открыть заседание Государственной Думы в составе избранников от населения в 1907 г. — членов ее, Государь император повелел мне прочесть от высочайшего его имени членам Думы его пожелания: "Да будут с Божьей помощью труды ваши в Думе благотворны для блага дорогой России".

Как только правые услышали слова "Государь император", то поднялись с мест, центр же и вся левая [сторона] остались сидеть — это была первая демонстрация оппозиции. По окончании слов статс-секретаря Голубева в рядах правых раздалось: "Да здравствует Государь император!" и крики "Ура!". Социал-демократы отсутствовали и вошли, когда стали подписывать присяжные листы.

После этого состоялись выборы Председателя. Избран был Ф. А. Головин 356 голосами против 102. Заняв председательское кресло, Ф. А. Головин обратился к Думе с приветственною речью: "Воля Государственной Думы для каждого из ее членов закон. Памятуя это, я без колебания принимаю на себя обязанности Председателя Думы. Велика честь, оказанная вами, господа, мне, велика моя к вам признательность. Сделаю все, что могу, чтобы оправдать ваше ко мне доверие. Несмотря на различие мнений, нас разъединяющее, нас объединяет одна цель. Эта цель — осуществление на почве конституционной работы блага страны. Стремясь к беспристрастному ведению прений и охране свободы слова, я почту своим долгом неуклонно заботиться о поддержании достоинства Думы. Мы все хорошо знаем, с каким нетерпением ожидает наша страна от Государственной Думы облегчения своих страданий. Прямой путь к осуществлению этой трудной задачи намечен Первой Государственной Думой и остается таким же и в настоящее время. Проводить в жизнь конституционные начала, возвещенные манифестом 17 октября, и осуществлять конституционные законодательства — таковы две великие задачи, поставленные на очередь Первой Государственной Думой. Сделаю все, чтобы они осуществились Второй Государственной Думой. Могуче народное представительство. Раз вызванное к жизни, оно не умрет. В единении с монархом оно неудержимо проведет в жизнь волю и мысль народа. Господа, согласно закона, Председатель Думы имеет представить Государю императору о состоявшемся избрании, ввиду чего объявляю настоящее собрание закрытым, а о следующем заседании господа члены Думы будут оповещены особыми повестками".

В Государственном Совете в тот же самый день, после открытия Думы, собрались все члены Государственного Совета и Совета Министров в полном составе. После молебствия статс-секретарь Фриш занял председательское кресло, а государственный секретарь барон Икскуль фон Гильденбрандт прочел указ о закрытии и открытии второй сессии Совета, список членов и умерших за время вакации. Член Государственного Совета граф Олсуфьев предложил послать сочувственную депешу семье убитого графа А. П. Игнатьева. Статс-секретарь Фриш предложил послать депеши семьям всех умерших, что и было принято. Затем члены Государственного Совета расписались на присяжных листах.

21 февраля Ф. А. Головин был принят Государем в Большом Царскосельском дворце в продолжительной аудиенции. Во дворце его встретил обер-церемониймейстер граф Гендриков.

23 февраля в Государственной Думе были избраны товарищи Председателя — H. H. Познанский, примыкающий к кадетам, и М. Е. Березин — трудовик; секретарем избран был М. В. Челноков.

В феврале были получены известия о двух террористических актах: 21 февраля в Севастополе брошена была бомба в проезжавшего генерала Неплюева, который был ранен, так же как и городовой и случайно проходившие женщина и ребенок. 26 февраля в Чукур-ларе, близ Ялты, брошена была бомба в коляску полковника Думбадзе, который получил легкое поранение; при этом тяжело были ранены два офицера и двое солдат; злоумышленник застрелился.

2 марта в Таврическом дворце, как раз в зале заседаний, в 6 часов утра, к счастью, когда никого в зале не было, обвалилась часть потолка. Произошел большой переполох; говорили о бомбах, злоумышлении и т. д., но выяснилось, что это произошло просто от непростительного технического недосмотра. В Думе перебывали все власти, как только узнали об этом, приезжали дежурный при особе Государя и министр императорского двора. Пришлось на время перенести заседания в другое помещение, пока обрушившийся потолок не был восстановлен.

6 марта Столыпин прочел декларацию правительства как в Государственной Думе, так и в Государственном Совете. В начале своей речи он сказал, что перед началом совместной с Государственной Думой деятельности считает необходимым с возможной полнотой и ясностью представить законодательному собранию общую картину законодательных предположений, которые министерства решили представить высокому вниманию Думы, но что раньше этого он не может не остановить внимания Думы на положении, которое займет правительство по отношению вносимых им законопроектов, т. е. существа и порядка их защиты. Затем Столыпин коснулся законопроектов, кои им были проведены по 87 статье 4, объявив те причины, которыми руководилось правительство при издании их; после этого он перешел к детальному перечислению законодательных предположений и законопроектов, осветив мысли правительства, вложенные в них. В заключение Столыпин сказал: "Я не выполнил бы своей задачи, если б не выразил уверенности, что лишь обдуманное и твердое проведение в жизнь высших законодательных учреждений новых начал государственного строя поведет к возрождению великой нашей Родины. Правительство готово в этом направлении приложить величайшее усилие. Его труд, его добрая воля, накопленный опыт представляются в распоряжение Государственной Думы, которая встретит в качестве сотрудника правительство, сознающее свой долг хранить исторические заветы России и восстановить в ней порядок и спокойствие, т. е. правительство стойкое и чисто русское, каковым должно быть правительство его величества".

Речь произвела, как говорили, очень хорошее впечатление своей деловитостью и искренним доброжелательным тоном. Но социал-демократы, конечно, не были удовлетворены, и сейчас же за Столыпиным выступил член Думы социал-демократ Церетелли и произнес длинную речь в резком тоне, говоря "о полевых судах", "о старой крепостнической России", "о помещиках, высасывающих соки из трудового народа" и т. д. Крупенский и Пуришкевич (правые) стучали при этом по пюпитрам, кричали: "ложь" и разные другие слова. После Церетелли говорили и другие ораторы, все больше крайнего левого блока, делая выпады по адресу правительства и как бы вызывая Столыпина на ответ. Он и решил выступить вторично, чтобы ответить нападающим.

"Господа, — сказал Столыпин, — я не предполагал выступить вторично, но тот оборот, который приняли прения, заставляет меня просить вашего внимания. Я хотел бы установить, что правительство во всех своих действиях, во всех своих заявлениях Государственной Думе будет держаться исключительно строгой законности. Правительству желательно было бы отыскать ту почву, на которой возможна была бы совместная работа, найти тот язык, который был бы одинаково понятен. Я отдаю себе отчет, что такой язык не может быть языком злобы и ненависти. Я этим пользоваться не буду. Возвращаюсь к законности. Я должен заявить, что о каждом нарушении ее, о каждом случае, не соответствующем ей, правительство обязано будет громко заявлять: это его долг перед Думой и страной. В настоящее время утверждаю, что Государственной Думе, волею монарха, не дано права выражать правительству неодобрение, порицание или недоверие. Это не значит, что правительство бежит от ответственности. Безумием было бы предполагать, что люди, которым вручена власть во время великого исторического перелома, во время переустройства государственного устоя, не испробовали тяжести, взяв на себя ответственность".

Далее Столыпин, коснувшись волнений и беспорядков в стране и подавления их, сказал: "Ударяя по революции, правительство, несомненно, не могло не задеть частных интересов; борясь с исключительными средствами в исключительное время, правительство вело и привело страну во Вторую Думу. Я должен сказать, и желал бы, чтобы мое заявление было слышно далеко за стенами этого собрания, что тут волею монарха нет ни суда, ни обвиняемых, что эти скамьи (показывая на скамьи министров) — не скамьи подсудимых, а места правительства. За наши действия в эту историческую минуту, действия, которые должны вести не к взаимной борьбе, а к благу Родины, мы, точно так же как и вы, дадим ответ перед историей".

Далее Столыпин говорил, что правительство будет приветствовать всякое открытое разоблачение каких бы то ни было неустройств и злоупотреблений, так как людям всяким свойственно ошибаться, увлекаться и злоупотреблять властью. "Пусть эти злоупотребления, — продолжал Столыпин, — будут разоблачаться, пусть они будут судимы и осуждены, но иначе должно правительство относиться к нападкам, ведущим к созданию настроения в атмосфере, которая должна готовить открытое выступление. Этими нападками рассчитывают на то, чтоб вызвать у правительства, у власти паралич воли и мысли. Все они сводятся к двум словам, обращаемым к власти: "Руки вверх!". На эти слова, господа, правительство с полным спокойствием сознания своей правоты может ответить только два слова: "Не запугаете". Под бурные аплодисменты справа Столыпин после этих слов сошел с кафедры.

7 марта в Думе были уже оглашены поступившие законопроекты.

10 марта умер К. П. Победоносцев5 — честнейший государственный деятель светлой памяти царствования Александра III. С его воззрениями, не соответствовавшими переживаемой эпохе, можно было не соглашаться, но относиться к нему иначе, как с уважением, нельзя было.

14 марта я совершил двухдневную поездку по Серпуховскому уезду, обревизовав несколько волостей. Всюду был большой порядок и настроение крестьян хорошее, поступление выкупных платежей и других повинностей везде шло успешно, то же было и в других Уездах, о чем меня известила Московская казенная палата 6, к моему большому удовлетворению.

20 марта в заседании Государственной Думы разбирался бюджет, выступал министр финансов, ему возражал член Думы H. H. Кутлер, который в своей речи сделал выпад по адресу Министерства внутренних дел, обвиняя ведомство, что в то время, когда манифестом 17 октября были дарованы свободы слова и печати, были увеличены оклады начальника Главного управления по делам печати и его помощников. В ответ на это выступил Столыпин и документально доказал, что данные Кутлера не соответствовали действительности, так как никаких прибавок содержания начальнику управления сделано, не было, а помощников у него не было вовсе. Кончил Столыпин следующими словами: "Здесь был нанесен вверенному мне ведомству удар сильный и смелый, но пришелся он, поистине, не по коню, а по оглоблям".

24 марта я совершил поездку в Звенигородский уезд, посетив г. Звенигород, где обревизовал подведомственные мне учреждения, а по дороге — волостные правления. В деловом отношении это был один из наиболее слабых уездов в губернии. Кроме уездного города Звенигорода в уезде был еще заштатный город Воскресенск в 20 верстах от Звенигорода. Городское управление в г. Воскресенске было более на высоте, состав городской управы и городской староста были люди дела, тогда как в Звенигороде городской староста занимался больше политикой в ущерб делу.

Близ этих городов находились чтимые монастыри — Саввинский близ Звенигорода, на Сторожевской горе, очень древний, основанный в конце XIV в. звенигородским князем Юрием Дмитриевичем, и где покоились мощи первого игумена монастыря преподобного Саввы Звенигородского, открытые в 1652 г. по повелению царя Алексея Михайловича. Другой монастырь, близ г. Воскресенска, называемый Ново-Иерусалимским, где проживал викарный епископ, управлявший монастырем. В этом монастыре, расположенном среди весьма живописной местности, совершалась пасхальная служба по примеру Иерусалима, с пением "Христос воскресе" в течение всего года.

Предводителем дворянства в Звенигородском уезде в то время был граф Павел Сергеевич Шереметев, принадлежавший к разряду тех предводителей дворянства, которые, будучи отвлекаемы своими личными делами и разными посторонними увлечениями, не могли отдавать достаточно времени для добросовестного исполнения служебных обязанностей, сопряженных с деятельностью предводителя дворянства, и были всегда заняты разными своими делами в ущерб своих прямых обязанностей. Граф П. С. Шереметев по свойству своего характера не мог работать так, как этого требовал долг службы предводителя, и потому ко всем своим обязанностям, сопряженным с этой должностью, кроме сословных, относился небрежно и с большим попустительством. От этого, конечно, и дела уездного съезда и всех присутствий, председателем коих он состоял, были запущены. Он постоянно отсутствовал из уезда и даже манкировал председательствованием в воинском присутствии при наборе новобранцев. Это был единственный из предводителей, с которым у меня вышла неприятность за все время моего губернаторства за 9 лет.

После того, как он два года подряд отсутствовал при наборе новобранцев, я решился написать ему письмо с напоминанием его обязанностей. В ответ на это я получил от него письмо, написанное в совершенно неуместном тоне. Это вынудило меня обратиться к губернскому предводителю дворянства А. Д. Самарину с письмом, в коем, изложив суть дела, я просил его "взять на себя труд в товарищеском кругу предводителей дворянства обсудить этот печальный инцидент и помочь мне достойным образом покончить его, не прибегая к постановке дела на официальную почву, что было бы для меня крайне нежелательным из чувства уважения к дворянству". Последствием сего граф Шереметев явился ко мне с губернским предводителем дворянства, в присутствии которого принес мне извинение, выразив сожаление происшедшему инциденту — это было в 1909 г.

Председателем уездной земской управы в то время, после политикана В. Ф. Кокошкина, был князь А. В. Голицын, врач по профессии, державшийся оппозиционного направления, при этом весьма слабохарактерный, легко подпадавший под дурное влияние крайних групп. Естественно, что он благодаря этому ничего хорошего в деловом отношении сделать не мог, углубил только среди земских служащих оппозиционное направление.

27 марта пришли вести из Петербурга о первом разногласии Столыпина с Государственной Думой. П. А. Столыпин написал письмо Ф. А. Головину — Председателю Думы — о незаконности приглашения в думские комиссии сведущих лиц, находя это "недопустимым", а в заключении письма просил сообщить ему о мерах, кои Ф. А. Головин намерен принять к недопущению этого явления.

Головин ответил, что по точному смыслу закона законодательные учреждения призваны следить за закономерными действиями исполнительной власти и что законом не дано министрам права делать запросы Государственной Думе, почему Государственная Дума и не находит возможным сообщить, на каких основаниях Дума приняла совершенно правильное решение о приглашении в комиссии компетентных лиц.

29 марта Столыпин в свою очередь ответил, что так как участие этих лиц не предусмотрено законом и так как Председатель Думы отказывается с своей стороны принять какие-либо меры к недопущению их, то он отдает распоряжение заведующему охраной Таврического дворца не допускать в стены дворца никаких посторонних лиц, за исключением указанных в утвержденных 18 февраля с. г. правилах. Одновременно с сим в частном письме Столыпин написал Головину, что в Думе он не может допускать посторонних, так как это было бы нарушением Учреждения Государственной Думы, а вне Думы, конечно, могут происходить какие угодно совещания с приглашением посторонних. В конце концов после обоюдных уступок инцидент был улажен.

30 марта в Государственной Думе были очень резкие выпады по поводу привлечения к суду депутатов Кубстас, Кузнецова и Геруса, обвинявшихся по 126 и 127 статьям Уголовного уложения в принадлежности к преступному сообществу и в речах, направленных к ниспровержению существующего строя.

31 марта в Москве помощником градоначальника назначен был полковник Климович. До этого назначения Климович был начальником Московского охранного отделения. Климович представлял из себя выдающегося по уму администратора. Отлично знал секретно-агентурное и розыскное полицейское дело, это был честный человек и отличный семьянин, благодаря чему был человеком нравственным. В то же время это был большой ловкач, не без хитрости и себе на уме, карьерист, но не в ущерб делу. Как помощник градоначальника был вполне на месте, был головой выше своего начальника генерала Рейнбота, но умел себя так поставить, что это никому и в голову не приходило. Я лично очень ценил его способности и считал его выдающимся для полицейской службы человеком, поэтому в бытность мою товарищем министра выдвинул его в серьезную минуту на пост московского градоначальника, и не ошибся в нем.

9 апреля в Государственной Думе правыми депутатами был внесен на обсуждение Думы вопрос о порицании политических убийств, вызвавший весьма резкие дебаты. В результате большинством голосов порицание политическим убийствам было отклонено; этим самым те, которые голосовали против, оправдывали эти убийства. Таков был грустный результат голосования. Он придал только больше смелости террористам-революционерам, которые сделались наглее, и это, конечно, легло на совесть депутатов.

10 апреля в Москве состоялось чрезвычайное губернское земское собрание по поводу избрания гласных в землеустроительные комиссии. В этом заседании группа гласных, в числе 16-ти, во главе с Д. Н. Шиповым подала заявление с отказом от участия в этих выборах, мотивируя свой отказ тем, что они не хотят участвовать в решении аграрного вопроса, когда таковой разбирался в то время в Думе. Вообще во всех земских собраниях, где преобладали оппозиционные элементы, наблюдалась тенденция об отказе от участия в этих выборах, хотя цель землеустроительных комиссий вовсе не преследовала решение аграрного вопроса в его полном объеме и ничего не предрешала; землеустроительные комиссии являлись только органом содействия крестьянам в их острых земельных нуждах — восстановлении границ, уничтожении чересполосиц и содействии при покупке частных земель.

Оппозиционные группы в то время боялись всякого начинания правительства, клонившегося к улучшению быта крестьянского населения, так как начинания эти парализовали то враждебное настроение, которое оппозиционные элементы все время старались поддерживать в крестьянстве против правительства. За отказом 16 гласных в участии в выборах, выборы все же состоялись. Благодаря этой демонстрации землеустроительная комиссия только выиграла, так как оппозиционные элементы, тормозившие всякое, даже самое благое, намерение правительства, в нее не попали.

В Звенигородском уездном собрании протест против выборов в землеустроительную комиссию пошел еще дальше. Председатель земской управы князь А. В. Голицын произнес целую речь против этих комиссий, подговаривал гласных отказаться от участия в выборах, вследствие чего выборы и не состоялись вовсе. Усмотрев в деяниях председателя управы князя А. В. Голицына подговор гласных в официальном собрании к неисполнению закона, я передал это его деяние на рассмотрение губернского по земским и городским делам присутствия, которое нашло его виновным в подговоре и постановило представить министру внутренних дел на предмет удаления князя Голицына от должности.

15 апреля скончался Председатель Государственного Совета статс-секретарь Фриш, и на его место назначен был М. Г. Акимов — это было первый раз, что столь почетное назначение досталось человеку хотя безукоризненно честному и достойному всякого уважения, но не сановнику и не имевшему за собой большого государственного опыта, что не помешало ему в роли Председателя проявить много твердости и самостоятельности.

16 апреля состоялось закрытое заседание Государственной Думы по вопросу о контингенте новобранцев. Заседание это кончилось большим скандалом, когда депутат Зурабов позволил себе оскорбить армию, сказав, что [при] самодержавии русская армия способна сражаться с внутренним врагом, внешним же, на Западе и на Востоке, она была и будет бита. Поднялись крики, шум, депутаты правого крыла повскакали с мест. Головин — Председатель Думы — проявил большое малодушие, он не хотел согласиться, что Зурабов оскорбил армию, и даже вступил на защиту его, говоря, что его слова не так были поняты. Депутаты не могли успокоиться: крики, ругательства заставили сделать перерыв. Во время перерыва Головину доказали, что оскорбление было нанесено, и тогда по возобновлении заседания он заявил, что ознакомившись со стенограммой он видит в словах Зурабова оскорбительные по адресу армии выражения, поэтому объявляет ему замечание. Такое снисходительное отношение Председателя снова подняло шум и протесты — правые, умеренные, октябристы и беспартийные крестьяне оставили зал заседания в знак протеста, ушли также все представители Военного министерства. После вмешательства Столыпина и переговоров его с Головиным последний, очевидно, понял свое малодушное поведение как Председателя Думы и решил загладить свой промах. Он был лично у военного министра, чтоб выразить сожаление по поводу случившегося печального инцидента, и обещал на первом же заседании Думы особой манифестацией дать удовлетворение армии.

18 апреля в заседании Думы Ф. А. Головин сказал: "Вчера мы были свидетелями печального инцидента в Государственной Думе. По отношению к нашей доблестной армии было высказано здесь мнение, которое, конечно, должно быть признано для нее обидным. Я считаю, что наша армия всегда отличалась своей самоотверженностью в исполнении тяжелого долга, всегда отличалась высокой дисциплиной и непоколебимой преданностью Отечеству и своему верховному вождю. Такие достоинства армии признаны всеми и конечно заслуживают похвалы и уважения, и очевидно, Государственная Дума, без сомнения, протестует против тех выражений по отношению к русской армии, которые были высказаны здесь одним из членов Думы". После криков "Да здравствует доблестная русская армия! Ура!" конфликт, возникший было между Думой и военным министром как представителем армии, был улажен.

20 апреля закон о военно-полевых судах был отменен, и они перестали существовать.

Утром митрополитом Владимиром в Алексеевском храме Чудова монастыря была отслужена панихида по великом князе, после чего из Кремля двинулся крестный ход на Ходынское поле 7. Был чудный летний солнечный день. По прибытии крестного хода началось молебствие в присутствии генерал-губернатора С. К. Гершельмана, лиц бывшей свиты великого князя и представителей города и военных частей. В конце молебствия состоялась закладка: первый камень положил митрополит, затем генерал-губернатор и другие лица. По окончании закладки Гершельман обратился с краткой речью к войскам, выстроенным вокруг места закладки, провозгласив здравицу за верховного вождя, пропустил войска церемониальным маршем. Крестный ход тем временем двинулся обратно в Кремль.

В тот же день в деревне Третьяково Клинского уезда произошел пожар, истребивший 65 дворов; только несколько изб уцелело. Крестьяне этой деревни были трудолюбивый зажиточный народ, никогда никаких неприятностей в этой деревне не было, все лежавшие на них повинности крестьяне платили добросовестно и аккуратно, поэтому я особенно близко принял участие в постигшем их несчастии. Так как я ехал в Петербург, будучи назначен дежурным при Государе на 6 мая, то, конечно, не мог лично приехать на место пожарища, поэтому я командировал туда непременного члена губернского присутствия, чтобы произвести обследование пострадавших от пожара крестьян, выяснив нужду каждого, дабы по возвращении прийти к ним на помощь.

По приезде моем в Петербург я 6 мая утром выехал в Царское Село и, проехав прямо в Александровский дворец, вступил на дежурство при Государе. По случаю дня рождения его величества в этот день состоялся высочайший выход в церковь Большого Царскосельского дворца. Выход открывал обер-церемониймейстер граф Гендриков, затем шли первые чины двора: обер-егермейстеры Балашов, граф С. Д. Шереметев, Линдер и обер-гофмаршал князь Долгорукий, который предшествовал Государю.

Государь в мундире своих лейб-гусар шел с императрицей Марией Федоровной. За Государем следовали: министр императорского двора, генерал-адъютант барон Фредерике, дворцовый комендант Свиты генерал-майор Дедюлин и дежурство: генерал-адъютант Дубасов, Свиты генерал-майор князь Оболенский и я как дежурный флигель-адъютант.

Императрица Александра Федоровна шла с великим князем Михаилом Александровичем. Далее великий князь Владимир Александрович с великой княгиней Ольгой Александровной {За Государем, императрицей и великими княжнами следовали камер-пажи. (Примеч. В. Ф. Джунковского).} и прочие особы императорского дома. За высочайшими особами шли придворные дамы и фрейлины. По пути шествия стояли военные чины, государева Свита и др.

Церковь была наполнена высшими государственными сановниками, министрами, был и Председатель Государственной Думы Головин и члены Государственного Совета по выборам. После обедни и молебствия шествие в таком же порядке проследовало во внутренние покои, после чего состоялся высочайший парадный завтрак в Большом золотом зале и в двух смежных залах того же дворца. Были накрыты круглые столы, на 10 приборов каждый, в общем более чем на 400 человек. Все столы были убраны цветами, было очень торжественно и нарядно. Во время завтрака играл придворный симфонический оркестр. После завтрака я вернулся в дежурную комнату Александровского дворца, затем принимал просителей, явившихся с прошениями на имя Государя.

Вечером пришел ко мне скороход (это была особая должность при высочайшем дворе, на их обязанности было исполнять разного рода поручения внутри дворца; они были непосредственно подчинены гофмаршалу, их было всего четверо, и они дежурили по очереди как при дворце Государя, так и вдовствующей императрицы Марии Федоровны; одеты они были как камер-лакеи высочайшего двора, только фалды ливреи были короче и на голове при исполнении ими придворных обязанностей они имели шлем особой формы со страусовыми перьями государственных цветов). Скороход мне сообщил о приглашении меня к высочайшему обеденному столу к 8 часам вечера.

Такое внимание Государя меня глубоко растрогало, и ровно в 8 часов я был в гостиной императрицы, куда внесен уже был небольшой стол с тремя приборами. Так как это был день рождения его величества, то обед был несколько параднее обыкновенного, было несколько больше закусок, пять блюд вместо четырех и подавали шампанское. Официанты, подававшие к столу, были в белых чулках и парадных красных с золотым шитьем ливреях. Их величества держали себя так просто, так были радушно гостеприимны, что то волнение, которое невольно охватывало в первую минуту среди такой интимной обстановки, быстро сменялось чувством восторженности и особого благоговения. Государь был очень в духе в этот день и разговорчив, расспрашивал о Москве, о настроении среди крестьян. Докладывая, я упомянул и о пожаре в деревне Третьяково, случившемся как раз перед моим выездом из Москвы, и рассказал, как особенно жаль этих крестьян, живших так хорошо, исправно вносивших все повинности и потерявших сразу все свое трудами накопленное добро. Государь проявил большое участие, вдаваясь в подробности пожара. После обеда перешли в кабинет императрицы пить кофе. В одиннадцатом часу их величества милостиво простились со мной, и Государь при этом, обратившись ко мне, сказал: "Принесите мне завтра утром памятную записку о пожаре с указанием количества сгоревших дворов". Я не знал, как благодарить его величество за такое внимание, ушел к себе в дежурную комнату взволнованный и растроганный. На другой день в девять с половиной часов я передал записку камердинеру Государя для передачи его величеству.

Вечером я сидел дома у своего друга Э. Р. Зейме, у которого в Петербурге всегда останавливался. Раздалcя звонок, оказалось, что приехал фельдъегерь и привез мне от высочайшего имени конверт с пятью тысячами рублей, пожалованных Государем императором в пособие погорельцам деревни Третьяково. Легко себе представить, как я был счастлив такому монаршему вниманию и заботе, не говоря уже о сумме. На такое пособие каждый домохозяин мог поставить себе хороший сруб.

По возвращении в Москву я отвез эти деньги в деревню Третьяково, где после молебствия лично роздал их всем пострадавшим домохозяевам поровну. Для крестьян такая щедрая царская милость была совершенно неожиданной. Они устроили мне торжественную встречу, пригласив священника отслужить благодарственный молебен за здравие Государя. Место для молебна было очень красиво убрано русскими вышитыми полотенцами, которыми была устлана вся площадка. При входе же на нее сооружена была арка с надписью: "Дорогому гостю". Когда я сказал несколько слов крестьянам, то у многих появились слезы, все были взволнованы, просили телеграфировать Государю, благодарить.

Ровно через год после этого вся деревня уже отстроилась и никаких следов от пожарища не осталось. Пожар, благодаря царскому дару, способствовал украшению, избы были выстроены гораздо лучше тех, кои были раньше.


В конце апреля участились случаи проноса родственниками политических заключенных разных недозволенных предметов в тюрьмы, поэтому я вынужден был сделать распоряжение, изложенное в нижеследующем объявлении: "За последнее время участились случаи проноса в вещах и припасах, передаваемых заключенным, различных запрещенных предметов, до оружия включительно. Несмотря на неоднократные предупреждения, родные и знакомые заключенных продолжали такую незаконную передачу и, помимо этого, на личных свиданиях приносили с собой недозволенные вещи: пилки, стамески, ножи, револьверы, водку, спирт, газеты и пр. Ввиду злоупотребления оказанным мною доверием с 1 мая сего года мною более не будут даваться разрешения на свидания без решеток и отдано распоряжение по Тюремной инспекции допускать передачу лишь в пределах, указанных законом, т. е. исключительно чаем и сахаром (параграф 44 Правил о содержании в тюрьмах политических арестантов, утвержденных министром юстиции 1 ноября 1904 г.)".


7 мая в Государственной Думе оглашен был запрос к Председателю Совета Министров по поводу заговора против особы Государя императора, за подписью 34 членов Думы. В ответ на этот запрос Столыпин огласил как в Государственной Думе, так и в Государственном Совете правительственное сообщение о том, что в столице образовалось преступное сообщество, поставившее ближайшей целью своей деятельности совершение ряда террористических актов. Установленным наблюдением обнаружен был круг лиц, как вошедших в состав указанного сообщества, так и имевших с членами его непосредственные сношения. Сношения эти происходили на конспиративных квартирах, постоянно менявшихся, в условиях строгой таинственности, и были обставлены паролями и условными текстами в тех случаях, когда сношения были письменные. Круг лиц прикосновенных, в числе 28 человек, был задержан 31 марта. Выяснилось, что преступное это сообщество поставило себе целью насильственное посягательство на изменение в России образа правления.

Предварительным следствием установлено было, что из числа задержанных лиц значительное число изобличалось в том, что они вступили в образовавшееся в составе Партии социалистов-революционеров сообщество, поставившее целью посягательство на священную особу Государя императора и совершение террористических актов против великого князя Николая Николаевича и Председателя Совета Министров, причем членами этого сообщества предприняты были попытки к изысканию способов проникнуть во дворец Государя, но попытки эти успеха не имели.

Дума единогласно (отсутствовали социал-демократы, социал-революционеры, народные социалисты и трудовики) постановила принять следующую формулу перехода к делам: "Охваченные чувством живейшей радости по поводу счастливо избегнутой опасности, грозившей его императорскому величеству, и относясь с глубоким негодованием к обнаруженному преступному замыслу, Государственная Дума переходит к очередным делам".

В Государственном Совете по поводу сообщения Председателя Совета Министров председательствующий Голубев произнес следующую речь: "Каждый из нас возмущен проявлениями политической, экономической и классовой борьбы посредством убийств, грабежей, взрывов, мятежных подстрекательств юношей и войска и всяческих преступных насилий. Ныне же мы узнали, что образовалось сообщество для насильственного изменения образа правления, для злодейских покушений на представителя исполнительной власти и на члена императорского дома и даже для дерзновенного посягательства на священную особу Государя императора. Буду выразителем воодушевляющих Совет чувств, сказав, что готовящиеся злодеяния вызывают глубочайшее негодование, и мы преисполнены беспредельной радостью, что они были предупреждены. Осталась безуспешною даже попытка злодеев приблизиться к священной особе императора. Да пребудет всегда всемилостивейший Государь император под святым покровом Всевышнего, да продлится на многие годы его царствование для счастья дорогой России".

Речь Голубева покрыта была единодушным "ура" и гимном, исполненным всеми присутствовавшими. От Совета была послана всеподданнейшая телеграмма Государю с выражением одушевляющих Совет чувств.

От московского дворянства после молебствия, совершенного 1 мая в зале Дворянского собрания, послана была Государю следующая телеграмма: "Благодарение Богу, предотвратившему от русского многострадального народа этот новый позор и тягчайший удар. Да сохранит Господь неисчерпаемою милостию своей драгоценные Дни Ваши, Государь, на счастие и благо Родины. Исправляющий обязанности московского губернского предводителя дворянства Базилевский". Подобные же депеши были посланы и от городской думы и других сословных учреждений с разных концов России.

Дело о заговоре по окончании следствия было передано на рассмотрение Военного окружного суда, который приступил к слушанию его 7 августа под председательством генерал-майора Мухина. Как выяснило следствие, обвиняемыми оказались: 1. Отставной лейтенант Никитенко, сын коллежского советника Наумов (Пуркин), Мария Прокофьева и Анна Пигит в том, что вступили в Боевую организацию при Центральном Комитете Партии социалистов-революционеров, поставившей себе целью посягательство на жизнь Государя и изменение образа правления в России имевшимися средствами для взрывов и складом оружия. Устроив конспиративные квартиры, они собирали сведения как для совершения цареубийства, так и для лишения жизни главнокомандующего великого князя Николая Николаевича, выработали текст условных депеш, которыми извещали членов о предстоящих проездах главнокомандующего, и подговаривали других лиц лишить жизни Государя посредством кинжала или разрывного снаряда. Они заручились согласием Наумова, принявшего на себя исполнение цареубийства, снабжая его деньгами для обучения пению на предмет поступления певцом в придворную капеллу, чтобы указанным способом дать ему возможность осуществить цареубийство, и с тою же целью приобрели план Баболовского парка как места обычных прогулок Государя и план Царскосельского дворца с указанием внутреннего пути на нем, где под кабинетом его величества предполагали бросить снаряд. Осуществить не успели, так как были арестованы 31 марта.

2. Дворянин Колосовский, присяжный поверенный Тарасов, Ольга Тарасова, присяжный поверенный Феодосьев, Софья Феодосьева, Антония Эмме, Вера Педькова, крестьянка Бибергаль и Булгаковский в том, что, вступив в вышеназванное общество, они, находясь в постоянных сношениях с главными руководителями Боевой организации, обсуждали с ними план цареубийства и план лишения жизни главнокомандующего, исполняли разные поручения и т. д.

3. Воспитатель Александровского лицея Эмме, присяжный поверенный Чибаров, Завадский и Брусов в том, что, не принадлежа к составу преступного сообщества, но зная о нем, они для подготовления указанных преступлений и содействия Боевой организации предоставляли членам ее свои квартиры, куда можно было проникнуть по определенным паролям.

В результате после девятидневного разбирательства суд вынес следующий приговор: Никитенко, Синявский и Наумов как виновные в приготовлении посягательства на жизнь Государя приговорены были к смертной казни; Нигит, Бибергаль, Рогальский и Колосовский к каторжным работам, первые три на 8, а последний на 4 года; Прокофьева, Педькова, Тарасов и двое Эмме к ссылке на поселение; остальные оправданы.

10 мая в Государственной Думе шли прения по аграрному вопросу, выступали представители всех партий, прения приняли весьма страстный характер, большинство стояло за принудительное отчуждение земель в пользу малоземельных крестьян. Выступил Столыпин с блестящей речью, он решительно высказывался против разрушения собственности, против проекта социалистов. Он допускал отчуждение только в случае необходимости обеспечения для крестьян свободного прохода, прогона для скота, пастбища; он находил, что отчуждение должно быть "качественного", а отнюдь не "количественного" характера. Он говорил о стремлении уничтожить общину и сделать всех собственниками. Кончил он свою речь следующими словами: "Мы предлагаем вам скромный, но верный путь. Противникам государственности хотелось бы избрать путь радикализма, путь освобождения от культурных традиций. Им нужны великие потрясения — нам нужна великая Россия". Речь Столыпина произвела сильное впечатление, она особенно подкупала искренностью своего тона.

10 мая в Москве, в помещении Московской губернской земской управы, открылся 16-й очередной съезд членов врачебно-санитарных организаций Московской губернии под председательством Н. Ф. Рихтера как председателя губернской земской управы. Съезд этот созван был согласно Нормального устава, утвержденного в 1901 г., съехалось до 200 человек. Такой съезд уже собирался в 1902 г.

Согласно Нормального устава могли принимать участие в съезде только те гласные, кои были уполномочены на то своими земствами, т. е. специально избранные для участия в съезде; между тем съезд выбрал в председатели К. К. Мазинга, который хотя и состоял губернским гласным, но права участия в съезде не имел, не будучи на то уполномочен какой-либо земской управой или собранием. Я сообщил письмом, что по вышеизложенным причинам утвердить Мазинга председателем съезда не могу. Это произвело большое смущение, и съезд постановил отправить ко мне депутацию в составе Н. Ф. Рихтера — председателя губернской земской управы, И. В. Попова — председателя санитарного бюро, и А. Н. Мазинга, ссылаясь на традиции земских съездов, на которые всегда допускались все гласные.

Я ответил, что в моем требовании нет нарушения закона, что иначе я поступить не мог, так как для чего-нибудь же издан Нормальный устав, и если его не соблюдать, то он, значит, и не нужен, что же касается традиций, то откуда они могли взяться, когда это всего второй съезд после утвержденного Нормального устава.

Депутация ничего не могла мне возразить и, возвратившись в заседание съезда, доложила о моем решении. Председатель санитарного бюро врач И. В. Попов не мог при этом не подлить еще масла в огонь, начав говорить о притеснениях медицинского персонала, произволе администрации и т. п., предлагая даже закрыть съезд, но большинство участников решило произвести новые выборы. Выбрали князя А. В. Голицына — врача по профессии, председателя Звенигородской земской управы. Князь А. В. Голицын, так же как и Мазинг, не имел права участвовать на съезде в качестве члена, так как не состоял ни членом, ни председателем санитарного совета и не располагал полномочиями своего уездного земского собрания. Ясно было, что выбор Голицына представлял собой демонстрацию, так как всего месяц назад мной было сделано представление в Министерство внутренних дел об удалении его со службы за подговоры к неисполнению закона. Конечно, я опять должен был ответить отказом в утверждении Голицына, сославшись на несоблюдение Нормального устава, не дававшего права Голицыну быть избранным.

Съезд обиделся и решил прекратить занятия, вынеся по предложению врача Попова следующее постановление: "16-й губернский съезд представителей и членов врачебно-санитарных организаций московского земства, выслушав предложение губернатора о неутверждении избранного в председатели съезда председателя Звенигородской уездной управы князя А. В. Голицына и усматривая в толковании губернатора, вопреки сущности дела и точному пониманию устава, полное стеснение коллегиальной работы и изолирование земского медицинского персонала от представителей земств, признает невозможным плодотворно работать при наличии таких стеснений и отсутствии представителей земств. Не видя возможности в настоящее время устранить такие препятствия, вносящие в земское врачебное и санитарное дело полный разрыв с прошедшим, и не видя со стороны управы содействия к устранению таких препятствий, 16-й губернский съезд оказывается вынужденным, несмотря на всю неотложность обсуждения серьезных практически важных врачебно-санитарных вопросов и готовность с своей стороны заниматься, прекратить работы 16-го съезда".

Таким своим решением съезд себя выдал и подтвердил предположение, что большинство собралось на съезд не для дела, а исключительно для политики и агитации.

15 мая на квартире земского врача Измайловской земской больницы Елеонского арестовано было больше двадцати лиц, принадлежавших к социал-демократическому Крестьянскому союзу. При обыске и аресте в квартире было найдено много сожженных бумаг, брошенных в печь в момент входа полиции.

11 мая Государственная Дума отклонила закон, представленный министром юстиции о наказании за восхваление преступных деяний в речи или печати, а также и законопроект о дополнении воинского устава новой статьей — о порядке исполнения воинской повинности лицами, привлеченными к дознанию по государственным преступлениям или состоящими под гласным надзором полиции.

22 мая Дума отклонила законопроект Министерства юстиции "О предохранительных связках" (наручниках) для воспрепятствования побегу при поимке преступников, а также и об усилении ответственности за агитацию в армии.

25 мая близ г. Звенигорода в имении бывшем Медведниковых во время богослужения в местной церкви имел место ужасающий случай. Во время богослужения вошли в храм грабители с целью похитить чудотворную икону в ризе, стоимостью 40 000 руб. Во время пения "Херувимской" они внезапно выхватили револьверы, обратившись к священникам и публике со словами "Не трогаться с мест". Один грабитель заставил священника отступить в алтарь и запер его там, псаломщик вздумал вступиться, его тотчас убили. Другой грабитель бросился к иконе и молотком хотел разбить стекло, но не успел, так как по набату стал сбегаться народ. Грабители, боясь быть окруженными, бежали из храма, отстреливаясь, и не успев ничего захватить, скрылись в соседнем лесу. Ранеными оказались вдова священника и 6 крестьян. Так и не удалось напасть на следы грабителей.

27 мая состоялась закладка памятника Н. В. Гоголю на Пречистенском бульваре в Москве. Торжество было очень скромное, как бы семейное, приглашены были кроме чинов Комитета по сооружению памятника очень ограниченное число лиц, даже гласные городской думы не были приглашены. Среди приглашенных были градоначальник Рейнбот, попечитель учебного округа Жданов, ректор Императорского Московского университета Мануйлов, председатель Общества любителей российской словесности А. Е. Грузинский. Я был в качестве члена Комитета. Присутствовал и художник-скульптор М. А. Андреев, автор памятника.

После молебствия спустились в фундамент, где и заложили доску с соответствующей надписью. Н. И. Гучков, городской голова, в двух словах передал историю постройки памятника, напомнив присутствовавшим, что первая мысль о сооружении памятника пришла А. А. Потехину в торжественный день открытия памятника А. С. Пушкину, 8 июня 1880 г. В том же году, спустя два месяца, последовало высочайшее соизволение на открытие всероссийской подписки, а через 10 лет учрежден был и самый Комитет по сооружению памятника. В прошлом, т. е. 1906 г., выбрано было место, удостоившееся высочайшего утверждения.

После Гучкова говорил А. Е. Грузинский, а поэт Гиляровский прочел стихотворение, написанное им к этому дню. После закладки все отправились в ресторан "Прагу" на завтрак. Художник Андреев приготовил очень интересное, художественно выполненное меню с изображением гоголевских типов. Самое меню было составлено из любимых блюд гоголевских персонажей.

1907 год 27 мая

Фриштик {Фриштик — испорч. нем. frЭshtЭck — завтрак.}

Закуски: грибки, пирожки, скородумки, шанишки, пряглы, лепешки со всякими припеками: припекой с лучком, припекой с маком, припекой с творогом, припекой со сняточками и невесть что — со стола Коробочки.

Грибки с чабрецом, с гвоздикой и волошскими орехами, грибки с смородинным листом и мушкатным орехом — из кладовой Пульхерии Ивановны.

Колбасы и окорока, искусно приготовленные Гапкой из бурой свиньи, съевшей прошение Ивана Никифоровича.

Лабардан от купца Абдулина, по заказу А. Ф. Земляники.

Арбуз в семьсот рублей, всякие солености и иные возбуждающие благодати.

Водки: на персиковых листьях, на черемуховом цвете, на золототысячнике, на вишневых косточках — из хозяйства Пульхерии Ивановны. Бутылки-толстобрюшки от купца Абдулина. Рябиновка, имеющая совершенный вкус сливок, из погреба г. Ноздрева. Горилка Тараса Бульбы, чистая, пенная. Горилка с выдумками, с изюмом и всякими вытребеньками, и другие.

1. Кулебяка на четыре угла, от П. П. Петуха.

2. Суп в кастрюльке прямо на пароходе из Парижа.

3. Осетр — произведение природы, с полицеймейстерской кухни.

4. Бараний бок, от Собакевича.

5. Вареники, от Пацюка.

Вина: Херес, портвейн, губернская мадера от купца Абдулина.

Бурдашка из погреба штабс-ротмистра Поцелуева.

Бургиньон и шампаньон вместе, из погреба г. Ноздрева.

Клико-матрадура с ярмарки, привоза его же, г. Ноздрева.

За завтраком было очень оживленно, много было остроумных речей, очень хорошую речь произнес Рейнбот по адресу городского управления.


28 мая в Государственной Думе разбирался вопрос об амнистии и для дальнейшей разработки передан был в комиссию. По этому вопросу выступал министр юстиции И. Г. Щегловитов, речь его сводилась к тому, что Дума не вправе принимать такой законопроект, что этим она берет на себя прерогативы верховной власти. Дума с этими доводами не согласилась.


30 мая в губернской земской управе получена была интересная бумага с взысканием с С. В. Челнокова 33 руб. 33 коп. Дело заключалось в следующем: когда Челноков 16 лет тому назад поступил на службу по земству и занял должность, сопряженную с правами государственной службы, то ему предстояло внести в фонд Александровского комитета о раненых сумму, равную части получаемого им оклада. Челноков отказался внести эту ничтожную сумму, говоря, что он не желает пользоваться правами государственной службы и заранее отказывается, и на будущее время, от чинов и орденов. Началась переписка, дошедшая до Сената, который и разъяснил, что лицо, отказывающееся от прав государственной службы, раз занимает таковую должность и получает содержание, должно и платить, поэтому и постановил взыскать причитающиеся с Челнокова деньги.


1 июня было полно тревог для Государственной Думы, так как в этот день от правительства было внесено в Думу следующее заявление: "5 мая полиция получила сведения, что помещение члена Государственной Думы Озоля, в котором происходят фракционные заседания членов думской Социал-демократической партии, посещают члены военно-революционной организации. Сведения эти подтвердились арестами некоторых членов указанной организации, и это послужило поводом для производства обыска у Озоля. Обыском этим было установлено, что 55 членов Думы, составляющие социал-демократическую фракцию Государственной Думы, образовали преступное сообщничество для насильственного ниспровержения государственного строя путем народного восстания и осуществления демократической республики. В лице одного из своих членов — члена Государственной Думы Геруса 29 апреля того года в С.-Петербурге они, руководимые одной из организаций названного преступного сообщества, приняли наказ от частей войск Виленского и С.-Петербургского гарнизонов, приняли депутацию от войск, имели фальшивые паспорта для снабжения ими подпольных агентов и т. д. Эти 55 членов Думы на основании вышеизложенных данных привлечены в качестве обвиняемых и в силу закона подлежат временному устранению от участия в собраниях Думы, a 16 из них, наиболее видных, подлежат взятию под стражу".

Для обсуждения этого заявления в тот же день, 1 июня, назначено было в Думе закрытое заседание. По открытии его выступил Столыпин и решительно, открыто, категорически требовал немедленной выдачи обвиняемых депутатов. Дума не решилась на это и постановила передать рассмотрение этого вопроса в комиссию из 22 лиц, среди них 12 кадетов, с тем, чтобы комиссия высказалась по этому вопросу не позднее как через сутки. Это не удовлетворило правительство, и оно решило реагировать на эту оттяжку Думы роспуском ее.

2 июня заседание Государственной Думы открылось как обычно, и Председатель Головин предложил перейти к обсуждению основных положений о местном суде, стоявших на повестке дня. Член же Думы Церетелли внес предложение перейти к вопросам о бюджете и аграрному, а когда Головин ему заявил, что этого нельзя, так как этих вопросов нет на повестке дня, то Церетелли дерзко заявил: "Когда мы на пороге государственного переворота, то все формальности должны быть отброшены", а в конце речи сказал: "Правительство поставило штыки на повестку дня". Предложение Церетелли было отклонено Думой, и начались прения о местном суде. Этими прениями и закончились занятия Второй Думы, и на следующий день, 3 июня, Дума была уже распущена.

Ночь на 3-е чувствовалось большое напряжение, тревога. В 3 часа ночи Столыпин выехал в Петергоф к Государю с докладом о роспуске, вернулся на рассвете и немедленно сдал в сенатскую типографию манифест и указ о роспуске Думы, а в типографию "Правительственного вестника" — текст нового избирательного закона. В 10 часов утра уже все было отпечатано и расклеено по улицам. Особого впечатления все это не произвело, так как все уже были подготовлены к такому финалу. […]

Вслед за опубликованием манифеста и указов о роспуске Думы произведены были аресты. Первым был арестован Церетелли, за ним и другие, согласно постановлению судебного следователя по важнейшим делам. […]

Оба наказа эти производили какое-то странное впечатление. Да и во всей формулировке обвинения, предъявленного к 55 членам Государственной Думы, чувствовалась какая-то натяжка и неискренность. Несомненно, конечно, что привлеченные в качестве обвиняемых члены Думы стремились к ниспровержению государственного строя, поставив себе это целью, но развить это дело путем установления связи с войсками вряд ли бы им удалось, если бы им в этом отношении не пришло на помощь охранное отделение путем провокации, в чем я убедился в бытность мою товарищем министра внутренних дел, когда случайно всплыло наружу дело Шорниковой, привлеченной вместе с вышеназванными 55 членами Думы в качестве обвиняемой. Дело ее как скрывшейся было приостановлено впредь до розыска, вместе с делом и 17 членов Думы, также скрывшихся.

Эта Шорникова оказалась жертвой охранного отделения. Она была замечена в политической неблагонадежности, была арестована, и охранное отделение, во главе которого стоял тогда небезызвестный полковник, впоследствии генерал, Герасимов, запугало ее так, что ей не оставалось другого выхода как согласиться сделаться орудием охранного отделения для спровоцирования членов Думы социал-демократической фракции. Она попала всецело в лапы охранников и принуждена была действовать по их указке; по их же указке она проникла в Центральный Комитет Социал-демократической партии, завязала с ними сношения, приобрела доверие и взялась установить связь социал-демократической фракции Думы с военной организацией. Для сего она взялась доставить во фракцию наказ от войск С.-Петербургского гарнизона, наказ этот был сочинен охранным отделением, Шорникова его переписала, затем ознакомила с ним несколько солдат, с которыми завела знакомство, и уговорила их отнести этот наказ во фракцию. Когда охранное отделение арестовало всех участников этой затеи, то, конечно, дало Шорниковой возможность скрыться, снабдив ее соответствующим паспортом, с которым она и жила нелегально до 1913 или 1914 г., когда она сама явилась местным властям и разоблачила себя. Это произвело большой переполох как в Департаменте полиции, так и в Министерстве юстиции, где боялись, что Шорникова, которой уже терять было нечего, выведет на свет Божий все, что с ней проделало С.-Петербургское охранное отделение, всю провокацию в деле социал-демократической фракции Второй Думы, члены коей находились уже на каторге в Сибири. Поднялась переписка, все, кто были замешаны в этом грязном деле, чувствовали себя не особенно хорошо.

Это сказалось в переписке министра юстиции со мной. К сожалению, у меня она не сохранилась, и потому я боюсь быть неточным, если начну ее приводить. Суть была в том, что Щегловитов, отлично зная подкладку дела, так как процесс социал-демократов Второй Думы был при нем, ставил вопрос так, что он ничего не знает, но по делу видит, что Шорникова укрылась от суда, а потому ее дело надлежит поставить на суд, а ее взять под стражу; вместе с сим видно было, что он сам этого не хочет.

По сему поводу Председателем Совета Министров Коковцовым было созвано частное совещание министров для решения вопроса, как быть с этим делом. Я тоже был приглашен на это заседание, так же как и прокурор Петербургской судебной палаты Камышанский, захвативший с собой все судебное дело о членах Второй Думы. Помню два заседания, которые были у Коковцова на даче на Елагином острову. Больше всех волновался сам Коковцов, так как ему как Председателю Совета Министров пришлось бы выступать в Думе и давать объяснение, если бы дело получило огласку, а между тем он в этом деле решительно был ни при чем и, конечно, был им глубоко возмущен. Министр юстиции Щегловитов держал себя строго официально и все время стращал тем, что если Министерство внутренних дел не предпримет само каких-нибудь мер, чтобы затушить это дело, то надо будет дело поставить на суд, а тогда, ввиду новых данных, весь процесс придется пересмотреть, возвратить осужденных депутатов и т. д.

Видно было, что Щегловитов хочет умыть руки и предоставить все министру внутренних дел. Остальные министры больше молчали. Меня очень возмутило поведение Щегловитова, и я попросил слова. Я сказал, что Шорникова является жертвой правительства, что она была у меня, я ее видел, говорил с ней, что это совершенно конченая женщина, комок нервов, ее всю дергает, она не собирается ни мстить, ни разоблачать, на это у нее и сил больше нет, она просит ее судить, как будет угодно, лишь бы только легализоваться, так как жить так, как она жила эти 7 лет, она не в силах — от социал-демократов она должна скрываться, от правительственных властей также, это ей свыше сил.

Поэтому я находил, что судить ее и осудить тому же правительству, которое ее привело в такое состояние, недостойно, и в данном случае правительство является виновным перед ней, а не она. Я настаивал, что ее надо так устроить, чтобы она могла остаток дней своих прожить спокойно, надо ее вознаградить за все перенесенное, за все нравственные страдания, которые тяжелее физических, а перенесла она их благодаря правительству. А как это сделать, как достойным образом ликвидировать это дело — это уже дело министра юстиции. Я был горячо поддержан министром земледелия Кривошеиным, а также Харитоновым. Коковцов обратился к Щегловитову, но тот опять уклонился и стал говорить о необходимости все дело социал-демократов Второй Думы пересмотреть, ввиду новых обнаруженных обстоятельств. Тогда я задал ему вопрос: "Если бы Шорникова вовсе не фигурировала бы в этом деле, то были бы виновны социал-демократы в посягательстве на ниспровержение государственного строя и были бы они осуждены так, как были осуждены?" Щегловитов ответил, что были бы. Этот ответ министра юстиции склонил всех на мою сторону, и Совет Министров поручил Щегловитову, как он там знает, но обставить это дело достойным для правительства образом.

В конце концов дело Шорниковой назначено было к слушанию в распорядительном заседании Сената на предмет его прекращения. В это заседание была вызвана Шорникова и я, как представитель Министерства внутренних дел, для засвидетельствования о том, что она принимала участие в деле социал-демократической фракции. Распорядительное заседание Сената и постановило — дело прекратить и освободить Шорникову от дальнейшего преследования. Вслед за сим я приказал ее снабдить заграничным паспортом и выдать ей железнодорожный и пароходный билеты для следования в Америку, куда она выразила желание ехать, и еще 500 руб. на расходы.

Уже после революции, во времена Керенского, Чрезвычайная комиссия по расследованию незаконных действий министров под председательством Н. К. Муравьева, наткнувшись при разборе дел Департамента полиции на дело Шорниковой, вызвала меня с фронта для дачи объяснения. Комиссия признала мои действия правильными, удивившись только моей скупости, что я дал Шорниковой такое ничтожное пособие.

Меня всегда интересовало, по инициативе кого прибегло охранное отделение к провокации, дабы ускорить падение Думы. Сомневаюсь, чтоб П. А. Столыпин участвовал в этом деле, не допускаю даже мысли, слишком он мне представлялся всегда чистым с нравственной точки зрения. Допускаю, что на это мог решиться С. Е. Крыжановский — товарищ министра внутренних дел, автор нового выборного закона, или И. Г. Щегловитов — министр юстиции, и что с молчаливого согласия их Герасимов — начальник охранного отделения — привел этот план в исполнение при поддержке директора Департамента полиции и с ведома товарища министра, заведовавшего тогда делами этого Департамента. Во всяком случае, вся эта история является печальной страницей за время министерства Столыпина, так как недостойно для правительства, себя уважающего, прибегать к провокации, в чем бы таковая ни выражалась.


Возвращаюсь, однако, к 1907 г. Как я уже говорил выше, одновременно с роспуском Думы был опубликован и новый избирательный закон. Закон этот сохранил общие основания действовавшего избирательного закона. Выборы, как и прежде, должны были производиться особыми собраниями выборщиков от тех же слоев населения, которые избирали и ранее. Ни один класс, ни одно лицо, имевшие избирательные права, не были лишены участия. Отличие нового закона заключалось в том, что он обеспечивал каждому классу населения известный обязательный минимум представительства. С другой стороны, новый закон давал преимущество культурным и устойчивым в общественном отношении классам, увеличивая число выборщиков от них в избирательных собраниях по сравнению с представителями некультурных классов, перевес коих в Первой и Второй Думах имел следствием переполнение Думы депутатами, совершенно неподготовленными к пониманию дел государственного управления. Наконец, новый закон сократил число представителей от тех окраин государства — Польши и Кавказа, которые не настолько еще слились с империей, чтобы депутаты их могли проникнуться пониманием общности их интересов с интересами коренного русского населения. На окраинах же, совершенно неразвитых в гражданском отношении, в Туркестане, степных областях и Якутской области, выборы были приостановлены. Одним словом, новый закон должен был дать в Думу представителей, имеющих уже опыт местного самоуправления и привыкших к мирной и спокойной работе.

В Москву весть о роспуске Думы пришла рано утром, принята была спокойно и не произвела сенсации, даже летучки о роспуске продавались туго. В рабочих сферах тоже наблюдалось полное спокойствие. Назначенный одновременно новый срок выборов действовал успокаивающим образом. На бирже наблюдалась даже тенденция к повышению. 4 июня я объехал верхом ряд подмосковных деревень и фабричных мест, чтобы лично убедиться, как население реагировало на роспуск; везде наблюдалось полнейшее спокойствие. Течение жизни нигде не было нарушено, настроение превосходное.

С 10 по 18 июня в Русской палате "Славянского базара" заседал Общеземский съезд; прибыло около 120 членов; председателем съезда избран был М. В. Родзянко. Направление съезда было правое, прения все шли главным образом вокруг избирательного закона, никаких инцидентов не было, держались строго деловой стороны.

В последнем заседании получена была весть о кончине графа П. А. Гейдена — крупного земского деятеля, пользовавшегося большим уважением во всех кругах. Н. Ф. Рихтер по сему поводу сказал несколько прочувствованных слов, была отслужена панихида, а семье почившего послана депеша с выражением соболезнования. Граф П. А. Гейден скончался 67 лет от роду. Он был заметной величиной в Первой Думе и, несмотря на свои годы, был живой, энергичный. По политическим взглядам принадлежал к умеренным прогрессивного направления, никогда не боялся высказывать свои мысли и умел самые резкие из них облекать в безусловно корректную форму, даже изящную. Им руководили всегда чистые мотивы высшего порядка. Всякий, кто имел с ним общение, не мог не относиться к нему с уважением. 17 июня состоялся вынос его тела из гостиницы "Метрополь" на Виндавскую ж. д. для погребения в селе Глубоком Псковской губернии в родовой его усадьбе.

В это самое время я получил предупреждение из Департамента полиции, что, по имеющимся сведениям, на меня готовится покушение, и что потому им даны соответствующие указания Московскому охранному отделению для принятия мер к охране моей личности. Вслед за этим я получил письмо от товарища министра внутренних дел, заведовавшего делами Департамента полиции, с просьбой на некоторое время ограничить, насколько возможно, мои выезды и избегать выезжать на своей лошади, дабы меньше обращать на себя внимание. От охранного отделения я получил по нескольку экземпляров фотографий с нескольких лиц, на коих выпал жребий совершить покушение на мою жизнь. Фотографии эти рекомендовалось раздать дежурным при мне чиновникам особых поручений. Одновременно с сим охранное отделение командировало в мой дом для присутствия во время приемов двух агентов. Эти агенты смешивались с просителями, причем один из них всегда садился и брал газету и делал вид, что читает, а сам наблюдал за входящими, проткнув для сего пальцем газету, что было довольно комично.

Помню, на первый же день получения мною письма с предупреждением, я как раз собирался ехать к "Яру" обедать с несколькими друзьями. Меня отговаривали ехать, но я все же поехал, поехал на трамвае, чтоб не выезжать на своей лошади. Чрез некоторое время градоначальник мне сообщил, что один из злоумышленников арестован рано утром на улице, это был швейцарский подданный Виктор Брудерер, прибывший из Парижа месяц тому назад, как он сам объяснил, чтобы совершить покушение на мою жизнь, и что он намеревался привести это в исполнение у меня на приеме.

Вслед за сим был также арестован и другой — Ваня Коломийцев, совершенно случайно. При ликвидации группы максималистов был арестован некто Нил Ковальский, согласно его паспорта. Когда же на другой день его вымыли, так как он был крашеный, и смерили голову, то он оказался Ваней Коломийцевым. Об этом мне сейчас же сообщил градоначальник, прислав мне и новую его фотографию.


10 июня в г. Звенигороде состоялись выборы на должность председателя земской управы на место удаленного от должности князя А. В. Голицына. Избран был Ю. Г. Карпов, человек очень хорошего направления, но, к сожалению, не дельный и неустойчивого характера, почему ему трудно было совладать с оппозиционными элементами звенигородского земства и у него далеко не все шло гладко.

Между тем в губернии стали ходить разные слухи по поводу роспуска Думы и нового избирательного закона, который злонамеренные агитаторы старались всеми силами изобразить в невыгодном свете, призывая к бойкоту его. Дабы парализовать эти слухи, я обратился к населению со следующим объявлением:

"3 сего июня Государь император повелел распустить Государственную Думу, указав срок созыва новой Думы на 1 ноября сего года. Новые выборы будут произведены по высочайше утвержденному того же 3 июня положению, в котором за всеми слоями населения сохранены избирательные права.

Между тем люди, стремящиеся к водворению в стране смуты и беспорядков, а также и некоторые газеты стараются распространить среди населения слухи, что новым положением о выборах в Государственную Думу нарушаются права населения и что даже самый роспуск Второй Думы не вызывался необходимостью. Такие слухи могут распространяться только крамольниками.

Государственная Дума второго созыва была распущена, как это объявлено в высочайшем манифесте 3 июня, за дело неслыханное. Судебного властью был раскрыт заговор целой части Государственной Думы против государства и царской власти. Когда же правительство потребовало временного, до окончания суда, устранения обвиняемых в преступлении этом пятидесяти пяти членов Думы и заключения наиболее уличаемых из них под стражу, то Государственная Дума не исполнила немедленно законного требования властей, не допускавшего никакого отлагательства.

Для каждого из нас вполне понятно, почему Дума второго призыва не могла более существовать и почему Государь император в неустанных заботах о благе народа должен был изменить способ призыва выборных от народа в Думу таким образом, чтобы каждая часть населения имела в ней своих действительных избранников и радетелей о нуждах народа, а не сеятелей смуты и заговорщиков против царской власти.

По новому положению о выборах ни одна часть народа не только не теряет своих избирательных прав, но напротив, эти права распределяются между различными группами населения более справедливо, нежели это было ранее. Крестьяне, рабочие, горожане, и землевладельцы по новому положению обязательно выбирают из своей среды по одному члену Думы, что дает им возможность иметь действительных представителей их интересов в Думе, и уже одно это имеет громадное преимущество перед старым порядком выборов, при котором, благодаря преобладанию числа выборщиков от какой-либо одной части народа, в Думу не могли проходить представители от всех слоев населения.

Я убежден поэтому, что население Московской губернии встретит новое положение о выборах в Государственную Думу с твердой верой в его благотворность и приложит все меры и все старание, чтобы выполнить при предстоящих выборах волю Государя императора об избрании членов Думы, достойных этого звания и тех надежд, которые возлагаются на них населением и которые, к великому сожалению, не были оправданы прежними избранниками народа. Прежний опыт слишком тяжел и достаточно поучителен для того, чтобы при новых выборах население не сознало всю важность лежащей на нем задачи. Не люди, преследующие преступные политические цели, не враги законной власти должны быть посланы в Думу, а приверженцы порядка и закона. Только они могут, работая рука об руку с правительством, создать счастье страны.

Я приглашаю население Московской губернии серьезно и вдумчиво отнестись к предстоящим выборам, не верить никаким злонамеренным толкам и принять все меры к сохранению порядка и спокойствия как во время выборов, так и до них. Лично я готов всеми силами содействовать населению в достижении этого, и как всегда дом мой открыт для всякого желающего получить от меня совет и разъяснение. Но самовольные нарушители порядка, подговорщики и все, действующие путем насилия и произвола, терпимы быть не могут. По силе данной мне власти, по долгу службы и в интересах всех благомыслящих граждан, я не остановлюсь даже пред самыми крайними мерами, чтобы сохранить спокойствие во вверенной мне губернии.

Флигель-адъютант его императорского величества Джунковский".

22 июня у меня в губернаторском доме открылась губернская землеустроительная комиссия 8 под моим председательством в составе: вице-губернатора, непременных членов губернского присутствия и уездных землеустроительных комиссий, представителей земских собраний, инспектора сельского хозяйства, управлявшего казенной палатой и представителей других ведомств. После молебствия в домовой церкви приступлено было к занятиям. В первую очередь решено было собрать и систематизировать все крестьянские приговоры о малоземелье, чересполосице и приобретении земель. Из уездных землеустроительных комиссий к тому времени уже функционировали Можайская, Звенигородская, Волоколамская, Подольская, Клинская и Богородская.

Выяснилось, что в земельный фонд поступило 13 000 десятин казенной земли, 12 000 десятин удельных и 7 000 десятин частно-владельческих в Крестьянском поземельном банке. Решено было, что все ходатайства крестьян должны быть направлены в уездные земле-устроительные комиссии, в их же распоряжение должен поступить и земельный фонд, кроме того, высказано было желание, чтобы уездные комиссии занялись бы также поднятием крестьянской земледельческой культуры, содействием к возникновению сельскохозяйственных обществ, кредитных товариществ и разных экономических мероприятий.

Благодаря тому, что состав землеустроительных комиссий не оставлял желать лучшего, что все непременные члены были люди дела, знающие, трудолюбивые, а некоторые прямо талантливые, работа с первых же шагов пошла очень успешно, и население Московской губернии, преимущественно фабричное и кустарное, мало интересовавшееся сельским хозяйством, постепенно прониклось интересом к нему, и не прошло и двух-трех лет, как все пустыри стали засеваться, крестьяне стали дорожить каждым клочком земли, поднимать культуру, появились кредитные товарищества, сельские общества, крестьяне стали переходить на отруба, появились хутора и т. д. Работа по землеустройству закипела, несмотря на отсутствие содействия со стороны земства.

Одновременно с открытием землеустроительных комиссий мною было обращено внимание и на улучшение межевой части в губернии. Для сего применены были две меры: 1. Увеличение личного состава чертежной, каковой состав был доведен до 16 человек межевых техников вместо 5, кроме того, по специальному делу землеустройства 37 селений бывших государственных крестьян на пространстве 16 000 десятин в Рогачевской волости Дмитровское, го уезда было особо командировано 10 землемеров. Я мог это сделать благодаря отзывчивости Управления межевой части и его начальника Н. А. Чаплина, на редкость предупредительного и достойнейшего человека. Число исполненных дел возросло до 150 вместо обычных 50–75, и процент успешности поднялся с 50 до 88. 2. Распространение среди населения, путем печатных объявлений, сведений о порядках возбуждения и исполнения межевых дел. Опыт показал, что мера эта во многих случаях подвигала частных владельцев и крестьянские общества на принятие мер к упорядочению своих поземельных и пограничных отношений.

5 июля состоялась закладка Сергиево-Елизаветинского трудового убежища для увечных воинов Русско-японской войны, устроенное и обеспеченное средствами, завещанными великим князем Сергеем Александровичем. На молебствии и закладке присутствовали великая княгиня, генерал-губернатор С. К. Гершельман, А. А. Рейнбот, помощник командующего войсками генерал Глазов, почетный опекун А. А. Пушкин (сын поэта), я и много других. После молебствия и закладки все были приглашены великой княгиней на чай, сервированный в палатке.

В этот день, среди бела дня, в Подольском уезде было совершено дерзкое ограбление Сухановского волостного правления во время раздачи крестьянам деревни Калиновки денег за землю, отошедшую под Рязано-Уральскую ж. д. Когда крестьяне, получив деньги, отправились пить чай, а в правлении осталось всего несколько человек, появился неизвестный и с ним еще несколько с револьверами в руках. Крикнув: "Руки вверх!", они бросились к кассе, забрали 3500 руб., и стреляя по крестьянам, бросившимся за ними, скрылись; только одного толпа поймала, и начался самосуд. Подоспевшим властям с трудом удалось прекратить расправу и отправить грабителя, еле живого, в тюрьму.


21 июля состоялось свидание Государя императора с императором германским Вильгельмом в Свинемюнде, куда прибыли две эскадры — германская и русская во главе с императорами. В течение 4 дней происходили торжества, смотры, маневры эскадр, завтраки, обеды то на германских, то на русских судах. Встреча была весьма сердечная. 27 июля Государь благополучно вернулся в Петергоф.

В начале августа я ездил в Петербург на полковой праздник Преображенского полка 6 августа. Полк был в лагере под Красным Селом, где и состоялся церковный парад в высочайшем присутствии, после чего все офицеры и начальствующие лица были приглашены к высочайшему завтраку в красносельской дворцовой палатке. Вечером я в полку не оставался, так как должен был ехать в Москву. Приехав в Москву, я в тот же день выехал в Коломну, в окрестностях коего города были маневры в присутствии генерал-губернатора С. К. Гершельмана.

20 августа в С.-Петербурге состоялось торжественное освящение храма Воскресения Христова на месте, где было совершено 1 марта 1881 г. покушение на жизнь царя-освободителя Александра II, когда он мученически скончался. На освящении присутствовал Государь, прибывший для сего на яхте из Петергофа. По Марсовому полю от набережной и до храма выстроены были шпалерами войска, среди коих и проехал Государь, восторженно приветствуемый войсками и народом. Освящение храма совершал митрополит Антоний. Великий князь Владимир Александрович, председатель комитета по постройке храма, и генерал-адъютант граф Татищев, его помощник, удостоились получения всемилостивейших рескриптов. Я, к сожалению, не мог быть на освящении, мне это тем более было досадно, что в 1883 г. я присутствовал на закладке храма, командуя взводом строевой роты Пажеского корпуса.

25 августа в Москве в помещении "Славянского базара" состоялся Общеземский съезд под председательством М. В. Родзянко. Съезд был очень малолюдный, кончился он 29 числа, главным ооразом обсуждался вопрос о мелкой земской единице 9. Прошла формула графа Уварова, чтоб мелкая земская единица по ее законодательном утверждении вводилась только соответственно ходатайств губернских земств. М. В. Родзянко остался при особом мнении.

30 августа в 5 часов утра мне было доложено по телефону, что в Ильинском большой пожар. Решив тотчас ехать, я позвонил по телефону московскому бранд-майору Гартье, прося его не отказать поехать со мной. Он очень любезно согласился, и мы на автомобиле очень скоро добрались до Ильинского, куда прибыли в начале седьмого часа утра в самый разгар пожара. Горели деревянные службы у скотного двора и конюшни, огонь легко мог перекинуться на дворцовые постройки, которые все были деревянные. Мы застали на пожарище великую княгиню, которая ободряла служащих, потерпевших от пожара. Дружными усилиями пожарных частей из соседних деревень и пожарной команды Ильинского под руководством опытного Гартье огонь скоро был локализован и опасность миновала. В 10 часов утра я уже возвратился в Москву.

В это самое время в Финском заливе произошло очень печальное событие, к счастию обошедшееся без жертв. Во время плавания Государя императора в финляндских шхерах яхта Государя "Штандарт", огибая остров Гроншер, наскочила на подводный камень, не обозначенный на карте, и плотно села посредине. Удар был настолько силен, что котлы сдвинулись с мест. Государь с Государыней и августейшими детьми перешли на посыльное судно "Азия", на котором и провели ночь. На другой день прибыла яхта "Александрия", на которой их величества и продолжали плавание. Сначала предполагали, не было ли какого покушения, но затем скоро убедились, что это был просто несчастный случай. Виновным, конечно, был флаг-капитан его величества генерал-адъютант Нилов, который по своей должности являлся ответственным лицом во время плавания. Это был очень хороший человек и один из преданнейших Государю лиц; Государь в свою очередь очень любил Нилова, ценил его преданность и весьма снисходительно относился к его слабости к спиртным напиткам. Нилов постоянно сопровождал Государя везде, не только на море, но и на суше. Говорили, что финляндские лоцманы предупреждали, что на такой большой яхте, как "Штандарт", плавание в шхерах является небезопасным, но на это не было обращено внимания. Только через 10 дней удалось снять "Штандарт" с камня и отвести в док для капитального ремонта.

4 сентября в Москве состоялась закладка памятника в Кремле на месте злодейского убиения великого князя Сергея Александровича в присутствии великой княгини Елизаветы Федоровны, лиц ближайшей свиты и высшей администрации. Покоем к месту закладки был выстроен 1-й батальон 5-го гренадерского Киевского полка, шефом коего был покойный великий князь. Памятник — простой металлический крест древнерусского стиля по рисунку известного художника В. М. Васнецова, на небольшом фундаменте. Под звуки "Коль славен" была заложена доска с соответствующей надписью.

9 сентября в Москве торжественно открыт был виадук над путями Московско-Брестской ж. д. шириной 20 саженей. Это грандиозное сооружение соединило Тверскую улицу с Петербургским шоссе.

Я не был на этом открытии, так как ездил в Островскую волость Подольского уезда на выставку птицеводства, устроенную крестьянами. Выставка была очень интересна. В этой волости птицеводство было весьма развито и крестьяне особенно успешно занимались разведением особой породы кур, помеси французских пород с туземными. Здесь же, в селе Остров, я посетил два духовных приюта, устроенные епархиальным ведомством, открытые в 1871 г. Число призреваемых ко дню моего посещения было 400, из них на долю приюта слабоумных и эпилептиков, открытого в 1901 г., приходилось 40 мест. Приюты эти были отлично оборудованы, и призревавшиеся обставлены были прекрасным уходом и заботами.

12 сентября последовало увольнение государственного контролера Шванебаха и назначение на его место Харитонова. Харитонова я знал хорошо, познакомившись с ним на заседаниях Совета Министров в бытность мою товарищем министра внутренних дел, когда мне приходилось принимать участие в так называемых заседаниях Малого Совета Министров, которые происходили под председательством Харитонова. Мне он казался человеком умным, хорошо знающим все дела, отлично вел заседания и как председатель был очень приятен. Я лично, кроме хорошего, от него ничего не видел и вспоминаю его всегда с очень хорошим чувством и большим уважением.

14 сентября в помещении губернской земской управы состоялось открытие съезда общеземской организации. Съезд был многолюдным, из 34 земских губерний отсутствовали председатели только 10 губерний. Председатель князь Г. Е. Львов в небольшой речи обрисовал краткую историю возникновения общеземской организации и как она развивалась постепенно в течение 4 лет своего существования и остановился на главной деятельности организации по оказанию помощи голодающему населению.

Затем съезд подробно разбирал вопрос о переселенческом деле 10 и о желательности общеземской организацией прийти на помощь этому делу, тем более что и Столыпин, и князь Васильчиков, Председатель Совета Министров и министр земледелия, выразили желание, чтобы съезд обратил свое внимание на этот вопрос государственной важности. Князь Г. Е. Львов развернул при этом яркую картину постановки переселенческого дела во всей его грандиозности и со всеми неприглядными и даже ужасными сторонами этого дела и представил съезду, как мало нужно денег для того, чтобы обеспечить здоровую и спокойную доставку переселенцев на новые места — по его мнению, достаточно было бы иметь всего два лишних вагона в каждом поезде для кухни и для больнички. После небольших прений съезд единогласно пришел к заключению взять на себя оказание помощи по переселенческому делу.

22 сентября в Москве состоялось скромное торжество закладки памятника первопечатнику русскому Ивану Федорову в сквере у Китайской стены, близ Третьяковского проезда. Инициатива сооружения этого памятника принадлежала Императорскому московскому Археологическому обществу, главным образом его энергичному председателю — глубокоуважаемой графине П. С. Уваровой. На торжестве присутствовали представители города и Археологического общества, градоначальник Рейнбот и секретарь Общества истории и древностей российских В. К. Трутовский. Положенная доска была с характерной, выдержанной старинным стилем надписью:

"Изволением Отца и споспешением Сына и свершением Духа, при благочестивейшем самодержавнейшем Государе императоре Николае Александровиче, в первопрестольном граде Москве подвиги и тщанием Императорского московского археологического общества, председателем онаго графиней П. С. Уваровой, Императорского общества истории и древностей российских, книжных ревнителей и доброхотных дателей, труды же и снисканием ваятеля С. М. Волнухина, зодчего И. П. Машкова и литерщика фрязина Ребенки создался памятник сей первому дела печатных книг мастеру диакону Ивану Федорову Москвитину в летох от создания мира 7415 от воплощения же Бога Слова 1907, месяца сентября в 21 день. Наше, убо есть, еже со смиренномудрием просити и начинати, Божие же еже миловати и совершати, тогох благодатию и человеколюбием, да пребудет всем грядущим по нас родам в память и вразумление. Аминь". Надпись эта была выдержана в стиле послесловия первопечатника Ивана Федорова к напечатанному им "Апостолу" 11.

28 сентября скончался председатель монархических партий в Москве и редактор издания "Московские ведомости", публицист и общественный деятель В. А. Грингмут. Это был яркий представитель самого крайнего консерватизма, человек безусловно образованный. Он происходил из евреев, принял православие и сделался ярым юдофобом, что не соответствовало его наружности — был он определенного еврейского типа. В Москве он сначала был преподавателем классических языков в Катковском лицее и сотрудничал во времена Каткова в "Московских ведомостях", помещая статьи в защиту классического образования. Затем он был директором лицея, а впоследствии, когда умер редактор "Московских ведомостей" С. А. Петровский, то на его смену явился Грингмут. 1 октября состоялись его похороны. Отпевание происходило в церкви епархиального дома в Лиховом переулке, была масса духовенства во главе с митрополитом и очень много народа, преимущественно "союзники"12. Погребение состоялось на кладбище Скорбященского монастыря.

В конце сентября месяца я совершил ряд объездов школ Московского уездного земства. Объезды эти я делал верхом совершенно один, никого никогда не предупреждал, куда еду, поэтому мои посещения всегда были большой неожиданностью для учительского персонала. Во многих школах обнаружены были мною большие непорядки, что для меня не было неожиданностью — московское земство по своему направлению было одно из либеральнейших, а такие земства занимались всегда политикой в ущерб делу. Припоминаю следующие найденные мною непорядки. В селе Спасском, в 20 верстах от Москвы, я нашел в учебные часы школу закрытой. Учительница объяснила мне, что занятий нет, так как в этот день была получка жалованья и все учителя поехали в земскую управу. В Мневниках, в 8 верстах от Москвы, оказалось, что занятия в младшем классе еще не начинались, так как парты и учебные пособия не были еще доставлены из управы. В Хорошеве, в 6 верстах от Москвы, учительница не могла мне предъявить классного журнала, заявив, что таковой не получен еще из управы, а также и письменные приборы и учебники.

Вернувшись с объезда школ, я затребовал объяснение от Московской уездной земской управы, так как находил, что снабжение школ необходимыми пособиями должно было быть окончено к началу занятий, т. е. не позже 1 сентября. На мое предложение управа мне ответила пространной бумагой, приводя разные доводы, совершенно не заслуживавшие уважения, что вынудило меня предложить Московскому уездному земскому собранию рассмотреть неправильные действия управы и принять меры к восстановлению порядка в школах. Земское собрание ограничилось "принятием к сведению" моего заявления. Тогда я перенес этот вопрос в губернское земское собрание.

6 октября в Москву прибыл августейший жених великой княжны Марии Павловны принц Вильгельм Шведский, герцог Седерманландский. На вокзале была торжественная встреча. Эта предстоявшая свадьба была близка моему сердцу, так как моя сестра состояла при великой княжне с шестилетнего ее возраста. Естественно поэтому, что судьба великой княжны очень интересовала и мою сестру, и меня. Принц Вильгельм представлял из себя большого роста, худого, юного молодого человека, в нем было очень мало мужественного, производил он впечатление человека малообразованного и недалекого, но хорошо воспитанного; он был всегда вежлив и предупредителен. Мне лично он сразу не понравился, и я ничего хорошего от этого брака не предвидел. Мне казалось, что великой княжне, живой, образованной и всем интересовавшейся, скажу также, и избалованной жизнью, будет скучно с ним, безличным, ничем не интересовавшимся, а это чувство скуки в брачной жизни до хорошего никогда не доводит. Так оно и вышло — через несколько лет они развелись.

8 октября открылось чрезвычайное губернское дворянское собрание, в коем главным образом обсуждался вопрос о реформе местного самоуправления. Собрание было открыто генерал-губернатором С. К. Гершельманом, после чего в зале Дворянского собрания был отслужен молебен по случаю избавления царской семьи от опасности при аварии "Штандарта". Генерал-губернатор и я были приглашены остаться на молебен. После молебна послана была от собрания верноподданническая депеша и приступлено было к прениям по делам местного самоуправления.

В результате, после долгих споров и страстных дебатов, собрание присоединилось вполне к мнению Ф. Д. Самарина, восторжествовавшему в собрании предводителей и депутатов дворянства, и выразило пожелания, чтобы реформа местного управления произведена была не путем одновременного коренного переустройства на новых началах всех тогдашних учреждений, а путем постепенно вводимых в действие частичных поправок и изменений, так как коренная ломка всех местных учреждений ввиду исключительных обстоятельств, которые переживала тогда наша Родина, признавалась несвоевременной, а предполагавшаяся реформа сельского управления, по мнению собрания, не могла бы достигнуть той цели, ради которой она предпринималась, и потому могла бы вызвать только целый ряд неудобств и существенных затруднений. Из всех мер, кои были предложены правительством, собрание находило полезным и даже необходимым в тех сельских населенных пунктах, которые тогда были лишены какой бы то ни было организации или по своему типу приближались к посадам, образование особой общественной организации, по своему характеру приближавшейся к городскому общественному устройству.

8 октября я выехал в Дмитровский уезд для ревизии подведомственных мне учреждений и ознакомился с уездом. Я начал с г. Дмитрова, где мною были осмотрены все, как правительственные, так и общественные, учреждения. Предводителем дворянства в то время был граф М. А. Олсуфьев, милейший человек, проживший большую часть времени в уезде и весьма аккуратно относившийся к своим обязанностям; у него не хватало только знания дела, оно у него было поверхностное, и потому руководить деятельностью земских начальников он не мог, они были предоставлены сами себе. Его в уезде все глубоко уважали, врагов у него не было, и я думаю, никто про него никогда не сказал дурного слова, он себя держал очень скромно и был ко всем весьма доброжелателен. С земством у него тоже были налаженные хорошие отношения. Председатель земской управы Поливанов оставлял желать лучшего. Я не скажу, чтобы он плохо работал — он очень усердно и добросовестно относился к своим обязанностям, но это был человек чересчур молодой, совершенно безличный, и он всецело подпадал под влияние служащих в земстве, влияние нехорошее, так как большинство их было весьма оппозиционно настроено, и земская деятельность в уезде была далеко не на должной высоте.

Крестьянское население в уезде было хорошо настроено, при объезде мною волостей никаких особенных прошений мне подано не было, и беседы мои с крестьянами доставили мне большое удовлетворение. При проезде моем по деревням в районе 2 стана случился небольшой инцидент: пристав этого стана Снытко, очевидно желая мне доставить удовольствие, старался приготовить мне встречу со стороны местного населения. Следуя перелесками из одной деревни в другую, я увидал на прогалине группу крестьян, как оказалось, вышедших ко мне навстречу из соседней деревни, через которую мой путь не лежал. Я остановился, расспросил их, как они живут, нет ли жалоб, прошений. Переговорив с ними и простившись, я приказал кучеру ехать дальше. В эту самую минуту я услыхал возглас за толпой: "Кричите ура, черти!" Толпа загалдела, я обернулся и увидел за толпой пристава Снытко. По возвращении в Москву в приказе по полиции я обратил внимание исправника Грибовского на бестактные действия пристава и дал по сему поводу соответствующие указания всем исправникам. Мой приказ, очевидно, произвел впечатление и обратил на себя внимание, так как был переведен и напечатан в Берлине в "Berliner Tagesblatt" {"Берлинский ежедневный листок" (нем.).} в виде особой корреспонденции из России под заглавием "Empfange Ю la Potemkin" {Прием в духе Потемкина (нем.).}.

Бедный старик Грибский, дмитровский исправник, был в отчаянии, что его подчиненный сделал такую глупость. Сам Грибский был честнейшим и благороднейшим человеком, все в уезде его уважали, это был уже старик, ему было за 6о, и конечно, в его годы трудно было ему держать своих подчиненных в руках; я нашел довольно много дефектов в канцелярии полицейского управления.

В уезде я посетил и фабрику Лямина в Яхроме с пятью тысячами рабочих, обошел все мастерские, квартиры рабочих, школу, больницу. По устройству быта рабочих это была одна из лучших фабрик в губернии. Многие рабочие так сроднились с фабрикой, что работали из поколения в поколение. Я видел там много рабочих, которые уже 30 и более лет работают на фабрике. Беседа с рабочими доставила мне большое удовольствие.


Теперь постараюсь вернуться к 3 июня с. г., ко дню роспуска Второй Думы и обнародованию нового закона о выборах. Как я уже говорил, новый закон о выборах значительно изменял состав народных представителей, давая предпочтение буржуазным элементам. Автором этого закона был С. Е. Крыжановский, весьма талантливый, умный, бывший в то время товарищем министра внутренних дел и правой рукой Столыпина. Крыжановский отлично знал все слабые стороны характера Столыпина и очень умело и ловко ими пользовался для достижения тех или иных целей. По уму он был выше Столыпина, все смелые законопроекты, все распоряжения, как-то: закон 3 июня, земства в Западных губерниях, ограничения евреям и т. д. — все они инспирировались Крыжановским, который был их автором, но провести эти законы Крыжановский бы не мог, у него на это не хватило бы храбрости открыть забрало. Столыпин же, если так можно выразиться, был на это ходок, он был храбрый, смелый человек, открытый, и проводил он все эти "страшные" законы со свойственной ему настойчивостью. Таким образом, Крыжановский являлся ему незаменимым подручным.

К сожалению, Крыжановский, будучи по уму на голову выше Столыпина, по нравственным своим качествам стоял неизмеримо ниже. Он пользовался часто некрасивыми приемами, компрометировавшими Столыпина. Например, при выборах в Третью Думу Крыжановский как автор нового закона, не желая себя скомпрометировать, старался принимать всевозможные меры для того, чтобы большинство нового состава Думы получилось бы из людей, преданных правительству, с которыми легко было бы работать. Он старался воздействовать на губернаторов, вызывая их в Петербург и давая соответствующие указания сообразно местным условиям. При этом он не останавливался и перед подкупом на казенные средства, дабы провести в Думу желательных кандидатов.

Дело было так: в бытность мою в Петербурге я был приглашен к Крыжановскому, который мне стал говорить о подготовке к выборам по новому закону, спрашивая мое мнение, как я думаю сорганизовать предварительные съезды, какого размера ценза я буду придерживаться при подразделении съездов и т. д. После довольно долгого обмена мнений Крыжановский стал мне говорить, что Москва и Московская губерния являются как бы выразительницей мнения России, а потому особенно желательно, чтобы они дали желательных выборщиков, и что министр очень надеется, что Рейнбот и я примем все меры, чтоб достигнуть желательных результатов. Я ответил, что Московская губерния даже в Первую Думу дала умеренных депутатов, и потому я не вижу оснований опасаться, чтобы прошли нежелательные элементы. Тогда он меня спросил, не надо ли мне денег на расходы по выборам, что он может мне дать любую сумму, лишь бы только достигнуть результатов. Я был очень удивлен такому предложению, так как не привык к такой щедрости Министерства внутренних дел. Обыкновенно даже на самые неотложные нужды приходилось без конца писать, клянчить, чтобы отпустили хотя бы ничтожную сумму. Подумав и сообразив, что на делопроизводство по выборам и на печатание разных объявлений у меня совсем мало средств, я поблагодарил и сказал, что это будет не лишнее.

Он при мне открыл железный шкаф, вделанный тут же в стене его кабинета, и я увидел обе полки, туго набитые пачками кредитных билетов. Он вынул несколько и предложил взять 15 000 руб., если это не мало. Я ответил, что такая большая сумма мне не нужна (я не подозревал, что мне хотят дать денег для подкупа, я даже не допускал этой мысли), и сказал, что мне достаточно несколько тысяч. "Ну возьмите пять, — сказал Крыжановский. — Если будет мало, вы всегда можете получить еще". Затем он просил меня дать расписку и сказал, что эти деньги даются бесконтрольно на выборы и что отчетность по ним надлежит доложить ему лично. Я написал на листке, что получил 5 000 руб., и уехал в Москву.

Благодаря этим деньгам я мог широко развить переписку по выборам, печатать, не стесняясь средствами, объявления населению и т. д., приобрел даже, как мне помнится, пишущую машину, одним словом, поправил несколько скудные средства канцелярии, накупив бумаги и разных канцелярских принадлежностей. Щедро расходуя эти деньги на делопроизводство и пригласив даже лишнего писца на эти средства, я не мог все же израсходовать более 2000 руб. с сотнями. По окончании выборов я составил перечень расходов, приложил оправдательные документы и отвез в Петербург вместе с оставшеюся у меня суммой. Не застав Крыжановского (он был в отъезде), я отдал оставшиеся деньги и отчет директору Департамента общих дел, прося его по возвращении Крыжановского передать ему от моего имени, и в тот же день уехал в Москву.

Когда я приехал в Петербург опять и поехал к Крыжановскому, то он обрушился на меня, что я не соблюл конспирацию и передал эти деньги и отчет чрез Департамент, когда об этих деньгах никто не должен был знать. Из полунамеков я понял, что расходовал их не для тех целей, для которых они были отпущены. Тут я только стал понимать, что эти деньги были для подкупа, потом же я окончательно в этом убедился после разговора моего с Рейнботом, который получил сумму значительно более крупную, чем я.

Хочу думать, что Столыпин в этом деле был ни при чем, он не решился бы на такой шаг, хотя, говорят, в западных государствах правительства при выборах всегда прибегают к подкупам.

Итак, еще в июне месяце я начал подготовительные работы по выборам в Думу, так как новый закон требовал самой тщательной подготовительной организационной работы по выборам в Думу. 17 июля я созвал под своим председательством совещание из уездных предводителей дворянства, председателей Московской губернской земской управы и Подольской и непременных членов. На этом совещании были разрешены вопросы относительно подразделения предварительных съездов в каждом уезде в зависимости от характера участников в каждом из них. Затем совещание определило в каждом уезде ту долю ценза, с которой участники съездов должны были быть выделены в отдельную группу, а также и те уезды, где избирателей необходимо отделить и по роду ценза.

После этого совещание признало необходимым в Московском уезде, имевшем громадное число избирателей, образовать четыре съезда и еще один для крупных землевладельцев, в Богородском два съезда. Все эти постановления были затем сообщены в уезды, куда я командировал для разъяснения непременного члена M. H. Оловенникова, выдающегося, способного, неутомимого работника, умного и тактичного.

Ознакомив таким образом с производством выборов по новому закону все инстанции на местах, наступило время и выборов. Весь сентябрь месяц происходили предварительные съезды: выбирали выборщиков, а 14 октября произведены были и окончательные выборы в Государственную Думу, давшие следующий результат: M. В. Челноков — кадет, барон Н. Г. Черкасов — правый, барон Е. Е. Тизенгаузен — октябрист, барон А. А. Криденер-Струве — октябрист, крестьянин Спирин — правый, рабочий Захаров — социал-демократ. От г. Москвы 19 октября избраны были: Ф. А. Головин, В. А. Маклаков, А. И. Гучков и С. Ф. Плевако.

Таким образом, выборы в Третью Думу дали перевес правым партиям. Этому способствовало изменение избирательного закона, уменьшившее превалирующую роль неблагонадежных общественных элементов; но и помимо этой причины действовало и настроение обывателей, клонившееся в сторону порядка — революционная деятельность Первой и Второй Дум заставила встрепенуться людей порядка и объединила их, обеспечив удовлетворительный исход выборов.

15 октября в Петербурге пал жертвой террора начальник Главного тюремного управления Максимовский. Он был убит молодой девушкой 18–20 лет, Рагозниковой, которая явилась к нему под предлогом хлопот об облегчении участи брата ее мужа Новоселова, содержащегося в пересыльной тюрьме, прося разрешения заменить ему тюремный стол домашним, ввиду его болезненного состояния. Чиновник особых поручений посоветовал ей обратиться к инспектору тюрем Огневу, который ее и принял, удовлетворив ее просьбу. Но она, тем не менее, настаивала на приеме ее Максимовским и осталась в приемной. Как только Максимовский вышел в приемную, то Рагозникова выстрелила в него в упор из браунинга. Максимовский скончался чрез несколько минут. У убийцы найден был на теле мешочек, начиненный экстра-динамитом чрезвычайно разрушительной силы. Если б она успела дернуть за шнурочек, то от дома остались бы одни развалины. Оказалось, что она в июле месяце сбежала из дома для душевнобольных, где находилась на испытании, будучи арестованной по политическому делу.

Осенью в приволжских и других городах России стали появляться случаи холерных заболеваний, а в начале октября в Коломенском уезде обнаружено было два подозрительных по холере заболевания. Я был очень встревожен этим и потому обратился к населению с нижеследующим предупредительным объявлением:

"В приволжских и других губерниях, находящихся в недалеком расстоянии от Московской, появились отдельные случаи заболевания холерой. Отнюдь, конечно, не желая преувеличивать той опасности, которою может грозить Московской губернии появление холеры на Волге, я тем не менее, по мудрой народной пословице "береженого Бог бережет", считаю необходимым предупредить население Московской губернии, что возможно и у нас ждать появления холеры ввиду постоянных сношений столицы с указанными местностями, в особенности теперь, когда происходят непрерывные сообщения с Нижегородской ярмаркой по железной дороге и по реке Москве. А если возможно ждать появления холеры, то конечно, необходимо теперь же, заблаговременно, принять все зависящие от нас меры к тому, чтобы предотвратить его и не допустить распространение болезни. Земские и городские управы по моему предложению уже делают все необходимые приготовления к тому, чтобы по возможности не допустить появления холеры в губернии. Полиции мною приказано строжайшим образом следить за чистотою в городах и селениях и в местах большого скопления народа — на фабриках, заводах и проч. Но все усилия мои и общественных учреждений не принесут никакой пользы, если само население не примет решительных мер оберечь себя от заразы.

Для этого прежде всего необходимо отнюдь не противиться беспрекословно исполнять все распоряжения врачей и полиции по санитарной части, а также изданные земством и городами обязательные санитарные постановления. Следует соблюдать самую тщательную чистоту в домах и на дворах, а в особенности в отхожих местах, которые в наших уездных городах и селениях находятся в ужасном виде. Затем надо обратить внимание на пруды и колодцы, теперь же вычистить их и привести в полную исправность, потому что зараза легче всего передается через воду, а следовательно, чистая вода есть необходимое условие при борьбе с холерой. Сырые овощи и плоды следует употреблять в возможно небольшом количестве. Неумеренного употребления вина следует всячески избегать, так как замечено, что холера прежде всего поражает людей, предающихся пьянству.

К владельцам фабрик, заводов, гостиниц, съестных лавок и других подобных заведений я обращаюсь с просьбою в точности исполнять изданные, на предмет содержания сих заведений, губернским земством обязательные постановления, дабы не принуждать меня применять к владельцам заведения тех взысканий, кои определены московским генерал-губернатором за нарушение санитарных правил обязательным постановлением его от 26 сего августа, а население прошу помогать сим лицам соблюдением чистоты в упомянутых заведениях и вообще в местах большого скопления людей.

При таком соблюдении разумных санитарных мер, при исполнении всех требований врачей и полиции и при умеренном образе жизни я уверен, что с Божьей помощью холера минует Московскую губернию или ограничится самыми ничтожными единичными случаями".

Одновременно с сим я обратился с циркулярным предложением в Московскую уездную земскую управу и в другие, чтобы в больницах были отделены особые места на случай холерных заболеваний. Московская уездная земская управа ответила мне, что не может исполнить моего предложения, так как все места в больницах заняты госпитальными больными. Я был крайне возмущен таким ответом и предложил в ближайшем земском собрании обсудить такое недопустимое отношение управы к прямым своим обязанностям при таком серьезном положении вещей, когда каждый день можно ожидать появления холеры по течению Москвы-реки, а если даже ее и не будет теперь, то для встречи ее к весне надо быть готовыми.

24 октября состоялось освящение Московской окружной лечебницы для душевнобольных, состоявшей в ведении Министерства внутренних дел. Больница эта была построена при селе Троицком в Подольском уезде. Мысль о создании этой лечебницы возбуждена была еще в 1867 г. московским губернатором. Основной задачей больницы предположено было обслуживать Московскую и 9 прилегающих губерний, призревая главным образом иногородних по отношению к Москве больных, а равно поступавших по требованию судебных и административных властей. В 1900 г. население обслуживаемого округа исчислялось в 13 000 000 человек, а количество душевнобольных среди них 20 000 человек, из коих около 30 % составляли "больные с затяжными формами душевного расстройства, по характеру своих болезненных припадков представлявшие, вне специального призрения, безусловную опасность для окружающих, для самих себя". Призрение этой категории больных признано было лежащим на обязанности государства. Эта категория больных имела также особое значение для государства, так как в ряду этих больных чаще всего встречались преступники, освобожденные судом от наказания по невменяемости, испытуемые по распоряжению суда и воинских присутствий и, наконец, помещаемые для пресечения их вредного влияния на окружающую их среду.

В план устройства лечебницы для такого рода больных и вошла широкая постановка дела не только лечения, но и общего воспитания больных, в смысле так называемого "дисциплинирования", т. е. выработки в них общительности, доверчивости и привычки к труду.

Место, выбранное для Окружной лечебницы, по моему мнению, было неудачно: во-первых, ближайшая железнодорожная станция "Столбовая" была не узловой станцией, к которой можно было бы без пересадки доставлять больных из разных мест; во-вторых, от станции до больницы было 10 верст частью шоссированной, а частью грунтовой дороги, и способ доставки больных был очень неудобен; в-третьих, отдаленность лечебницы от крупного рынка должна была отразиться на стоимости всего потребляемого населением лечебницы.

Перед открытием лечебницы, еще за полгода, по моему настоянию Министерством внутренних дел была назначена ревизионная комиссия, а через три месяца — приемочная; в обе комиссии вошли и мои представители во главе с состоявшим при мне Г. И. Апариным, человеком, которому я безусловно доверял и считал очень опытным в строительном деле. Согласно актов этих комиссий все дефекты, найденные мною год тому назад и о которых я доносил министерству, подтвердились. От этого, конечно, было не легче, так как многие дефекты исправить уже нельзя было, как например, отсутствие помещений для персонала низших служащих на 300 приблизительно человек, а с семьями и до 1500. Уже после заключения этой комиссии главный медицинский инспектор действительный статский советник Малиновский поднял вопрос о переделке под квартиры для служащих части совершенно неприспособленных подвальных помещений, которые проектировались и строились нежилыми.

Вообще, к сожалению, пришлось констатировать факт необычайного легкомыслия, с каким решалось и осуществлялось дело постройки такого крупного сооружения, как эта лечебница. Из ознакомления с возражениями главного инженера по поводу моего заключения, а также и с авторитетными отзывами со стороны председателя медицинского совета тайного советника Рагозина и бывшего главного медицинского инспектора тайного советника фон Анрепа можно было вывести одно заключение: дабы парализовать впечатление, произведенное моим заключением по поводу упущения и ошибок в производившейся в то время постройке лечебницы, было пущено в ход все — от отрицания со стороны главного инженера фактов, которые вновь были констатированы работами последней комиссии, до перенесения центра тяжести на почву чисто личную.

Усилия высших представителей медицинского надзора увенчались успехом, и поднятый мною вопрос о немедленном принятии мер, могущих гарантировать правильное выполнение строительных работ, был признан возбужденным без достаточных оснований и потому был в то время погребен, и делу постройки лечебницы предоставлена была полная возможность идти прежним путем. Когда же постройка была уже почти закончена, то конечно, никакие комиссии уже не смогли исправить сделанного, а могли только констатировать упущения и ошибки. Досадно было то, что если бы за полтора года до открытия лечебницы сторона, наиболее заинтересованная в целесообразном сооружении лечебницы — ведомство Медицинского департамента, пришла на помощь посильным моим стремлениям и обстоятельно потрудилась бы над выяснением истинного положения дела, то никто не был бы вправе сказать, что высшие представители медицинского надзора в лице тайных советников Рагозина и фон Анрепа виновны наравне с главным инженером в том, что центр России, давно и настоятельно нуждавшийся в лечебнице для душевнобольных, будет иметь ее не удовлетворяющую современным научным требованиям.

Директором лечебницы назначен был доктор медицины Колотинский — человек, по-видимому, очень хороший, добросовестный, опытный и весьма ретиво принявшийся за дело. Но условия были так трудны, что надо было удивляться, как он еще справлялся с делом. Входя в его положение, я всячески старался ему прийти на помощь и дал ему разрешение обращаться ко мне постоянно во всякое время по телефону.

30 октября в Москве произошел грандиозный пожар — сгорел Солодовниковский театр, одно из лучших театральных зданий. Пожар возник в четвертом часу утра. В суматохе забыли пустить так называемый "дождь", не воспользовались пожарной сигнализацией и не опустили железного занавеса.

1 ноября в Петербурге было торжественное открытие Государственной Думы третьего созыва. В 11 часов в думском зале митрополитом Антонием отслужен был молебен в присутствии действительного тайного советника Голубева, Кабинета Министров и членов Думы. После молебствия — гимн, исполненный три раза, подхваченный громкими криками "ура!" Затем депутаты разместились по своим местам, и действительный тайный советник Голубев в мундире, с александровской лентой через плечо взошел на кафедру и произнес следующую речь: "Государь император, удостоив меня высокого поручения, повелев мне при открытии заседания Государственной Думы третьего созыва передать от монаршего имени, что его императорское величество всемилостивейше приветствует вновь избранных членов Государственной Думы и призывает благословение Всевышнего на предстоящие труды Государственной Думы для утверждения в дорогом Отечестве порядка и спокойствия, для развития просвещения и благосостояния населения, для укрепления обновленного государственного строя и для упрочения великого нераздельного государства Российского. По указу его императорского величества открываю первое заседание Государственной Думы".

Речь действительного тайного советника Голубева была выслушана стоя, покрыта громкими криками "ура!", два раза она была прерываема возгласами "Да здравствует Государь император! Ура!".

После речи представителя Государя было приступлено к выборам Председателя. Председателем Думы избран был Н. А. Хомяков 371 голосом. Голубев уступил председательское кресло Хомякову, низко ему поклонившись. Н. А. Хомяков обратился к членам Думы с следующими словами: "Вам угодно было, господа, возложить на меня обязанности Председателя Государственной Думы. Я не должен отказаться от этой великой чести, несмотря на то, что чувствую свое бессилие, недостаточное знание, недостаточный опыт. Я всхожу на эту эстраду с недоверием к себе, но я должен принять ваш приговор, ибо я вошел сюда, на эту эстраду, с другой верой, верой в светлую будущность великой и нераздельной России. С непоколебимой верой в ее Думу, с верой в вас, господа. Я верю, нет, я знаю наверно, вы все пришли сюда, чтобы исповедать ваш долг пред государством. Вы пришли сюда, чтобы, умиротворив Россию, покончить вражду и злобу партийную. Вы пришли сюда, чтобы уврачевать язвы нестрадавшей Родины, осуществляя на деле державную волю царя, зовущего к себе избранных от народа людей, чтобы осуществить тяжелую и ответственную государственную работу на почве законодательного государственного строительства. Бог вам в помощь, господа. (Бурные аплодисменты.) Следующее заседание будет назначено своим порядком, и о нем будет объявлено особо повестками. Заседания не может быть до представления избранного вами Председателя Государственной Думы его императорскому величеству. Объявляю заседание закрытым".

Открытие Думы ничем не отозвалось на настроении народном. В Петербурге царило некоторое оживление на улицах, главным образом на прилегающих к Думе, в Москве этот день ничем себя не проявил.

2 ноября Председатель Думы был принят Государем императором в Царском Селе, прием был весьма милостивый.

5 ноября в Государственной Думе состоялись выборы Президиума. Товарищами Председателя оказались избраны князь Волконский — правый, он же и заместителем Председателя, и барон Мейендорф — октябрист. Секретарем избран Сазонович — правый. Состав Третьей Думы резко отличался от составов Первой и Второй Думы. Представитель социал-демократической фракции Покровский в одном из первых заседаний Думы назвал Думу третьего созыва "Думой 3 июня, Думой контрреволюции", за что был неожиданно награжден оглушительными аплодисментами правых.

5 ноября командиром Гренадерского корпуса в Москве вместо генерала Сандецкого назначен был генерал-лейтенант Экк. По своему характеру это была совершеннейшая противоположность Сандецкому. Экк представлял собой воплощение деликатности и благожелательности. Строгий к себе, скромный, красивый, представительный, он был обворожителен в обращении своем с равными и подчиненными, с начальством держал себя с достоинством. Офицеры и солдаты после строгости и грубости Сандецкого вздохнули свободно. К сожалению только, Экк был чересчур добр и доверчив, и находились люди, которые этим доверием злоупотребляли.

8 ноября я получил отпуск и выехал на Кавказ к моему брату, который в то время был членом Совета наместника в качестве представителя Министерства финансов и торговли. Наместником на Кавказе был граф Воронцов-Дашков — этот благороднейший, чудной души человек, весьма обаятельный в обращении. Долгое время он был министром императорского двора во все время царствования Александра III и в первые годы царствования Николая II.

Так как в то время на Кавказе только-только начинало восстановляться спокойствие, и сообщение по Военно-Грузинской дороге сопряжено было еще с известным риском, а мне непременно хотелось проехать от Владикавказа до Тифлиса в экипаже, то для безопасности я взял с собой, кроме моего камердинера, еще одного стражника, казака Терской области из бывших конвойцев, семья которого проживала на родине близ Владикавказа. Прекрасно и со всеми удобствами, в отдельном вагоне, предоставленном мне благодаря любезности и предупредительности начальника Московско-Курской ж. д. инженера Добровольского, я доехал до Владикавказа.

По выходе из вагона я был приветствован помощником наказного атамана Терского казачьего войска генералом Орбелиани. Оказалось, что граф Воронцов-Дашков, узнав от моего брата, что я еду в Тифлис, сделал распоряжение, чтобы мне было оказано содействие к благополучному проезду по Военно-Грузинской дороге. Такая предупредительность меня глубоко тронула. Почтовая коляска, запряженная четверкой, стояла уже у подъезда станции. Поговорив с Орбелиани, который был товарищем по Пажескому корпусу и по Гусарскому полку с моим двоюродным племянником князем Хилковым (толстовцем) и большим его другом, поблагодарив его очень за любезность, я с моими спутниками сел в коляску и двинулся в путь, заехав с визитом к начальнику Терской области. Когда я от него отъехал, направляясь на Военно-Грузинскую дорогу, проехав мост через Терек, я услыхал за собой топот копыт. Обернувшись, я увидел лихо и красиво мчавшихся казаков-терцев. Когда они поравнялись с коляской — их было 6 казаков, то старший мне доложил, что прислан наказным атаманом сопровождать меня. Мне это было не особенно приятно, так как стесняло меня, но нарушить распоряжение я был не вправе, и пришлось подчиниться. Всю дорогу до самого Тифлиса меня конвоировало от 4 до 6 казаков, сменяясь каждые 10–15 верст. Кроме того, что это было стеснительно, оно и было накладно, так как каждому казаку я давал по серебряному рублю, а старшим — по три. Оказалось, что власти весьма опасались нападения горцев, два почти года почтового сообщения по Военно-Грузинской дороге не было, я был первый пассажир, который проехал по этой дороге после восстановления почтовых станций. Я никогда не забуду того, скажу потрясающего, колоссального впечатления, которое на меня произвело это путешествие. Как мал и ничтожен я казался себе перед представившимся моему взору величием природы.

Целый день мы ехали безостановочно, меняя лошадей на каждой станции, погода была теплая, проехали станции Балта, Ларе с Дарьяльским ущельем, замок Тамары, приехали на станцию Казбек, где остановились, чтобы позавтракать. Как раз против станции высился Казбек со своей снежной вершиной, но удивительно, он не производил впечатления своей громадой. Утро было чудное, и лучи солнца играли и переливались на укутанной снегом вершине. Трудно было оторваться от этого зрелища. Позавтракав шашлыком из "карачаровского барашка", выпив хорошего кавказского вина, я двинулся дальше. От Казбека температура постепенно понижалась, воздух стал делаться реже, прозрачнее, на дороге появился снег. Около станции Коби его было уже много, а по мере подъема его все прибавлялось, по сторонам расчищенной дороги кое-где были устроены высокие стены из снега против метелей, а на более открытых местах — деревянные туннели. На самой высшей точке, Крестовой горе, между Коби и Гудауром весь видимый горизонт был покрыт снежной пеленой, ни одного деревца, ни одной темной точки не было видно, все вокруг бело, а над этим снегом ярко-синее небо; солнце светило так ослепительно, что на снег невозможно было смотреть. С этого места начался спуск к Гудауру, где было еще 8® мороза. От Гудаура шел крутой спуск к Млетам, дорога шла извилинами. Станция Млеты видна была сверху, она казалась маленькой точкой. Тринадцативерстный спуск до Млет мы сделали на паре лошадей. Привычные лошади очень ловко удерживали на крутых спусках экипаж. Снег быстро стал исчезать, таял, и когда мы приехали в Млеты, то и следов снега уже не было, было 5® тепла.

Млеты — это очень комфортабельная станция, и на ней обыкновенно все ночуют, но так как я совершил переезд этот неимоверно быстро и было еще совсем светло, то решил для выигрыша времени проехать еще одну станцию и прибыл в Пассанаур. Там меня ждали только на следующее утро, ничего не было приготовлено, и пришлось кое-как устроиться в плохонькой комнатке на сомнительном по чистоте диване. В Пассанауре было совсем тепло. Воздух был мягкий, странным казался этот резкий переход от зимы к лету. Переночевав кое-как, рано утром двинулись дальше, проехали станцию Ананур, красивую Душетскую долину, Мцхет с древним монастырем. В Мцхете меня встретил мой брат, и оставшиеся 20 верст мы сделали вместе. Я долго был под впечатлением величия природы Военно-Грузинской дороги, оно было гораздо сильнее того, которое я испытывал при переезде чрез Альпы. В Тифлисе я прожил у брата около двух недель и вернулся в Москву в конце ноября, проехав обратный путь по железной дороге, кружным путем, через Баку.


За время моего отсутствия Москва оказалась свидетельницей редкого празднества. 12 ноября И. Е. Забелин, хорошо известный Москве своими многочисленными историческими трудами на пользу отечественной истории, профессор-историк, товарищ августейшего председателя Императорского исторического музея, праздновал 70-летие своей государственной службы. Маститый юбиляр, несмотря на свой преклонный возраст, был еще довольно бодр и продолжал всем интересоваться и работать на пользу истории. Исторический московский музей всецело обязан Забелину своим существованием, он явился организатором его и создателем. Все слои московского общества чтили, уважали и гордились им — это ясно сказалось на юбилее, когда со всех уголков России маститый юбиляр получил бесчисленное количество приветствий, когда вся Москва перебывала у него в этот день. Государь император почтил И. Е. Забелина следующей милостивой депешей: "В день 70-летней годовщины столь плодотворной деятельности Вашей на поприще отечественной истории от души приветствую Вас, уважаемый Иван Егорович, и сердечно желаю Вам силы и здоровья для продолжения столь полезной службы Вашей великой России. Николай".


В Государственной Думе за время моего отсутствия работа стала налаживаться. 13 ноября в Думе разбирался вопрос об адресе Государю императору в ответ на царский привет, причем на обсуждение предложен был нижеследующий текст, выработанный октябристами: "Всемилостивейший Государь! Вашему императорскому величеству благоугодно было приветствовать нас, членов Государственной Думы третьего созыва, и призвать на предстоящие нам законодательные труды благословение Всевышнего. Считаем долгом выразить Вашему императорскому величеству чувства преданности верховному вождю Российского государства и благодарность за дарованное России право народным представителям упрочить основные законы империи. Верьте нам, Государь, мы приложим все наши силы, все наши познания, весь наш опыт, чтобы укрепить обновленный манифестом 17 октября Вашей монаршей волей государственный строй, успокоить Отечество, утвердить в нем законный порядок, развить народное просвещение, поднять всеобщее благосостояние, упрочить мощь нераздельной России и тем оправдать доверие к нам Государя и страны".

Предложенный текст вызвал горячие дебаты: трудовики протестовали, требуя повторения адреса Первой Думы, кадеты требовали упомянуть слово "конституция", правые — вставки слова "самодержавного". Особенно красивую, яркую речь произнес член Думы Плевако, защищая текст адреса. Оратор призывал к миру и успокоению: "Перед монархом нет ни пасынков, ни париев. Есть русские граждане, и долг их сказать монарху, уделившему права народным представителям, что они будут беречь эту храмину гражданской свободы. Прошли 2 года, и до сих пор еще не пришло русское спасибо к подножию трона. Спасибо за великую победу, одержанную Государем: он победил соблазн власти и от своего могущества уделил часть народу своему".

Обращаясь к кадетам, Плевако сказал: "Вы требуете внесения слова "конституция". Но это слово не вошло еще в жизнь, и вы сами это отлично поняли, переименовав Конституционно-демократическую партию в Партию народной свободы, ибо слово "конституция" только трещит в ушах, и услышав это слово, какой-нибудь крестьянин скажет своему соседу: "Много я слышал мудреных слов от господ кадет, но что к чему, мне знать не дано".

Затем он обратился к правым: "С кем спорите? С самим главой государства. До 17 октября был такой порядок, что учитель физики писал законы, заставляя жизнь их исполнять, а теперь жизнь будет диктовать законы, а дело учителя — их записывать и замечать. Поймите это, поймите, что монарх не поймет вашего обращения. Он скажет: "Я признал вас взрослыми, я надел на вас тогу мужей, а вы просите детскую рубашку". И я вам скажу: не прикасайтесь к помазаннику Божьему, не возражайте против его воли и подчиняйтесь его царственной воле. Я знаю, теперь в ваших сердцах образуется некоторая пустота, сквозь щели, заполненные страхом перед власть предержащими. Я скажу вам — наполните эту пустоту истинной любовью к нашей Родине". После речи Плевако текст адреса был принят большинством Думы.

16 ноября Председатель Совета Министров выступил с декларацией правительства. Столыпин говорил громко, внятно, подчеркивая отдельные слова и выражения. Он наметил правительственную программу в общих чертах, говорил о необходимости совместной правильной работы правительства и Думы и сказал, что правительство внесет свои законопроекты, в общем те же, что были внесены во Вторую Думу, но прибавил при этом, что с тех пор обстоятельства изменились: "1. Для всех ясно, что разрушительное движение, вызванное в стране крайними левыми партиями, перешло в открытое разбойничество, разоряющее мирное население и развращающее молодое поколение. Этому движению можно противопоставить только силу (взрыв аплодисментов центра и крайних правых). Одновременно с сим, видя спасение в силе, правительство все же находит необходимым скорейший переход к нормальному порядку. 2. Правительство не допустит, чтобы его агенты своей политической деятельностью проявляли бы свои личные политические взгляды (аплодисменты справа). 3. Правительство потребует внутренней дисциплины в школах, несмотря на изменившиеся условия (аплодисменты справа). 4. Правительство ждет от Думы обличения незаконных действий администрации, в чем бы они ни выражались — в превышении ли власти или в бездействии. 5. Спокойное внутреннее устроение, — говорилось в декларации, — недостижимо без улучшения быта коренных земледельческих классов. Улучшение это правительство находит возможным достигнуть только старым земельным законом, изданным уже в порядке 87 статьи. В издании этого закона правительство видит исполнение своего долга, оно допускает, что Дума подвергнет его критике, но надеется, что она его санкционирует".

Затем Столыпин, коснувшись судов, высказал от имени правительства пожелание, чтоб оно не было доведено до необходимости, хотя бы временно, ограничить судебную несменяемость. Это последнее вызвало после декларации большие протесты со стороны кадетов. В заключительных словах Столыпин призывал Думу к совместной работе, обеспечивающей "прочный правовой уклад", заявляя при этом, что у нас существует новый "представительный" строй. Это слово он повторил дважды, как бы подчеркивая его. Но вместе с тем Столыпин говорил и об "исторической самодержавной власти". По мысли Столыпина, нормальный порядок в обновленной России являл представительный строй, и только в минуты исторических потрясений верховная власть, во имя блага страны, проявляет свою самодержавную волю.

В ответ на декларацию выступили представители всех партий: от октябристов — А. И. Гучков внес формулу простого перехода к очередным делам. От правых умеренных — граф Бобринский заявил, что Первая Дума шельмовала правительство, Вторая осаждала, а Третья будет содействовать правительству. От крайних правых — Марков 2-й обратился с приветом к правительству "самодержца всероссийского" и находил программу правительства правильной, говоря, что если правительство наполовину все выполнит, то и тогда Россия воссияет. От социал-демократов — Покровский напомнил своей речью речь Церетелли во Второй Думе, но без той смелости; он говорил, что социал-демократическая фракция будет работать в Думе, урывая у большинства какую-либо уступку для рабочего люда, будет разоблачать народных начальников и т. д. От Польского коло — Дмовский говорил о разорении культуры окраин и насильственном политическом обрусении, и что если и впредь правительство будет вести такую же политику, то поляки не помирятся с положением граждан второго сорта. От кадетов — В. А. Маклаков говорил, что декларация вызовет глубокое чувство скорби и печали. "Пароксизм революции кончился, и наступило время реформ, а между тем там все признаки революции, все то же, и ни малейшего желания поставить силу на твердую почву права. Только люди, которые не любят правды, могут выступать с апологией силы". Затем он протестовал против угроз нового ограничения независимости судей и сказал, что трудно ожидать осуществления манифеста 17 октября от тех, кто хотел бы этот манифест ликвидировать.

В ответ на эти обвинения Столыпин выступил вторично. Он защищал акт 3 июня: "В этом акте проявилось право Государя спасать вверенную ему Богом державу", и прибавил по адресу правых, что Государь даровал представительный строй, "обязательный для всех". Отвечая Маклакову, сказал, что правительство не грозит отменить несменяемость судей, но при теперешних политических условиях судебный аппарат иногда может оказываться слишком тяжеловесным. Что касается партийности чиновников, то правительству необходим совершенный исполнительный аппарат. "Напрасно, — говорил Столыпин, — обвиняют правительство в желании стиснуть страну в тисках произвола. Мысль правительства — поднять население до возможности разумно пользоваться гражданской свободой, а для этого надо поднять культуру, создать мелкую собственность, поднять благосостояние". Отвечая Дмовскому, Столыпин сказал: "Правительство не против демократизации местных самоуправлений, но эти учреждения должны явиться национальной силой. Поляки должны сплотиться общим цементом с русским населением. Имя русского гражданина должно быть для них дорого, и на все их последние разрушительные попытки правительство скажет им: "Нет".

При дальнейшем обсуждении, когда с резкой критикой правительства выступил член Думы Ф. И. Родичев, произошел небывалый скандал. Заговорив о попрании суда, палладиуме правосудия, Родичев сказал: "В чем ваш палладиум? В этом? — и нервным движением руки изобразил, как вздергивают человека на виселицу. — Вот ваш палладиум. Пуришкевич назвал его муравьевским воротником, а смотрите, скоро его назовут столыпинским галстухом".

Бурные и неудержимые вопли протеста послышались на эти слова. Все повскакали с мест, бросились к трибуне с поднятыми кулаками, угрозы, проклятия слились в один гул. Столыпин и все министры покинули зал. Хомяков оставил кресло Председателя и ушел, Дума была предоставлена сама себе.

Родичев стоял бледный как полотно и, по-видимому, хотел что-то сказать, но ему не давали говорить; он сошел с кафедры и, окруженный своими товарищами по партии, вышел из зала. Все разошлись по фракциям для обсуждения инцидента. Родичев был вызван в министерский павильон, где после разговора с уполномоченными от Столыпина Щегловитовым и князем Васильчиковым он принес извинения Столыпину.

Через час заседание Думы возобновилось. Хомяков предложил исключить Родичева на 15 заседаний, применив к нему таким образом высшую меру. По наказу Родичев имел право дать объяснение. Он сказал: "Я беру свои слова обратно, личные свои извинения я уже принес господину Председателю Совета Министров, а теперь только прошу, чтобы слова мои были точно воспроизведены в стенограмме. Тогда вы убедитесь, что то, что я говорил, было искренно и соответствовало объективной правде". Большинством голосов против 96 Родичев был исключен на 15 заседаний. На кафедру после этого вошел член Думы Крупенский и предложил выразить Столыпину волнующие их чувства. В это время в ложу вошел Столыпин, гром аплодисментов встретил его.

17 ноября получена была резолюция Государя на адрес Думы: "Готов верить выраженным чувствам. Ожидаю плодотворной работы".

21 ноября в Москве произошло покушение на жизнь генерал-губернатора Гершельмана, когда он ехал в санях со своим адъютантом князем Оболенским, направляясь в военный госпиталь на празднество 200-летия со дня основания госпиталя. Когда генерал-губернатор поворачивал с Хапиловской улицы в Госпитальный переулок, то какая-то женщина, сидевшая на скамейке у ворот какого-то дома с корзиной, наполненной рыбами, вскочила и быстро что-то бросила по направлению к саням. Раздался страшный взрыв. Когда дым взрыва рассеялся, то представилась следующая картина — слева от саней стоял генерал-губернатор и рядом с ним князь Оболенский, с земли невдалеке поднимался кучер, раненые лошади бились в агонии, около них ничком лежала женщина.

Гершельман с князем Оболенским взяли извозчика и доехали на нем до госпиталя, кучера доставили туда же в приемный покой, он был легко ранен и скоро оправился. Преступница была жива, у ней был вырван один глаз, разбита часть черепа и повреждена нога. В карете "скорой помощи" ее отвезли в Басманную больницу; оттуда, после перевязки, — в тюремную. Она потом оправилась, ее судили, имени ее так и не узнали, приговорена была она к смертной казни.

Генерал-губернатор приехал в госпиталь совершенно спокойный, как будто ничего особенного не произошло, все его приветствовали. Началось торжество, молебствие, после чего Гершельман сказал несколько слов, что Государю императору благоугодно было в ознаменование 200-летия существования Московского военного госпиталя, долгое время бывшего первой и единственной в России школой медицинских знаний, присвоить наименование "Московский генеральный императора Петра I военный госпиталь", а несущим службу в оном дать права ношения особого нагрудного знака и шифра на погонах с инициалами державного основателя.

Начальником госпиталя в то время был генерал-майор Синельников, которого я не могу не вспомнить добрым словом. Это был редкой души человек, необыкновенной, христианской кротости и смирения, очень строгий к себе и снисходительный к другим. Он долгое время был штаб-офицером комендантского управления (плац-майором) и тогда еще стяжал себе славу гуманнейшего и справедливейшего. Офицерство, которое ему многим обязано, всегда будет вспоминать его с признательностью.

Я вернулся в Москву с Кавказа 24 ноября, узнав о покушении на Гершельмана в вагоне; по приезде я вместе с представителями подведомственных мне губернских учреждений был у генерал-губернатора, и в память чудесного спасения его жизни мы поднесли ему икону святого ангела-хранителя от имени всех чинов губернаторского управления.

Гершельман получил массу депеш, приветствий. От Государя императора: "Приветствую Вас от души с явлением над вами милости Божией. Продолжайте служить в полном сознании честного исполнения долга передо мной и Родиной. Николай". От великой княгини Елизаветы Федоровны: "Мои мысли и молитвы всем сердцем с Вами и Вашей женой. Надеюсь, Ваше здоровье хорошо. Елизавета".

26 ноября я присутствовал на параде георгиевских кавалеров в Манеже. Было очень красиво и торжественно. Парад принимал генерал-губернатор Гершельман — кавалер ордена Св. Георгия. После молебствия все представители частей Московского гарнизона проходили церемониальным маршем. Были также и подведомственные мне чины уездной полиции, конной стражи и тюремного надзора, имевшие георгиевские кресты или медали. Когда они проходили церемониальным маршем, я шел на фланге головного отделения подведомственных мне частей.

1 декабря Особым присутствием Правительствующего Сената с участием сословных представителей вынесен был приговор по делу социал-демократической фракции Государственной Думы второго созыва. Рассмотрение дела о названном преступном сообществе в Особом присутствии Сената началось 22 ноября и закончилось 1 декабря. По открытии судебного заседания после вступительного опроса первоприсутствующим всех обвиняемых подсудимые Серов и Церетелли объявили о своем желании сделать Особому присутствию заявление, на что первоприсутствующий объявил им, что в настоящий момент процесса стороны не могут делать заявлений. Тогда один из защитников заявил Особому присутствию, что предметом заявления подсудимых является их ходатайство об открытии Дверей судебного заседания. Объявив защитнику, что вопрос этот уже был рассмотрен в распорядительном заседании Особого присутствия, причем, в видах сохранения общественного порядка и обеспечения правильного хода судебных действий, постановлено слушать дело при закрытых дверях присутствия, первоприсутствующий распорядился огласить списки вызванных по делу свидетелей, но обвиняемые нарушили своими криками порядок судебного заседания, почему первоприсутствующий приказал судебным приставам удалить из зала заседания подсудимых, нарушавших порядок. По удалении из зала заседания 30 подсудимых, которые заявили, что отказываются от защитников, последние также покинули зал заседания, в котором после этого остались 19 подсудимых и их защитники. Затем оглашен был список свидетелей. После доклада о причинах неявки некоторых из них по ходатайству защитников был объявлен перерыв заседания, ибо защитники заявили, что должны обсудить вопрос о значении для дела показаний неявившихся свидетелей. По возобновлении заседания 19 присутствовавших в заседании подсудимых заявили Особому присутствию, что не желают принимать участие в процессе, отказываются от защиты и просят удалить их из зала. По удалении обвиняемых и выходе защитников был прочитан обвинительный акт и заседание было прервано до следующего дня.

23 ноября перед открытием судебного заседания, по распоряжению первоприсутствующего, приставы обошли в доме предварительного заключения камеры всех подсудимых, опросив, не желают ли они или кто-либо из них присутствовать в заседании. Семеро заявили о своем желании участвовать в процессе, первоприсутствующий сделал распоряжение о приводе в зал семерых подсудимых и об извещении об этом их защитников, из коих некоторые прибыли в тот же день, остальные явились 24-го вместе с подсудимыми, за исключением одного, который 24-го вновь отказался участвовать в процессе, и оставались на заседаниях до окончания дела. Оповещение подсудимых через приставов о ходе процесса и возможности для каждого из них вернуться в зал заседания производилось во все дни заседания ранее их открытия.

После допроса свидетелей в течение трех с половиной дней производилось оглашение значительного числа документов, приобщенных к делу в качестве вещественных доказательств, найденных при обысках, произведенных 8 мая в помещении думской социал-демократической фракции и 1 июня у 55 подсудимых, принадлежавших к составу фракции. Оглашением документов было установлено, что в апреле 1906 г. состоявшийся в Стокгольме съезд Российской социал-демократической партии, оценивая учреждение Думы как нового представительного законодательного установления в империи, пришел к заключению, что революционная деятельность тайных партийных организаций должна быть направлена к тому, чтобы Думу из орудия контрреволюции обратить в орудие революции 13. С этой целью партийный съезд, отказавшись от бойкота партией выборов в Думу, предложил всем тайным партийным организациям принять участие в выборах и провести в число членов Думы возможно большее число партийных кандидатов, а своему исполнительному органу, Центральному Комитету партии, поручить образовать в Думе из партийных кандидатов, прошедших в члены Думы, фракцию, которая, являясь легальной партийной организацией, действовала бы под руководством и контролем Центрального Комитета, согласно директивам съезда. Вместе с тем партийный съезд 1906 г. указал, что борьба, направленная, чтобы вырвать государственную власть из рук правительства и заменить установленный в империи Основными законами образ правления учреждением в России демократической республики, уже ставила на очередь вопрос о вооруженном восстании и вновь поставит народ перед необходимостью такого восстания, успех которого мыслим только в случае дезорганизации войск и перехода хотя бы части их на сторону восставшего народа. Такая измена части войск возможна, по мнению съезда, лишь по деятельной подготовке путем пропаганды как войск и воспитанников военно-учебных заведений, так и крестьянства и мелкой городской буржуазии, участие которых в восстании может произойти на почве постепенного вовлечения этих слоев населения в активную борьбу с правительством. Поэтому съезд, направляя революционную деятельность партийных организаций, предложил им в качестве директив усилить пропагандистскую организационную деятельность в войсках и военно-учебных заведениях, обострять все конфликты Думы с правительством, сплачивать вокруг социал-демократической фракции все революционные элементы страны; всеми средствами связывать экономические требования крестьян с политическими задачами, агитировать среди крестьян в пользу организации стачек, отказа от платежа налогов, захвата помещичьих полей и хлеба без платежа арендных денег, бойкота правительственных учреждений, замены местных властей выборными, и в то же время приводить массу населения к сознанию невозможности соглашения с царем и его правительством и необходимости вооруженного восстания.

В числе оглашенных в суде документов оказалась резолюция Центрального Комитета партии, в силу коей до открытия Думы, на началах, указанных съездом, организованы были сначала комитет думской социал-демократической фракции, в который вошли как избранные уже в члены Думы партийные кандидаты, так и члены тайного Центрального Комитета, затем и самая фракция. Определенная съездом подчиненность думской фракции тайному Центральному Комитету не только в ее внедумской деятельности, но и в официальном участии ее в работах нового законодательного учреждения империи была так велика, что даже декларация фракции, прочитанная подсудимым Церетелли в заседании Думы 6 марта 1907 г., оказалась составленной не им и даже не комитетом фракции, а одним из членов тайного Центрального Комитета.

Сверх того, из оглашенных документов, главным образом писем самих подсудимых, выяснилось, что за немногими исключениями они поддерживали тесные связи с тайными революционными партийными организациями в разных местностях империи и писали им, что своей задачей ставят не труды законодательства, а революционную агитацию среди масс населения, хождение на митинги для возбуждения и сплачивания разных групп населения и обращение Думы в главный штаб революции. Авторы этих писем указывали на необходимость сохранить существование Думы как можно долее, ибо чем дольше просуществует Дума, тем успешнее ведется с ее трибуны агитация за народную борьбу и тем более сплачиваются революционные силы.

В то же время на судебном следствии выяснилось, что социал-демократическая фракция составляла, размножала тайным образом и распространяла письменные обращения как к тайным партийным организациям, так и ко всему населению империи. В обращениях фракция, заявляя, что направляет свою деятельность к революционизированию общественных отношений вне Думы, приглашала население вмешиваться в законодательную деятельность Думы, тенденциозно освещала все возникавшие в Думе вопросы, предлагала населению составлять о своих нуждах наказы и отправлять их в социал-демократическую фракцию и, наконец, в каждом своем обращении призывала население организоваться и сплачиваться, ибо только организованною силою можно будет вырвать власть у правительства и передать ее в руки народа. Результатом этих обращений явились те многочисленные, свыше двухсот, наказы разных групп населения и некоторых войсковых частей, которые были найдены в помещении фракции и у отдельных ее членов. Наказы заключали требования об учреждении в России демократической республики и обещание по призыву Думы силою, с оружием в руках поддерживать ее революционные требования. При этом оказалось, что некоторые наказы, составленные в различных местностях империи, были совершенно тождественны не только по содержанию, но и по форме изложения; что большинство составлено по просьбе членов фракции, которые в одних случаях рассылали образцы наказов, а в других составляли их сами; что почти все наказы составлялись по почину партийных агитаторов и членов местных организаций и что при составлении их, в целях включения в них революционных требований и собрания под ними подписей, агитаторы скрывали от подписавшихся истинный смысл этих требований.

По тщательном и всестороннем рассмотрении на судебном следствии всех обстоятельств дела и по выслушании прений сторон Особое присутствие Правительствующего Сената 1 декабря признало из числа подсудимых 38 виновными в приписываемых им преступных деяниях и определило: 1) 26 подсудимых: Аникина, Анисимова, Джапаридзе, Ломтатидзе, Егора Петрова, Серова, Церетелли, Чащина, Сомотницкого, Морозову, Субботину, Баташова, Белоусова, Вагжанова, Виноградова, Голованова, Кириенко, Махарадзе, Миронова, Юдина, Архипова, Воробьева, Долгова, Ковалева, Колясникова и Эпштейна лишить прав состояния и сослать на каторгу: первых 11 — на 5 лет каждого, остальных на 1 года каждого; 2) 12 подсудимых: Белоновского, Вовчинского, Измайлова, Калинина, Лопаткина, Нагих, Ивана Петрова, Приходько, Рубана, Федорова, Попова и Фишера лишить прав состояния и сослать на поселение; 3) Вахрушева, Губарева, Гуменко, Канделаки, Кациашвили, Марева, Рыбальченко, Сахно, Степанова, Фомичева и Краменскова, ввиду недоказанности их виновности, признать оправданными по суду; сверх того, постановило: приговор, по вступлении в законную силу, представить чрез министра юстиции на усмотрение его императорского величества в отношении Белоновского, Джапаридзе, Кириенко и Церетелли.


В начале декабря в Государственном Совете начались прения по представленному 34 членами Государственного Совета во главе с Череванским законопроекту об упразднении попечительства о народной трезвости. Это возбудило весьма страстные прения. В защиту попечительства о народной трезвости и против законопроекта говорил министр финансов, А. Ф. Кони выступил защитником законопроекта против попечительства о народной трезвости.

Для меня как председателя Московского столичного попечительства, которое основалось и развивалось при ближайшем моем участии, все эти нападки на попечительство весьма больно отражались. Досадно было то, что большинство членов Государственного Совета, подписавших законопроект, недостаточно были знакомы с работой в попечительствах и совершенно голословно обвиняли их. Казалось бы, раньше внесения такого законопроекта не мешало бы авторам его познакомиться на месте с учреждениями попечительств и постановкой дела, хотя бы в таких крупных центрах, как г. Москва, где деятельность попечительства значительно отличалась от деятельности Петербургского городского попечительства. Но ни один из подписавших законопроект не поинтересовался, как это дело поставлено было в Москве. Я разослал всем видным членам Государственного Совета отчеты за ряд лет, чтоб они могли, хотя по ним, ознакомиться с нашей деятельностью. Досадно было еще и то, что во внесении этого законопроекта нельзя было не усмотреть похода против графа Витте, по мысли которого были введены попечительства, вследствие чего объективности быть не могло.

В отчете за 1907 г. я в моем заключении не мог не коснуться этих нападок, которые в этом году сыпались на голову попечительства как из рога изобилия. Я писал так:

"Усиленное пьянство за последние годы не может не внушать тревоги за ближайшее будущее русского народа. Экономическое расстройство народных масс, физическое и моральное вырождение их и передача ими этих бед своему потомству — таков ближайший результат того бедствия, угрожающий рост которого наблюдает сейчас русское общество, наблюдает без видимых попыток борьбы с этим злом.

Необходимость энергичной и безотлагательной борьбы с пьянством давно сознается всеми, но ничего соразмерного силам бедствия до сих пор не предпринято. От упразднения попечительства о народной трезвости шансы на успешную борьбу, конечно, не увеличатся, наоборот, поставленные правильно и снабженные средствами, соответствующими размерам своей задачи, эти попечительства, несомненно, окажутся весьма полезными в деле борьбы с пьянством. Без этого нельзя ждать сколько-нибудь решительных результатов от разрозненных попыток со стороны отдельных организаций и учреждений.

Отчетный 1907 г. отличается обилием суровых нападок на попечительства о народной трезвости. За весьма редкими исключениями, попечительства не отвечали на эти нападки, и основанием для этого служило сознание собственного достоинства, не позволявшее отвечать на голословные обвинения, а также и то, что трудно быть праведным судьею в собственном деле. Однако сознание выполненного по мере сил и разумения долга дает деятелям Московского столичного попечительства о народной трезвости право надеяться, что в своих начинаниях оно встретит и прежнее содействие правительственных сфер и сочувственную поддержку всех тех, кто сознает необходимость продолжать деятельность старых органов борьбы с пьянством.

Как в прежнем, так и в настоящем отчете Московское столичное попечительство с полною объективностью вскрывает недочеты своих учреждений и своей организации, и в этом сказывается его понимание своего назначения совершенствоваться и развиваться и его бесстрашие перед справедливою критикою, в которой нельзя не видеть могучего орудия к усовершенствованию, но, к сожалению, огромный по объему обвинительный материал, коим так богат был прошлый 1907 г., не мог быть утилизирован попечительствами в целях самоусовершенствования, так как в нем, в том материале, можно найти только усилия к разрушению, но там нет материалов для созидания".

Законопроект в Государственном Совете не прошел, впоследствии правительством был составлен проект о передаче попечительства о народной трезвости из Министерства финансов в Министерство внутренних дел на несколько иных началах. Но его так и не успели провести.

6 декабря в Петербурге в ложе Мариинского театра во время праздничного спектакля "Жизнь за царя" от разрыва сердца скоропостижно скончался министр торговли Философов, верный сторонник идеи политики графа Витте.

9 декабря я командировал непременного члена по земским и городским делам M. H. Оловенникова обревизовать звенигородское городское управление и Рузскую уездную земскую праву. В результате дела городского управления найдены были в большом беспорядке, городское хозяйство и отчетность велись неправильно, вследствие чего городской староста Мигачев был мною отстранен от должности. В Рузской земской управе, где я также ожидал встретить недочеты, дела оказались в удовлетворительном виде, замечены были только формальные отступления при ведении денежной отчетности.

12 декабря последовало отчисление генерала Рейнбота от должности градоначальника, согласно его прошения. Последнее время у него отношения с генерал-губернатором были весьма натянутые. Гершельмана, как безукоризненно чистого с нравственной стороны человека, строгого к себе, скромного, не могло не шокировать ухарское поведение Рейнбота и такое же его отношение к делам, и потому он стал предъявлять ему требования, делать запросы и т. д., что, конечно, Рейнбот, при его самолюбивом и властном характере, переварить не мог. Но не только это заставило его уйти, он сам чувствовал, что зарвался и что если он останется еще, то может кончиться скандалом. Он и ушел, но все же не рассчитал, ушел слишком поздно, без ореола, и от скандала он не избавился — Гарин со своими приспешниками накинулись как коршуны на добычу и, пользуясь недостойными приемами, вылили ушат грязи на голову Рейнбота. Его уход искренне огорчил городское управление, которое во главе с Гучковым возбуждало хлопоты об оставлении Рейнбота. 23 декабря городское управление поднесло ему прочувствованный адрес. Многие слои населения весьма сожалели Рейнбота.

18 декабря состоялся приговор по делу Выборгского воззвания. Все бывшие депутаты, участвовавшие в нем, были приговорены на 3 месяца тюремного заключения. Приговор этот, столь снисходительный, произвел благоприятное впечатление — ожидали приговора гораздо более сурового. Когда Муромцев выходил из зала судебного заседания, его забросали цветами.

24 декабря в г. Богородске скончался известный во всем старообрядческом мире знаток древнего церковного Знаменного пения И. А. Фортов. Весь круг церковно-певческих книг, изданный Обществом древней письменности, собран его трудами. Он создал также известный во всей России старообрядческий "Морозовский" церковный хор. Им же создан был и Морозовский женский хор при Богородско-Глуховской мануфактуре.

В конце декабря скончалась в Москве Вера Саввишна Самарина, жена богородского предводителя дворянства, рожденная Мамонтова, дочь Саввы Ивановича. Это была чудная женщина, редкая жена и мать. Я был глубоко потрясен этой преждевременной смертью, она угасла в течение нескольких дней и ушла в другой мир во цвете лет, оставив мужа с тремя малолетними детьми. Это была одна из тех женщин, с которыми, когда поговоришь, то делаешься лучше. Они так счастливо жили вместе, так уютно у них было в Богородске, что невольно, побывав у них, делалось как-то светлее на душе. Хоронили ее в Абрамцеве, в имении С. И. Мамонтова, историческом месте, где жил Аксаков и написал свою "Семейную хронику", где бывал и Гоголь. Я ездил на похороны, мне хотелось отдать последний долг этой необыкновенной женщине, оставившей в моей памяти неизгладимое впечатление. Этим грустным событием закончился для меня 1907 год.


В всеподданнейшем моем отчете за минувший год Государю угодно было обратить особое внимание на мои слова, что потребление вина в губернии не уменьшилось и пьянство приобрело характер бедствия народного, захватив своим влиянием даже женщин и девушек в крестьянской семье, причем из недр самого народа раздавались глубоко скорбные, полные отчаяния голоса, указывавшие на разложение семьи, упадок нравственности, на нищету как на прямое следствие пьянства. Государь против этого места в отчете написал: "Необходимо стать на путь действительной и самой решительной борьбы с этим страшным для России злом". Другая высочайшая отметка, "практично", была написана Государем против того места моего отчета, где я писал о практиковавшемся способе распространения среди населения путем популярных печатных объявлений сведений о порядках возбуждения и исполнения межевых дел, а также и других сведений по земельным делам.

Кроме того, Государь отчеркнул некоторые места в моем отчете, дабы этим самым обратить внимание соответствующих министров: 1. Где я писал, что борьба с корчемством с помощью репрессивных мер по-прежнему не дала ощутительных результатов и что вряд ли можно рассчитывать на получение их, пока не будет изменена самая постановка казенной продажи питей на местах, тем более что правилами Министерства финансов от 12 сентября 1907 г. допущенное более льготное открытие трактиров 3-го разряда и свободное открытие винных лавок не уменьшили ни тайной продажи, ни пьянства на улицах.

2. О влиянии матерьяльной необеспеченности земских начальников на понижение института в качественном отношении и о недостатке в руководительстве делами уездных съездов ввиду отвлечения уездных предводителей дворянства занятиями по другим учреждениям.

Говоря о положении торговли и промышленности, я отметил в отчете, что 1907 г. дал положительные результаты, фабрики и заводы расширили свои обороты, столь сократившиеся за последние 2 года. Этому благоприятствовали не только упорядочение отношений между рабочими и предпринимателями и в связи с этим сокращение забастовок, но до известной степени способствовала и причина отрицательного характера, заключавшаяся в том, что продолжавшиеся забастовки в Западном крае повысили требования на хлопчатобумажный и другой товар московского рынка.

Коснувшись земских учреждений, я свидетельствовал о благоприятном изменении направления деятельности местных земских учреждений в 1907 г. Я говорил, что губернское земство, оказывающее в Московской губернии громадное воздействие на уездные земства, в течение многих лет находилось в заведовании лиц оппозиционного направления. Бывший долго председателем губернской земской управы Д. Н. Шипов, не принадлежа лично к крайним партиям, систематически предоставлял полную свободу действия громадному служившему по найму земскому персоналу, сорганизовавшемуся в последние годы его службы в сплоченное сообщество, распространившее свое влияние на все уезды и вносившее при помощи гласных крайнего направления дух протеста во все проявления земской жизни.

Со вступлением на должность председателя управы Головина это оппозиционное направление служащих и некоторых гласных носило уже почти революционный характер, и только к концу 1906 г. в земских собраниях получили преобладание консервативные элементы. После тяжелой борьбы, облекаемой оппозицией даже иногда в форму скандалов, губернскому земству удалось в начале 1907 г. поставить во главе земского управления, может быть, не столь опытную в земских делах, но из умеренных членов, желавших работать вне политики, губернскую земскую управу под предводительством К. Ф. Рихтера — человека сильного характера, громадной земской опытности, умеренного образа мыслей и полного закономерности. Картина земской деятельности сразу изменилась. Собрания носили уже более деловой характер. В течение года рассмотрено было столько вопросов по земскому хозяйству, сколько их не было разрешено в общем за последние два-три года. На этот путь серьезной работы выступить было тем более трудно, что оппозиционная группа гласных всеми мерами старалась дискредитировать новую управу и новое деловое настроение, стараясь обратить собрание опять на путь политических словопрений; эти гласные не останавливались даже перед бойкотом собрания и управы, удаляясь в большом числе из зала заседания. Но терпение и стойкость умеренной части гласных восторжествовала, земские служащие ("третий элемент"), вносившие тревогу и волнение в земскую жизнь, были поставлены в надлежащее подчиненное положение к земским исполнительным органам, и к новому 1908 г. деятельность земства вошла в нормальные условия.

Кончил я свой отчет словами, что 1907 год — это первый из трех лет управления мною губернией, когда чувствовалось наступление победы над смутой и возвращение жизни в прежнее русло.





 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх