Глава 9.

ДОРОГА В ПАРИЖ

Вернемся к Питу.

Питу был движим двумя самыми могущественными силами этого мира – страхом и любовью.

Страх сказал ему без обиняков: «Тебя могут арестовать или поколотить; берегись, Питу!»

И этого было довольно, чтобы он припустился во все лопатки.

Любовь сказала ему голосом Катрин: «Бегите скорей, дорогой Питу!»

И Питу бросился бежать.

Более того, под действием двух этих сил он даже не бежал, а летел!

Решительно, Господь велик. Господь непогрешим!

Как кстати пришлись длинные ноги Питу, казавшиеся рахитичными, и огромные колени, позорившие его на танцах, – как кстати пришлись они в дороге, когда сердце его, мучимое страхом, колотилось в несколько раз быстрее обычного.

Разве смог бы развить такую скорость г-н де Шарни с его маленькими ступнями, изящными коленями и аккуратными икрами?!

Питу вспомнил ту прелестную басню, где олень, глядясь в пруд, сокрушается о том, что ноги у него тонки, как спички, и, хотя у нашего героя, в отличие от оленя, не имелось на голове того ветвистого украшения, вид которого утешил четвероногого, он упрекнул себя за былое презрение к своим жердям.

Жердями назвала ноги Питу г-жа Бийо, когда Питу смотрелся в зеркало. Итак, Питу спешил вперед по лесам, оставив Кайоль справа, а Ивор слева; на каждом повороте он оглядывался, а точнее сказать, прислушивался, ибо давным-давно перестал видеть своих преследователей: благодаря своему блистательному таланту бегуна он сразу оторвался от полицейских на тысячу футов, и расстояние это с каждым шагом увеличивалось все больше и больше.

Как жаль, что Аталанта была замужем! Питу сразился бы за ее руку и победил Гиппомена, не пускаясь на хитрости и не бросая на дорогу золотые яблоки.

Правда, как мы видели, пособники г-на Волчьего шага, завладев желанной добычей, утратили всякий интерес к судьбе Питу, но он-то об этом не знал.

Спасшись от действительной погони, он продолжал убегать от теней.

Что же до черных людей, то они были преисполнены веры в себя, отдающей человека во власть лени.

«Беги-беги! – говорили они, запуская руки в жилетные карманы, дабы лишний раз убедиться, что награда, полученная от господина Волчьего шага, на месте. – Беги, приятель! Когда захотим, мы всегда сможем тебя найти».

И это, заметим кстати, было отнюдь не хвастливой бравадой, а самой настоящей правдой.

И Питу продолжал бежать, словно слышал эти реплики полицейских агентов.

Запутав следы, по примеру лесных хищников, спасающихся от своры гончих, свив из них такую сложную сеть, в которой не разобрался бы и сам Нимврод, Питу наконец решился приступить к исполнению своей главной задачи, состоявшей в том, чтобы повернуть направо и примерно на уровне Гондервильских вересковых зарослей выйти на дорогу, ведущую из Виллер-Котре в Париж.

Приняв это решение, Питу устремился в лесок, срезал правый угол и минут через пятнадцать вышел к дороге, вдоль которой тянулись желтые пески и росли зеленые деревья.

Не прошло и часа после его побега с фермы, а он был уже на мощеной дороге.

За этот час он одолел примерно четыре с половиной мили. Неплохой результат для доброго коня, пущенного крупной рысью.

Он бросил взгляд назад. Никого.

Он бросил взгляд вперед. Две женщины на ослах.

Питу унаследовал от юного Жильбера книгу, посвященную мифологии. В ту эпоху люди шагу не могли ступить без мифологии.

История олимпийских богов и богинь входила в школьную программу. Разглядывая гравюры, Питу познакомился с мифами: он знал, что Юпитер превратился в быка, дабы соблазнить Европу, и в лебедя, дабы распутничать с дочерью Тиндарея, что другим богам также случалось претерпевать более или менее живописные метаморфозы, но чтобы агент полиции его величества превратился в осла – такого не бывало! Сам король Мидас получил от осла только уши, а он был король и все, к чему он прикасался, превращалось в золото, значит, он мог купить себе всю шкуру четвероногого целиком.

Отчасти успокоенный тем, что он увидел или, скорее, тем, чего он не увидел, Питу кубарем скатился на лужайку, отер рукавом свою побагровевшую круглую физиономию и, улегшись среди молодого клевера, позволил себе всласть попотеть на покое.

Однако нежные ароматы люцерны и майорана не могли вытеснить из памяти Питу свежепросольную свинину мамаши Бийо и весившую целый ливр четвертинку пеклеванного хлеба, которую он получал из рук Катрин за каждой трапезой, иными словами, трижды в день.

Хлеб этот стоил в ту пору четыре с половиной су за ливр – непомерная цена, соответствующая примерно девяти нынешним су; во всей Франции он был величайшей редкостью и казался тем, кому доводилось его отведать, лакомством наподобие сдобной булочки, которой, по мнению герцогини де Полиньяк, парижанам следовало кормиться, когда у них кончалась мука.

Понятно поэтому, что Питу в своих философических размышлениях представлял мадмуазель Катрин великодушнейшей в мире принцессой, а ферму папаши Бийо – роскошнейшим в свете дворцом.

Затем, подобно израильтянам на брегах Иордана, он, собрав последние силы, обращал взоры к востоку, иначе говоря, к этой благословенной ферме, и вздыхал.

Впрочем, вздыхать – занятие небесполезное для человека, которому нужно перевести дух после безумной гонки. Вздыхая, Питу дышал полной грудью и чувствовал, как мысли его, мгновение назад такие путаные и смутные, проясняются.

– Отчего же, – спросил он самого себя, – в такой короткий срок со мной случилось столько невероятных событий? Отчего я пережил за три дня больше, чем за всю остальную жизнь? Все дело в том, что мне приснилась кошка, которая хотела меня оцарапать.

И он сделал рукой жест, означающий, что источник всех его несчастий не вызывает у него никаких сомнений.

– Однако, – прибавил Питу, немного подумав, – почтенный аббат Фортье учил меня вовсе не такой логике. Не может быть, чтобы все приключения произошли со мной только оттого, что мне приснилась злая кошка. Сон дан человеку как предупреждение, не больше. Не помню какой автор сказал: «Тебе приснился сон, берегись! – Cave, somniasti!»

– Somniasti? – в ужасе спросил себя Питу. – Неужели я опять употребил варваризм? О нет, это всего-навсего элизия; следовало сказать somniavisti.

– Удивительно, – продолжал Питу, не в силах сдержать восхищения самим собой, – насколько лучше я знаю латынь с тех пор, как бросил ее учить.

И, восславив таким образом самого себя, Питу поднялся и продолжил свой путь.

Он шел широкими шагами, но более спокойно. На такой скорости он мог одолевать в час две мили.

Поэтому через два часа он уже оставил позади Нантей и устремился к Даммартену.

Внезапно слух его, острый, как у индейца из племени сиу, поразили доносящиеся откуда-то издалека топот копыт и звон подков.

– Ну и ну! – подумал Питу и продекламировал знаменитый стих из «Энеиды»:

Quadrupedante putrem sonitu quatit ungula campum12.

Он оглянулся.

Но ничего не увидел.

Быть может, это те ослы, которых он обогнал в Левиньяне, пустились галопом? Но это предположение Питу отверг, так как по мостовой стучал, говоря словами поэта, железный коготь, а Питу знал, что ни в Арамоне, ни в Виллер-Котре никто никогда не подковывал ослов, за исключением матушки Сабо, да и та подковала своего осла только потому, что развозила почту между Виллер-Котре и Креспи.

Питу на время позабыл об услышанном шуме и возвратился к своим раздумьям.

Кто были те черные люди, которые расспрашивали его о докторе Жильбере, связали ему руки, гнались за ним, но не сумели его настичь?

Откуда взялись эти люди, не известные никому в округе?

Чего могли они хотеть от Питу, который их никогда не видел и, следовательно, совсем не знал?

Каким образом вышло, что он их не знает, а они его знают? Зачем мадмуазель Катрин велела ему бежать в Париж и зачем дала ему на дорогу луидор, равный сорока восьми франкам, на который можно купить двести сорок ливров хлеба по четыре су за ливр – столько хлеба, что, если расходовать его экономно, можно продержаться целых восемьдесят дней, то есть почти три месяца?

Выходит, мадмуазель Катрин считает, что Питу может или должен провести вдали от нее целых восемьдесят дней?

Тут Питу вздрогнул.

– О Боже! – воскликнул он. – Опять этот звон подков!

И он насторожился.

– На этот раз, – сказал себе Питу, – ошибки быть не может; это скачет галопом конь; я увижу его на пригорке.

Не успел он договорить, как на вершине небольшого холма, с которого сам он только что спустился, то есть примерно в четырехстах футах, показался всадник.

Питу, не веривший, что полицейский способен превратиться в осла, вполне допускал, что полицейский этот способен вскочить в седло, дабы поскорее нагнать ускользающую добычу.

Страх, ненадолго оставивший Питу, овладел им с новой силой: ноги его, кажется, сделались еще длиннее и выносливее, чем два часа назад, когда они сослужили ему такую хорошую службу.

Не раздумывая, не оглядываясь назад, даже не попытавшись скрыть свои намерения, рассчитывая только на свои стальные мускулы, Питу одним прыжком преодолел ров, идущий вдоль дороги, и бросился бежать через поля в направлении Эрменонвиля. Питу не знал, что это Эрменонвиль; но он заметил на горизонте верхушки нескольких деревьев и сказал себе: «Если я доберусь до этих деревьев, я наверняка окажусь на опушке какого-нибудь леса; в этом – мое спасение».

И он припустил в сторону Эрменонвиля.

На этот раз он состязался с конем. Поистине ноги Питу обратились в крылья.

Отмахав примерно сто футов, Питу все-таки оглянулся и увидел, что всадник как раз преодолевает огромным прыжком тот ров, который только недавно пересек он сам.

С этой минуты у беглеца не осталось сомнений касательно намерений всадника, и он удвоил скорость; чтобы не терять времени, он больше не оборачивался. Теперь его подгонял не стук копыт, ибо поросшая травой земля заглушала этот звук; его подгоняли слова, которые выкрикивал всадник; Питу мог расслышать только последний слог, что-то вроде «У! у!», и крик этот, рассекавший воздух, казался исполненным ярости.

Питу мчался сломя голову минут десять и наконец почувствовал, что ему нечем дышать, а голова его вот-вот лопнет. Перед глазами у несчастного все прыгало, колени, казалось, разбухали с каждой минутой все сильнее и сильнее, в боках кололо, словно туда набились мелкие камешки. Он, имевший обыкновение при беге так высоко задирать ноги, что были видны все гвозди на подметках, начал спотыкаться о борозды.

Наконец конь, которого природа создала тварью более быстрой, чем человек, нагнал двуногого соперника, который как раз в это мгновение расслышал, что всадник кричит вовсе не «У! у!», а четко и ясно: «Питу!»

Делать было нечего: Питу понял, что все кончено.

Все же он попытался продолжить бег; он двигался как бы по инерции, влекомый силой отталкивания, но вдруг ноги его подкосились, он пошатнулся и, испустив глубокий вздох, ничком рухнул на траву.

Он дал себе слово, что никогда не поднимется, во всяком случае, по собственной воле, но тут удар кнута ожег ему спину, и Грубый, хорошо знакомый голос заорал:

– Ах, тупица, ах болван! Ты что же, задумал уморить Малыша?

Имя Малыша разрешило все сомнения Питу.

– О! – воскликнул он, резко поворачиваясь с живота на спину. – О, я слышу голос господина Бийо!

Перед ним в самом деле стоял папаша Бийо. Удостоверившись в этом факте, Питу позволил себе сесть.

Фермер, со своей стороны, остановил совершенно взмыленного Малыша.

– Ах, дорогой господин Бийо, – воскликнул Питу, – как это любезно с вашей стороны – вот так гнаться за мной! Я клянусь вам, что и сам непременно вернулся бы на ферму, когда двойной луидор мадмуазель Катрин подошел бы к концу. Но, раз уж вы меня догнали, заберите эти деньги, ведь по сути дела они ваши, и вернемся на ферму вместе.

– Тысяча чертей! – вскричал Бийо. – При чем тут ферма? Где ищейки?

– Ищейки? – переспросил Питу, не слишком хорошо понимавший, что это значит.

– Ищейки, ищейки, – повторил Бийо, – ну, другими словами, черные люди!

– Ах, черные люди! Сами понимаете, дорогой господин Бийо, что я не стал их дожидаться.

– Браво! Значит, они отстали.

– Да уж, надеюсь; после такой гонки, как сейчас, им трудно было не отстать.

– Если ты так в этом уверен, чего ж ты удирал?

– Да потому, что я думал, что это их начальник, чтоб не опростоволоситься, решил догнать меня верхом.

– Ну-ну, да ты не так глуп, как я думал. Ладно, пока дорога свободна, вперед! Вперед в Даммартен!

– Как это – вперед, вперед?

– Вперед и есть вперед. Поднимайся и ступай за мной.

– Так мы едем в Даммартен?

– Да. Я там возьму коня у кума Лефрана, а Малыша, который совсем притомился, оставлю ему, и мы уже к вечеру будем в Париже.

– Будь по-вашему, господин Бийо, будь по-вашему!

– Тогда – вперед!

Питу попытался исполнить приказание.

– Я бы с радостью, дорогой господин Бийо, но я не могу.

– Не можешь подняться?

– Нет.

– Но ты же только что ворочался, как карась на сковородке?

– О! Только что – дело другое: я услышал ваш голос, н одновременно вы огрели меня кнутом по спине. Но эти средства хороши только на один раз: к вашему голосу я теперь привык, а что до кнута, то я уверен, что теперь вы употребите его только для того, чтобы взбодрить Малыша, который выглядит не лучше меня.

Логика Питу, которая в конечном счете была та самая, какой он научился у аббата Фортье, убедила и даже почти растрогала фермера.

– Некогда мне тебя жалеть, – сказал он Питу. – Давай-ка поднатужься, залезай на спину Малыша – и поедем вместе.

– Но, – возразил Питу, – бедняга Малыш этого не вынесет.

– Ерунда! Через полчаса мы будем у папаши Лефрана.

– Но, дорогой господин Бийо, мне-то ведь совершенно нечего делать у папаши Лефрана.

– Почему это?

– Потому что вам нужно попасть в Даммартен, а мне – нет.

– Да, но мне нужно, чтобы ты вместе со мной попал в Париж. В Париже ты мне пригодишься. У тебя крепкие кулаки, а там, я уверен, скоро начнется заваруха.

– Неужели? – воскликнул Питу, не слишком прельщенный этой перспективой.

Фермер взвалил его на спину Малыша, словно куль с мукой, снова выехал на дорогу и принялся так усердно действовать поводьями, коленями и шпорами, что в самом деле уже через полчаса достиг Даммартена.

Бийо въехал в город по хорошо известной ему улочке. Добравшись до фермы папаши Лефрана, он оставил Питу и Малыша во дворе, а сем кинулся на кухню, где папаша Лефран как раз зашнуровывал гетры.

– Живей, живей, кум! – крикнул ему Бийо, не дожидаясь, пока тот придет в себя от изумления. – Мне нужна твоя самая крепкая лошадь.

– Это Марго, – сказал Лефран, – она уже оседлана, я собирался на ней выехать. Добрая скотина.

– Ладно, Марго так Марго. Но предупреждаю, я ее, возможно, загоню.

– Хорошенькое дело! Загонишь Марго – с какой это стати, скажи на милость?

– С такой, что мне сегодня вечером необходимо быть в Париже, – мрачно отвечал Бийо.

И он сделал Лефрану самый выразительный масонский знак.

– В таком случае загоняй Марго, а я оставлю у себя Малыша.

– Идет.

– Стаканчик вина?

– Два.

– Так ты не один?

– Нет, со мной один добрый малый, который так уморился, что не доползет сюда. Дай ему что-нибудь поесть.

– Сейчас, сейчас.

Не прошло и десяти минут, как оба кума опрокинули каждый по бутылке, а Питу проглотил два ливра хлеба и пол-ливра сала. Покуда он ел, работник папаши Лефрана обтирал его охапкой люцерны, как породистую лошадь.

Освежившись, заморив червячка, Питу в свой черед выпил стакан вина, для чего пришлось откупорить третью бутылку, которая была опорожнена тем более быстро, что ей отдали должное все трое сотрапезников. Затем Бийо оседлал Марго, а Питу с помощью Лефрана взгромоздился позади фермера.

Шпоры впились в бока славной коняги, и она резво поскакала в сторону Парижа, не переставая отгонять мух своим могучим хвостом, чей густой волос сбивал пыль со спины Питу, а иногда хлестал его по тощим икрам в спущенных чулках.


Примечания:



1.

Желая многое сказать, сообщать мало подробностей (лат.).



12.

Глухо копыта коней колотят по рыхлому полю (Вергилий. Энеида. VIII, 596).





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх