Глава 18.

ДОКТОР ЖИЛЬБЕР

Пока народ с воплями радости и ярости врывается в крепость, два человека барахтаются в грязной воде, наполняющей ров.

Эти двое – Питу и Бийо.

Питу поддерживает Бийо; пули не ранили фермера, он цел и невредим, но падение слегка оглушило его.

Фермеру и его верному оруженосцу бросают веревки, протягивают шесты.

Питу хватается за шест, Бийо за веревку.

Пять минут спустя обоих уже обнимают, невзирая на их перепачканное платье, и качают как героев.

Фермеру подносят стаканчик водки, Питу угощают колбасой и вином.

Потом обоих обтирают соломой и ведут погреться на солнце.

Внезапно в уме Бийо вспыхивает мысль, а точнее – воспоминание; он вырывается из рук заботливых доброжелателей и бросается в крепость.

– Свободу узникам! – кричит он на бегу.

– Да, да, свободу узникам! – повторяет в свой черед Питу, бросаясь вслед за ним.

Толпа, до этой секунды занимавшаяся лишь палачами, содрогнувшись, вспоминает об их жертвах.

Она выдыхает вся разом: «Да, да, да, свободу узникам!»

И новая волна осаждающих, словно раздвигая пределы крепости, врывается в нее, дабы даровать свободу ее пленникам.

Жуткое зрелище предстало глазам Бийо и Питу. Хмельная, разъяренная, бешеная толпа заполонила двор. Она растерзала первого попавшегося на ее пути солдата.

Гоншон хладнокровно наблюдал эту расправу. Без сомнения, он считал, что гнев народа подобен течению большой реки, которая губит тех, кто пытается ее остановить.

Эли и Юллен, напротив, бросились наперерез толпе убийц; они просили, они умоляли, утверждая – святая ложь! – что обещали сохранить гарнизону жизнь.

Появление Бийо и Питу сослужило им хорошую службу.

Толпа увидела, что Бийо, за которого она мстит, жив, что он отделался легким испугом: поскользнулся и искупался в тине.

Сильнее всего народ ненавидел швейцарцев, но швейцарцев нигде не было видно: они успели надеть серые блузы, так что их стало невозможно отличить от слуг или заключенных. Толпа забросала камнями башенные часы и разбила фигуры узников, поддерживавшие циферблат. Толпа бросилась вверх по лестницам, чтобы расквитаться С пушками, сеявшими смерть. Толпа мстила камням и в кровь стирала себе руки, пытаясь своротить их.

Когда первые победители показались на вершине башни, все, кто был внизу, то есть сто тысяч человек, приветствовали их оглушительным криком: «Бастилия взята!»

Крик этот пронесся над Парижем и, словно быстрокрылый орел, устремился во все концы Франции. Когда люди услышали этот крик, глаза их наполнились слезами, руки открылись для объятий; они забыли о том, что принадлежат к противоположным партиям, к враждующим классам; парижане ощутили себя братьями, французы ощутили себя свободными.

Миллионы людей слились в порыве восторга. Бийо и Питу вошли в крепость вместе с толпой; они искали не своей доли триумфа, но свободы заключенных.

Пересекая комендантский двор, они увидели человека в сером фраке, который, опираясь на трость с золотым набалдашником, с невозмутимым видом взирал на все происходящее.

То был комендант. Он спокойно ждал либо своих друзей, которые могли его спасти, либо своих врагов, которые должны были с ним расправиться.

Узнав коменданта, Бийо вскрикнул и направился к нему.

Де Лоне также узнал Бийо. Скрестив руки, он смотрел на него, как бы говоря: «Так, значит, это вы нанесете мне первый удар?»

Бийо понял: «Если я заговорю с ним, я выдам его и погублю», – и остановился.

Как, однако, отыскать в атом хаосе доктора Жильбера? Как вырвать у Бастилии тайну, сокрытую в ее недрах?

Де Лоне угадал его сомнения, оценил его героическую щепетильность.

– Что вам угодно? – спросил комендант вполголоса.

– Ничего, – отвечал Бийо, кивая в сторону ворот и указывая коменданту путь к спасению, – ничего. Я сам разыщу доктора Жильбера.

– Третий каземат, – мягко, почти растроганно отвечал де Лоне, не двигаясь с места.

Вдруг чей-то голос за спиной Бийо произнес:

– А, вот и комендант!

Голос этот был нечеловечески спокоен, и тем не менее чувствовалось, что каждое из произносимых им слов – острый нож, поворачиваемый в груди де Лоне.

Принадлежал этот голос Гоншону.

Услышав слова Гоншона, люди вздрогнули, словно до их слуха донесся набат, и, хмелея от жажды мести, с горящими глазами, бросились на де Лоне.

– Возьмите его под свою защиту, – попросил Бийо Юллена и Эли, – иначе ему конец.

– Помогите нам, – отвечали адъютанты Гоншона.

– Мне нужно идти, я должен спасти другого человека.

В мгновение ока тысяча неистовых рук схватили, скрутили, поволокли де Лоне.

Эли и Юллен бросились вдогонку, крича:

– Стойте! Мы обещали сохранить ему жизнь!

Ничего подобного никто не обещал, но эти благородные люди, не сговариваясь, прибегли к священной лжи.

Не прошло и минуты, как толпа потащила де Лоне к выходу из крепости, крича: «В Ратушу! В Ратушу!» Эли и Юллен бежали следом.

Для многих де Лоне – живая добыча – стоил добычи мертвой – взятой Бастилии.

Впрочем, и сама крепость – печальное и безмолвное здание, куда четыре столетия был закрыт доступ всем, кроме стражи, тюремщиков и мрачного коменданта, – представляла достойное внимания зрелище теперь, когда она сделалась добычей народа, расхаживавшего по ее внутренним дворам, бегавшего вверх и вниз по лестницам и, подобно шумному рою пчел, наполнявшего этот гранитный улей гулом и суетой.

Бийо проводил глазами де Лоне, которого толпа не столько вела, сколько несла, так что он, казалось, плыл над людскими головами.

Мгновение спустя он уже исчез из виду. Бийо вздохнул, оглянулся, увидел Питу и с криком: «Третий каземат!» – ринулся к одной из башен.

На пути ему попался трепещущий тюремщик.

– Где третий каземат? – спросил Бийо.

– Вот здесь, сударь, но у меня нет ключей.

– Почему?

– Они их у меня отобрали.

– Гражданин, дай мне на время твой топор, – попросил Бийо какого-то участника штурма.

– Бери его насовсем, раз Бастилия взята, он мне больше не нужен.

Бийо схватил топор и бросился вверх по лестнице вслед за тюремщиком, указывавшим ему дорогу.

Тюремщик остановился перед одной из дверей.

– Сюда?

– Да, сюда.

– Человека которого поместили в эту камеру, зовут доктор Жильбер?

– Не знаю.

– Его привезли пять или шесть дней назад?

– Не знаю.

– Ладно, – сказал Бийо, – зато я сейчас это узнаю.

И он начал рубить дверь топором.

Дверь была дубовая, но дуб не мог устоять против ударов могучего фермера.

Не прошло и минуты, как Бийо проделал в двери отверстие, сквозь которое смог осмотреть темницу.

Через зарешеченное окно башни в нее проникал дневной свет, и в этом свете Бийо увидел человека, который стоял, слегка откинувшись назад; в руках он держал оторванный от кровати брус и, судя по всему, был готов дорого продать свою жизнь.

Несмотря на короткую бородку, бледное лицо, коротко остриженные волосы, Бийо узнал пленника. То был доктор Жильбер.

– Доктор! Доктор! – закричал Бийо. – Это вы?

– Кто меня зовет? – спросил пленник.

– Это я, Бийо, ваш друг.

– Вы, Бийо?

– Да, да, это он, это он! Это мы, это мы! – закричали два десятка людей которые, услышав, как Бийо ломает Дверь, остановились на лестничной площадке.

– Кто вы?

– Мы, захватившие Бастилию! Бастилия взята, вы свободны!

– Бастилия взята! Я свободен! – вскричал доктор. И, просунув обе руки в отверстие, прорубленное фермером в двери, он так сильно тряхнул ее, что она едва не соскочила с петель, а большой кусок ее затрещал и отломился.

– Погодите-погодите, – сказал Бийо, понявший, что еще одна атака на дверь подорвет силы и без того чересчур взволнованного узника, – погодите.

И он стал колотить по двери с удвоенной мощью. Сквозь расширившееся отверстие он смог увидеть, что опасения его оправдались: узник, этот новый Самсон, едва не разрушивший Бастилию, рухнул на табуретку, бледный как смерть и неспособный даже поднять деревянный брус, валяющийся рядом.

– Бийо, Бийо! – шептал он.

– Да, да, это я.

– И я, Питу, я тоже здесь, господин доктор; вы ведь помните беднягу Питу, которого вы отвели к тетушке Анжелике. Потерпите, еще немного, и мы освободим вас.

– Но я могу пролезть в эту дыру! – закричал доктор.

– Нет! Нет! – отвечали хором его спасители. – Потерпите!

Все они старались как могли: одни поддевали дверь ломом со стороны стены, другие пытались всунуть рычаг со стороны замка, третьи напирали на дверь крепкими плечами и цепкими руками, так что в конце концов дубовая громада затрещала в последний раз, со стены посыпалась штукатурка, дверь рухнула, и все, кто был в коридоре, ворвались в темницу.

Жильбер очутился в объятиях Питу и Бийо.

К 1789 году Жильбер, юный крестьянин из замка Таверне, Жильбер, которого мы оставили истекающим кровью в пещере на Азорских островах, превратился в мужчину лет тридцати четырех – тридцати пяти, бледного без болезненности, черноволосого, с пристальным и волевым взглядом; взор его никогда не блуждал бесцельно; если доктор не созерцал какой-либо предмет внешнего мира, достойный его внимания, он обращал взор внутрь своей души, отчего выражение его глаз становилось еще более сумрачным и серьезным; нос у него был прямой, за высокомерно приподнятой верхней губой виднелись зубы ослепительной белизны. Одевался доктор обычно просто и строго, словно квакер, однако благодаря безмерной заботе о чистоте платья казался едва ли не щеголем. Роста он был чуть выше среднего и хорошо сложен, что же до его физической силы, то ее источником было напряжение нервов: мы видели, на что мог подвигнуть доктора порыв гнева или восторга.

В тюрьме, где он провел почти неделю, доктор так же тщательно, как и всегда, следил за своей наружностью; лишь отросшая за это время бородка, подчеркивавшая матовый цвет его лица, обличала некоторую небрежность, в которой, впрочем, был повинен не узник, а его тюремщики, не пожелавшие ни дать ему бритву, ни позвать к нему парикмахера.

Пожав руки Бийо и Питу, доктор оглядел людей, заполонивших его темницу, и, словно за этот миг самообладание вновь вернулось к нему, воскликнул:

– Итак, день, предсказанный мною, настал! Спасибо вам, друзья мои, спасибо вечному разуму, охраняющему свободу народов!

И он протянул обе руки своим освободителям, которые, угадав в нем по гордому взгляду и возвышенному тону человека незаурядного, едва осмелились до них дотронуться.

Выйдя из темницы, доктор пошел впереди толпы, опираясь на плечо Бийо; Питу шагал следом за фермером.

В первое мгновение Жильбер отдал дань благодарности дружбе, но уже через несколько минут стало очевидно, какое громадное расстояние отделяет ученого доктора от невежественного фермера, добряка Питу и всех остальных простолюдинов, участвовавших в штурме Бастилии.

На пороге башни Жильбер остановился, ослепленный потоком солнечного света. Скрестив руки на груди и подняв глаза к небу, он воскликнул:

– Привет тебе, прекрасная свобода! Я видел твое рождение на другом краю света, мы старые друзья. Привет тебе, прекрасная свобода!

По улыбке, показавшейся на лице доктора, было в самом деле понятно, что крики народа, опьяненного независимостью, для него не новость.

Помолчав несколько секунд, доктор обратился к Бийо:

– Итак, народ победил деспотизм?

– Да, сударь.

– И вы прибыли сюда, чтобы принять участие в сражении?

– Я прибыл, чтобы освободить вас.

– Вы знали о моем аресте?

– Я узнал о нем сегодня от вашего сына.

– Бедный Себастьен! Вы его видели?

– Видел.

– Он был спокоен?

– Его с трудом удерживали четыре санитара.

– Он болен? У него жар?

– Он рвался в бой вместе с нами.

– Ах, вот как! – воскликнул доктор, и лицо его озарила торжествующая улыбка. Сын не обманул его надежд.

– И что же вы ему сказали? – продолжал свои расспросы доктор.

– Я сказал: раз доктор Жильбер в Бастилии, Бастилию нужно взять. Теперь она взята. Но это еще не все.

– Говорите!

– Украден ларец.

– Ларец, который я оставил у вас?

– Да.

– Кто же его украл?

– Люди в черном, которые ворвались в дом под тем предлогом, что им нужно отобрать у меня вашу брошюру; они схватили меня, посадили под замок, обшарили весь дом, нашли ларец и унесли его с собой.

– Когда?

– Вчера.

– Вот как! Нет никакого сомнения, что мой арест и эта кража связаны между собой. Приказ арестовать меня и приказ похитить ларец отдало одно и то же лицо. Если я узнаю, кому обязан арестом, я узнаю имя вора. Где находится архив тюрьмы? – спросил доктор Жильбер у тюремщика.

– В Комендантском дворе, сударь, – отвечал тот.

– В таком случае скорее в архив! Скорее в архив! – вскричал доктор.

– Сударь, – взмолился тюремщик, – позвольте мне пойти с вами, а еще лучше – замолвите за меня словечко всем этим отважным людям.

– Хорошо, – согласился Жильбер и, обращаясь к глядевшей на него с любопытством и почтением толпе, сказал:

– Друзья, этот человек никому не делал зла; он открывал и закрывал двери, но к пленникам он был добр, не обижайте его.

– Нет, нет, мы его не тронем, ему нечего бояться, – закричали со всех сторон покорители Бастилии.

– Спасибо, сударь, – сказал тюремщик. – Если вас и впрямь интересует архив, поторопитесь; мне кажется, там внизу уже жгут бумаги.

– О, в таком случае мы не должны терять ни минуты, – вскричал Жильбер, – скорее в архив!

И он бросился в Комендантский двор; толпа, возглавляемая Бийо и Питу, последовала за ним.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх