Глава 19.

ТРЕУГОЛЬНИК

У входа в архив в самом деле горела огромная куча бумаг.

К несчастью, первая потребность народа после победы состоит в том, чтобы все разрушать. Архив Бастилии был разорен.

В этой просторной зале хранились многочисленные планы и тюремные книги; здесь находились дела всех заключенных, содержавшихся в Бастилии последние сто лет.

Толпа с яростью рвала в клочки все эти бумаги; без сомнения, парижанам казалось, что, разрывая приказы о заключении под стражу, они законным образом возвращают свободу узникам.

Жильбер вошел в залу и с помощью Питу начал рыться в уцелевших бумагах: книги записей текущего года там не оказалось.

Обычно невозмутимый и хладнокровный, доктор побледнел и нетерпеливо топнул ногой.

В эту минуту Питу заметил, что один из тех отважных сорванцов, какие всегда принимают участие в победоносных народных восстаниях, бежит к костру, таща на голове том, похожий по формату и переплету на те, что листал доктор Жильбер.

Питу бросился за мальчишкой и благодаря своим длинным ногам очень скоро догнал его.

Том, которым завладел мальчишка, оказался книгой записей 1789 года.

Переговоры продлились недолго. Питу назвал себя, объяснил, что этот том необходим одному из бывших узников, и юный парижанин уступил свою добычу, утешив себя следующим умозаключением:

– Ладно! Я сожгу что-нибудь другое. Питу открыл книгу записей, перелистал страницы и в самом конце обнаружил следующий текст:

«Сегодня, 9 июля 1789 года, поступил в крепость господин Ж., философ и публицист, представляющий чрезвычайную опасность: содержать в строжайшей тайне».

Наш герой принес книгу доктору.

– Посмотрите, господин Жильбер, это то, что вы ищете?

– О, это именно то, что мне нужно! – вскричал доктор, хватая книгу.

И он прочел слова, которые мы только что привели.

– А теперь поглядим, кем подписан приказ. И он стал искать помету на полях.

– Неккер! – вскричал он, найдя ее. – Приказ арестовать меня подписан Неккером, моим другом. О, здесь, без сомнения, скрыта какая-то тайна.

– Неккер ваш друг? – почтительно воскликнули люди, стоявшие вокруг, ибо имя это, как мы уже могли убедиться, пользовалось в народе огромным уважением.

– Да, да, он мне друг, я поддерживал его, – отвечал доктор, – я уверен, что Неккер не знает о моем аресте. Но я разыщу его и…

– Разыщете – где? – спросил Бийо.

– Как где? В Версале, разумеется!

– Господина Неккера изгнали из Версаля; он отставлен.

– Где же он?

– В Брюсселе.

– А его дочь?

– О, этого я не знаю, – отвечал Бийо.

– Его дочь живет в Сент-Уэне, – произнес чей-то голос в толпе.

– Спасибо, – сказал Жильбер, даже не зная толком, кого он благодарит.

Затем он обратился к тем, кто жег бумаги:

– Друзья, во имя истории, которая отыщет в этом архиве приговор тиранам, я молю вас: довольно насилия над бумагой! Сровняйте Бастилию с землей, но сберегите эти книги – они пригодятся нашим потомкам.

Парижская толпа сразу постигла своим ясным умом смысл этих слов.

– Доктор прав! – закричала сотня голосов. – Довольно жечь бумаги! Им место в Ратуше!

Пожарник, который вместе с несколькими собратьями по ремеслу как раз показался в Комендантском дворе, подтащил свой насос к пламени, которое, подобно Александрийскому пожару, готово было пожрать архивы целого мира, и погасил его.

– А по чьей жалобе вы были арестованы? – спросил Бийо у доктора.

– Вот это-то меня и интересует, но я ничего не могу понять, имя пропущено.

Помолчав немного, доктор добавил;

– Но я это непременно выясню.

Вырвав лист с касающейся его записью, он сложил его вчетверо и сунул в карман, а затем обратился к Бийо и Питу:

– Пойдемте, друзья, больше нам здесь делать нечего.

– Пойдемте, – согласился Бийо, – впрочем, это легче сказать, чем исполнить.

В самом деле, толпа, которую любопытство влекло внутрь Бастилии, плотным кольцом окружала вход в крепость, ибо у входа стояли остальные узники.

Их было семеро: Жан Бешад, Бернар Ларош, Жан Лакореж, Антуан Пюжад, де Вит, граф де Солаж и Таверне.

Первые четверо не вызывали особенного интереса. Они попали в Бастилию всего два года назад по обвинению в подделке векселя – обвинению, которое скорее всего было ложным.

С тремя остальными дело обстояло куда интереснее.

Граф де Солаж, человек лет тридцати, радостный и восторженный, обнимал своих спасителей, превозносил их победу и рассказывал окружающим историю своего заключения.

Арестованный в 1782 году по навету отца и посаженный в Венсеннский замок, он был затем переведен в Бастилию, где пробыл пять лет, ни разу не подвергнувшись допросу и ни разу не видавши ни следователя, ни судьи; отец его уже два года как умер, но за эти два года никто и не вспомнил о сыне и, вероятно, не вспомнил бы и впредь. Если бы народ не взял Бастилию, графу де Солажу, вероятно, никогда бы не удалось ее покинуть.

Де Виту было лет шестьдесят; он бормотал что-то бессвязное с сильным иностранным акцентом. На многочисленные вопросы толпы он отвечал, что не знает, ни сколько времени пробыл в темнице, ни за что был туда заключен. Он помнил лишь одно: что он приходится кузеном г-ну де Сартину. В самом деле, один из тюремщиков, по имени Гийон, видел, как однажды г-н де Сартин навестил де Вита в тюрьме и дал ему подписать какую-то доверенность, о чем, впрочем, вовсе не помнил узник.

Старше всех был Таверне; на его счету было десять лет заключения на островах Святой Маргариты и тридцать лет, проведенных в стенах Бастилии; это был девяностолетний старец, седоволосый и седобородый; от постоянного пребывания в полутьме он почти ослеп и видел окружающий мир как в тумане. Когда народ открыл его темницу, он не понял, чего хотят все эти люди; услышав речи о свободе, он покачал головой, а когда ему наконец объяснили, что Бастилия взята, он разволновался:

– О Господи! Что-то скажут на это король Людовик XV, госпожа де Помпадур и герцог де Ла Врийер?

Разница между де Витом и Таверне была та, что первый в тюрьме помешался, а второй впал в детство.

Радость этих людей вселяла в душу страх; она настолько напоминала испуг, что взывала к мести. С тех пор, как они очутились в Бастилии, эти несчастные никогда не слышали больше одного человека зараз; единственными звуками, долетавшими до их слуха, было медленное, таинственное поскрипывание сырого дерева, подобный тиканью невидимых часов шорох паука, ткущего свою паутину, да шуршание лапок испуганной крысы, спешащей юркнуть в Щель; теперь же, когда кругом гремели голоса сотен тысяч людей, несчастные узники, казалось, готовились проститься с жизнью.

В тот миг, когда Жильбер приблизился к воротам, самые ревностные защитники свободы предложили торжественно отнести бывших заключенных в Ратушу, и предложение это было единодушно принято.

Жильбер был бы рад избегнуть этого триумфа, но не сумел: его, равно как и Бийо с Питу, уже узнали.

При криках: «В Ратушу! В Ратушу!» – два десятка человек разом подхватили доктора и вознесли над толпой.

Напрасно доктор отбивался, напрасно Бийо и Питу раздавали товарищам по оружию полновесные тумаки, – кожа народа огрубела от восторга и счастья. Удары кулаком, удары древком пики, удары прикладом ружья – все это победители принимали, как нежные ласки, и лишь сильнее хмелели.

Пришлось Жильберу смириться с тем, что его место – на щите.

Роль этого щита исполнял стол, в середину которого была воткнута пика, за которую триумфатор мог держаться.

Отсюда доктор мог видеть океан голов, колыхавшихся от Бастилии до аркад церкви Святого Иоанна, бурное море, чьи волны несли пленников-триумфаторов среди пик, штыков и ружей самого разного образца, разной формы и разных эпох.

А рядом страшный, неумолимый океан омывал другую группу людей, которые так тесно прижимались один к Другому, что напоминали остров.

То были люди, взявшие в плен де Лоне. Отсюда слышались речи не менее громкие и возбужденные, чем те, которыми народ приветствовал узников, однако в этих речах звучала не гордость победителей, но угроза мстителей.

Со своего возвышения Жильбер во все глаза следил за этим страшным шествием.

Он один из всех получивших свободу узников Бастилии сохранил здравый ум и твердую память. Пять дней тюремного заключения, омрачившие его жизнь, пролетели очень быстро. Зрение его не успело ослабеть в тюремной мгле.

Обычно сражающиеся люди безжалостны лишь до тех пор, пока длится сражение. Как правило, те, кто уцелел в бою, снисходительны к врагам.

Но в тех грандиозных народных волнениях, каких было так много во Франции со времен Жакерии до наших дней, толпа, не решающаяся сама взяться за оружие и возбуждающаяся громом чужих сражений, толпа, разом и жестокая и трусливая, после победы ищет возможности принять хоть какое-нибудь участие в той борьбе, которая только что наводила на нее такой страх. Она берет на себя отмщение.

С тех пор, как комендант покинул пределы Бастилии, каждая минута приносила ему новые страдания.

Впереди тесной группы, сопровождавшей коменданта, шел Эли, вместе с Юлленом вступившийся за его жизнь; защитой этому герою недавнего штурма служили его мундир и восхищение толпы, видевшей, как он в первых рядах шел в атаку под огнем противника. На кончике шпаги Эли нес полученную от Станисласа Майяра записку, которую г-н де Лоне передал народу через амбразуру.

Следом шел смотритель королевской податной службы с ключами от крепости, за ними – Майяр со знаменем, за ним – юноша, показывавший всем желающим проткнутый штыком устав Бастилии – отвратительный документ, по вине которого было пролито столько слез. И наконец, вслед за этим юношей шел под охраной Юллена и еще двух-трех человек сам комендант; впрочем, его почти не было видно из-за кулаков, сабель и пик, которыми яростно размахивали окружавшие его парижане.

Рядом и почти параллельным курсом по улице Сент-Антуан, идущей от бульваров к реке, двигался другой не менее страшный человеческий клубок, в середине которого находился плац-майор де Лосм; он, как мы видели, пытался спорить с комендантом, но в конце концов подчинился его приказу и продолжил защиту крепости.

Многие несчастные узники Бастилии были обязаны плац-майору де Лосму, человеку доброму и храброму, смягчением своей участи. Однако толпа об этом не знала.

Видя блестящий мундир де Лосма, парижане принимали его за коменданта, меж тем как комендант в своем сером кафтане без всякого шитья и без ленты ордена Святого Людовика, которую он успел с себя сорвать, еще мог надеяться на спасение – лишь бы в толпе не нашлось людей, знающих его в лицо.

Все это представилось сумрачному взгляду Жильбера, который не терял хладнокровия и наблюдательности даже в минуты опасности.

Выйдя с комендантом за ворота Бастилии, Юллен призвал к себе на помощь самых надежных и преданных, друзей, самых храбрых солдат своего народного войска: двое или трое откликнулись на его зов и пытались помочь ему исполнить благородное намерение – спасти де Лоне от расправы. Беспристрастная история сохранила имена этих смельчаков: их звали Арне, Шолла и де Лепин.

Смельчаки эти, которым, как мы уже сказали, прокладывали дорогу в толпе Юллен и Майяр, старались защитить жизнь человека, осужденного на смерть сотней тысяч их собратьев.

Рядом с ними шли несколько гренадеров французской гвардии, чей мундир, ставший за последние дни куда более популярным, чем прежде, вызывал у народа безграничное почтение.

Покуда руки этих великодушных покровителей отражали удары парижан, господин де Лоне не страдал физически, хотя никто не мог защитить его от угроз и оскорблений.

Однако уже на углу улицы Жуй стало ясно, что от гренадеров ждать помощи не приходится. Толпа похитила их одного за другим, то ли для того, чтобы выказать им свое восхищение, то ли для того, чтобы поскорее покончить с комендантом. Жильбер видел, как они один за другим, словно бусины четок, исчезли в людском водовороте.

В эту минуту он понял, что победа неминуемо будет омрачена кровопролитием; он хотел спрыгнуть со стола, заменявшего его спасителям Щит, но их железные руки не давали ему шевельнуться. Сознавая свою беспомощность, Жильбер послал на помощь коменданту Бийо и Питу: оба они, стремясь исполнить приказ доктора, делали все возможное, чтобы разрезать людские волны и добраться до де Лоне.

Дело в том, что защитники коменданта остро нуждались в помощи. Шолла, со вчерашнего дня ничего не евший, так обессилел, что внезапно лишился чувств; хорошо, что его успели подхватить, – иначе его бы вмиг затоптали.

Итак, Шолла вышел из строя, и его отсутствие стало проломом в стене, дырой в плотине.

В пролом этот ринулся человек, который уже поднял руку, чтобы нанести коменданту ужасающий удар ружейным прикладом по голове.

Однако де Лепин предупредил убийцу: он бросился ему наперерез и принял на себя удар, предназначавшийся пленнику.

Оглушенный, ослепленный, дрожащий, он закрыл лицо руками, а когда пришел в себя, то увидел, что его отделяет от коменданта не меньше двадцати шагов.

Именно в эту минуту Бийо с Анжем Питу на буксире добрались до коменданта.

Заметив, что его опознают прежде всего по непокрытой голове, Бийо снял шляпу и, вытянув руку, надел ее ему на голову.

Комендант обернулся и узнал Бийо.

– Благодарю, – сказал он, – однако, что бы вы ни делали, вам меня не спасти.

– Главное – добраться до Ратуши, – сказал Юллен, – а там я все устрою.

– Да, – согласился де Лоне, – но доберемся ли мы до нее?

– С Божьей помощью мы попытаемся, – отвечал Юллен.

В самом деле, не все еще было потеряно, толпа уже вступила на Ратушную площадь, но площадь эту запрудили люди, которые размахивали кулаками, потрясали саблями и пиками. До них уже дошел слух, что сюда ведут коменданта и плац-майора Бастилии, и они, точно свора, которая, скрежеща зубами, долгие часы ловит носом запах добычи, ждали своего часа.

Лишь только комендант показался на площади, как все эти люди кинулись на него.

Юллен понял, что настал решающий миг, началась последняя схватка: чтобы спасти коменданта, ему требовалось только одно – взойти с ним на крыльцо Ратуши.

«Ко мне, Эли, ко мне, Майяр, ко мне, все, в ком есть хоть капля храбрости, – закричал он, – дело идет о нашей чести!»

Эли и Майяр услышали его зов и принялись расталкивать толпу, которая, однако, не слишком усердствовала в стремлении им помочь: сначала люди, стоявшие у них на пути, дали им дорогу, но тут же вновь сомкнулись и отрезали их от основной группы, в центре которой находились Юллен и де Лоне.

Убедившись в своей победе, разъяренная толпа обвилась кольцами вокруг коменданта и его спутников, словно гигантский удав. Бийо подхватили, поволокли, оттащили в сторону; Питу, ни на шаг не отступавшего от фермера, постигла та же участь.

Юллен споткнулся о первую ступеньку Ратуши и упал. В первый раз ему удалось подняться, но его тут же вновь повалили на землю, а рядом с ним упал де Лоне.

Комендант остался верен себе: до последней минуты он не издал ни единого стона, не попросил пощады, он лишь кричал пронзительным голосом:

– По крайней мере не мучайте меня, кровожадные тигры! Убейте сразу!

Никогда еще ни один приказ не выполнялся с такою точностью, как эта просьба: в мгновение ока грозные лица склонились над упавшим де Лоне, вооруженные руки взметнулись над его телом. Руки сжали клинки, клинки вонзились в человеческую плоть, и вот уже окровавленная голова, насаженная на острие пики, взлетела над толпой; на лице застыла прежняя презрительная улыбка. То была первая голова, доставшаяся народу. Все это происходило на глазах Жильбера; он не раз порывался броситься на помощь коменданту, но две сотни рук не позволяли ему двинуться с места.

Когда все было кончено, он вздохнул и отвернулся. Мертвая голова взметнулась над толпой как раз напротив того окна Ратуши, подле которого стоял в окружении выборщиков де Флессель; ее открытые глаза глядели на купеческого старшину, словно передавая ему прощальный привет.

Трудно сказать, чье лицо была бледнее – живого или мертвого.

Внезапно подле того места, где лежало тело де Лоне, раздался оглушительный гул.

Покойника обыскали и нашли в его кармане записку купеческого старшины – ту самую, которую он показывал де Лосму.

Записка эта, как мы помним, гласила:


«Держитесь: я морочу парижанам голову кокардами и посулами. К вечеру господин де Безанваль пришлет вам подкрепление.

Де Флессель».


Жуткие проклятия полетели с мостовой в окно Ратуши, перед которым стоял де Флессель.

Не постигая их причины, купеческий старшина понял, чем они грозят ему, и отскочил от окна.

Но народ видел его, народ знал, что он находится в Ратуше; толпа ринулась вверх по лестнице, и на этот раз порыв ее был столь заразителен, что люди, несшие доктора Жильбера, спустили его на землю, дабы влиться в этот вышедший из берегов гневный человеческий поток.

Жильбер тоже захотел проникнуть в Ратушу – не для того, чтобы принять участие в расправе с Флесселем, но для того, чтобы защитить его. Он успел подняться на три или четыре ступеньки, как вдруг чьи-то руки с силой повлекли его назад. Он обернулся, желая освободиться от этих объятий, и увидел Бийо, а рядом с ним – Питу.

С лестницы доктору была видна вся площадь.

– О, что же там происходит? – воскликнул он, указывая дрогнувшей рукой в сторону улицы Тиксерандери.

– Скорее, доктор, не медлите! – взмолились в один голос Бийо и Питу.

– О убийцы! – вскричал доктор. – Убийцы! В самом деле, в это мгновение плац-майор де Лосм упал, сраженный ударом топора: объятый яростью народ обрек одной и той же смерти жестокого и самовлюбленного коменданта, мучителя несчастных узников, и благородного человека, служившего им опорой.

– О, пойдемте отсюда, пойдемте, – сказал Жильбер, – я начинаю стыдиться свободы, полученной из рук подобных людей.

– Будьте покойны, доктор, – отвечал Бийо, – те, кто сражались там, и те, кто убивают здесь, – разные люди.

Но как раз в тот миг, когда доктор стал спускаться с лестницы, по которой начал подниматься, спеша на помощь Флесселю, людская волна, поглощенная Ратушей, выплеснулась обратно на площадь. Посреди этого потока бился какой-то человек.

– В Пале-Рояль! В Пале-Рояль! – кричала толпа.

– Да, друзья мои, да, мои добрые друзья, в Пале-Рояль! – повторял этот человек.

Но людское море, вышедшее из берегов, несло купеческого старшину не к Пале-Роялю, а к реке, словно намереваясь утопить его в Сене.

– О! – вскричал Жильбер, – вот еще один несчастный, которого они вот-вот прикончат. Попытаемся спасти хотя бы его.

Но не успел он договорить, как раздался пистолетный выстрел, и Флессель исчез в дыму.

В порыве возвышенного гнева Жильбер закрыл лицо руками; он проклинал этот народ, великий, но не сумевший остаться чистым и запятнавший победу тройным убийством!

Когда же он отнял руки от глаз, то увидел на остриях трех пик три головы Первая принадлежала Флесселю, вторая – де Лосму, третья – де Лоне.

Одна плыла над ступенями Ратуши, другая – посреди улицы Тиксерандери, третья – над набережной Пеллетье.

Все вместе они образовывали треугольник.

– О Бальзаме! Бальзамо! – со вздохом прошептал доктор. – Такой ли треугольник – символ свободы?

И, увлекая за собой Бийо и Питу, он устремился прочь от этого места.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх