Глава 25.

В ПОКОЯХ КОРОЛЕВЫ

Покуда король учился философически сражаться с революцией и осваивал на сей предмет оккультные науки, королева, исповедовавшая философию совсем иной глубины и основательности, собрала в своем большом кабинете всех тех, кого звали ее приверженцами, – без сомнения, оттого, что ни одному из них еще не довелось проверить и доказать свою верность.

Гости королевы также пересказывали друг другу страшные подробности прошедшего дня.

Больше того, королева узнала о случившемся первой, ибо, зная ее бесстрашие, подданные не побоялись известить ее об опасности.

Королеву окружали генералы, придворные, священники и знатные дамы.

У завешенных коврами дверей стояли пылкие и отважные юные офицеры, видевшие в бунтах черни лишь долгожданный случай блеснуть своим воинским мастерством перед дамами, как то делали средневековые рыцари на турнирах.

Все завсегдатаи покоев королевы, верные слуги монархии, внимательно выслушали последние парижские новости, сообщенные г-ном де Ламбеском, который прискакал в Версаль во главе своего полка, в мундире, усыпанном тюильрийской пылью, и поспешил утешить правдой перепуганных людей, которые рисовали себе несчастье, и без того немалое, еще более ужасным, чем на самом деле.

Королева сидела за столом.

То уже не была нежная и прекрасная невеста, ангел-хранитель Франции, которая предстала перед нами в начале этой истории с оливковой ветвью в руке. Не была это и прекрасная, грациозная дама, явившаяся однажды вечером вместе с принцессой де Ламбаль в жилище таинственного Месмера и усевшаяся весело и бездумно подле символического чана, скрывавшего тайну ее будущего.

Нет! Это была надменная и полная решимости королева, женщина с нахмуренными бровями и презрительно кривящимся ртом, властительница, в чьем сердце нежное и животворящее чувство любви потеснилось, дабы уступить место желчи – яду, который проник в ее кровь, потек по ее жилам.

Одним словом, это была женщина с третьего портрета Версальской галереи, не Мария-Антуанетта и не королева Франции, но та, которую уже не называли иначе, чем Австриячкой.

За ее спиной в полумраке неподвижно полулежала на софе, откинув голову на подушку и поглаживая рукою виски, молодая женщина.

То была г-жа де Полиньяк.

Завидев г-на де Ламбеска, королева подалась вперед с отчаянной радостью, как бы говоря: «Будь что будет, лучше узнать всю правду».

Господин де Ламбеск поклонился, знаком показав, что просит прощения за грязные сапоги, запыленный мундир и погнувшуюся саблю, не до конца входящую в ножны.

– Итак, господин де Ламбеск, – сказала королева, – вы только что из Парижа?

– Да, ваше величество.

– Что делает народ?

– Поджигает и убивает.

– От безумия или из ненависти?

– Нет, из кровожадности.

Королева задумалась, на первый взгляд готовая разделить мнение принца о народе. Затем, тряхнув головой, она возразила:

– Нет, принц, народ не жаждет крови, во всяком случае, не жаждет ее без причины. Вы что-то скрываете. В чем дело – в умоисступлении или в ненависти?

– Что мне сказать? Я полагаю, государыня, что это ненависть, дошедшая до умоисступления.

– Ненависть к кому? Ах, вы снова колеблетесь, принц; берегитесь, если вы будете так говорить со мной, я перестану вам верить и пошлю в Париж одного из своих курьеров; он потратит час на дорогу туда, час на пребывание в Париже, час на обратную дорогу и через три часа поведает мне о случившемся без затей и уверток, как это сделал бы гомеровский гонец.

С улыбкой на устах к королеве приблизился г-н де Дре-Брезе.

– Однако, государыня, – сказал он, – что вам до ненависти народа? Вам не должно быть до нее никакого дела. Народ может ненавидеть кого угодно, но не вас.

Королева даже не удостоила ответом эти льстивые речи.

– Смелее, принц, смелее! – приказала она г-ну де Ламбеску. – Говорите.

– Что ж, сударыня, я скажу: народом владеет ненависть.

– Ко мне?

– Ко всем, кто им правит.

– В добрый час, вот теперь вы сказали правду, я это чувствую, – заключила королева.

– Я солдат, ваше величество, – ответил принц.

– Вот и прекрасно! В таком случае говорите с нами, как солдат. Что следует предпринять?

– Ничего, сударыня.

Услышав эти слова, рыцари королевы в расшитых мундирах и при золоченых шпагах возроптали.

– Как ничего? – вскричала Мария-Антуанетта. – В тот час, когда народ, по вашим собственным словам, поджигает и убивает, вы, лотарингский принц, говорите королеве Франции, что ничего не следует предпринимать?!

– Слова Марии-Антуанетты также вызвали среди присутствующих шепот, на этот раз одобрительный.

Королева обернулась и обвела взглядом своих приближенных, стараясь отыскать среди множества горящих глаз те, в которых сверкал самый сильный огонь, ибо огонь этот казался ей залогом наибольшей верности – Ничего предпринимать не следует, – повторил принц, – ибо если дать парижанину остыть, он остынет; он берется за оружие, лишь если его доводят до крайности. Зачем оказывать ему столь великую честь, принимая его вызов и ставя на карту нашу победу? Сохраним спокойствие, и через три дня в Париже и помину не будет о бунте.

– Но Бастилия, сударь!

– Бастилия! Мы закроем ее ворота, и те, в чьих руках она оказалась, окажутся в наших руках, вот и все. Среди молчаливых слушателей раздались смешки. Королева сказала:

– Осторожнее, принц, теперь вы успокаиваете меня даже сверх меры.

Задумавшись, поглаживая рукою подбородок, она направилась к софе, на которой, по-прежнему погрузившись в размышления, бледная и печальная, полулежала г-жа де Полиньяк.

В глазах ее был написан ужас; лишь когда королева остановилась перед ней и улыбнулась, графиня улыбнулась в ответ, но и улыбка эта была бессильной и поблекшей, словно увядший цветок.

– Итак, графиня, – спросила королева, – что вы обо всем этом думаете?

– Увы, ничего, – отвечала та.

– Как, неужели совсем ничего?

– Ничего.

И графиня кивнула с неизъяснимым отчаянием.

– Веселей, веселей! – шепнула королева на ухо графине. – Милочка Диана у нас трусишка. Затем она произнесла вслух:

– А где же наша неустрашимая графиня де Шарни? Мне кажется, ей давно пора нас успокоить.

– Графиня садилась в карету, но ее позвали к королю.

– Ах, к королю, – рассеянно повторила Мария-Антуанетта.

Тут только она заметила, что в покоях ее стоит странная тишина.

Самые стойкие сердца, узнав о неслыханных, невероятных происшествиях, слухи о которых в несколько приемов дошли до Версаля, исполнились страха и в еще большей степени изумления; с каждым новым известием охватившее их оцепенение становилось все сильнее.

Королева поняла, что должна вдохнуть бодрость в души своих удрученных рыцарей.

– Итак, никто не хочет помочь мне советом? – сказала она. – Что ж! Прядется мне держать совет с самой собой.

Гости придвинулись ближе.

– Сердце у народа не злое, – продолжала Мария-Антуанетта, – он просто сбился с пути. Он ненавидит нас оттого, что нас не знает; позволим же ему познакомиться с нами поближе.

– А после накажем его за то, что он усомнился в своих повелителях – ведь это преступление, – произнес чей-то голос.

Королева взглянула в ту сторону, откуда донесся этот голос, и увидела г-на де Безанваля.

– Ах, это вы, барон, – сказала она. – Каких вы мыслей?

– Я уже высказал свое мнение, государыня, – сказал Безанваль с поклоном.

– Хорошо, – согласилась королева, – король накажет виновных, но по-отечески.

– Кого люблю, того и бью, – отвечал барон. – Вы разделяете мои взгляды, принц? – спросил он у господина де Ламбеска. – Народ виновен в убийствах…

– Которые он, к несчастью, именует справедливой местью, – глухо произнес мягкий молодой голос, на звук которого королева мгновенно обернулась.

– Вы правы, принцесса, но в этом-то и состоит его ошибка; будем же снисходительны.

– Однако, – робко возразила принцесса де Ламбаль, – прежде чем решать, должны ли мы покарать народ, следовало бы, мне кажется, выяснить, способны ли мы с ним справиться.

Истина, сорвавшаяся с этих благородных уст, была встречена всеобщим криком осуждения.

– Способны ли мы с ним справиться?! Да ведь у нас есть швейцарцы! – возражал один.

– А немцы? – добавлял другой.

– А личная охрана короля? – подхватывал третий.

– Здесь затронута честь армии и знати! – воскликнул юноша в мундире гусарского полка Бершени. – Неужели мы заслужили этот позор? Знайте, сударыня, что король может завтра же, – если только захочет, – поставить под ружье сорок тысяч человек, бросить их на Париж и разрушить его до основания. Ведь сорок тысяч человек, преданных королю, стоят полумиллиона взбунтовавшихся парижан.

У юноши, произнесшего эти слова, безусловно, имелось в запасе еще немалое число подобных доводов, но он замолчал, увидев устремленные на него глаза королевы; забывшись в верноподданническом пылу, он пошел несколько дальше, чем позволяли его воинское звание и светские приличия.

Поэтому, как мы сказали, он резко замолчал, устыдившись произведенного его речью впечатления.

Но было уже поздно, речь эта запала королеве в душу.

– Вам известно положение дел, сударь? – спросила она благожелательно.

– Да, ваше величество, – отвечал юноша, зардевшись, – я был на Елисейских полях.

– В таком случае, сударь, подите сюда и выскажите откровенно все ваши соображения.

Зардевшись еще сильнее, юноша выступил вперед и приблизился к королеве.

В то же мгновение принц де Ламбеск и господин де Безанваль, не сговариваясь, отошли в сторону, словно считали ниже своего достоинства присутствовать при беседе королевы с этим юнцом.

Королева не обратила – или сделала вид, что не обратила, – внимания на их уход.

– Вы говорите, сударь, что у короля сорок тысяч человек? – спросила она.

– Да, ваше величество: в Сен-Дени, Сен-Манде, на Монмартре и в Гренеле.

– Подробнее, сударь, расскажите подробнее! – потребовала королева.

– Ваше величество, господин де Ламбеск и господин де Безанваль разбираются во всем этом куда лучше меня.

– Продолжайте, сударь. Мне хочется услышать подробности из ваших уст. Кто командует этими сорока тысячами?

– В первую голову – господа де Безанваль и де Ламбеск; затем принц де Конде, господин де Нарбонн-Фрицлар и господин де Салкенайм.

– Верно ли это, принц? – осведомилась королева, обернувшись к г-ну де Ламбеску.

– Да, ваше величество, – отвечал принц с поклоном.

– На Монмартре, – продолжал юноша, – сосредоточена вся артиллерия; в течение шести часов весь квартал близ Монмартра может быть сожжен дотла. Стоит Монмартру открыть огонь, стоит Венсенну подхватить стрельбу, стоит десяти тысячам человек выйти на Елисейские поля, Другим десяти тысячам подойти к заставе Анфер, третьим – выйти на улицу Сен-Мартен, а четвертым – двинуться на Париж от Бастилии, стоит парижанам услышать палубу со всех сторон, и Париж падет не позднее, чем через сутки.

– Ах, наконец-то я слышу откровенные речи; наконец-то нашелся человек, имеющий точный план. Как вы полагаете, господин де Ламбеск?

– Я полагаю, – пренебрежительно отвечал принц, – что господин гусарский лейтенант – превосходный полководец.

– По крайней мере, – возразила королева, видя, что молодой офицер побледнел от гнева, – этот лейтенант – солдат, на которого можно положиться.

– Благодарю вас, ваше величество, – ответил юный офицер с поклоном. – Я не знаю, какое решение вы примете, но умоляю числить меня среди тех, кто готов умереть за вас, причем готовность эту разделяют со мной, прошу вас в это поверить, остальные сорок тысяч солдат, не говоря уж о наших командирах.

С этими словами юноша галантно поклонился принцу, который почти оскорбил его.

Галантность эта поразила королеву даже сильнее, чем предшествовавшие ей уверения в преданности.

– Как ваше имя, сударь? – спросила она у юного офицера.

– Барон де Шарни, государыня, – отвечал тот с поклоном.

– Де Шарни! – воскликнула Мария-Антуанетта, невольно зардевшись. – Значит, вы приходитесь родственником графу де Шарни?

– Я его брат, ваше величество. И юноша отвесил королеве поклон еще более низкий и изящный, чем все предыдущие.

– Мне следовало бы с самого начала узнать в вас одного из самых верных моих слуг, – сказала королева, справившись с замешательством и бросив на окружающих взгляд, исполненный прежней уверенности в себе. – Благодарю вас, барон; как могло случиться, что я впервые вижу вас при дворе?

– Сударыня, мой старший брат, заменяющий мне отца, приказал мне остаться в полку, и за те семь лет, что я имею честь служить в королевской армии, я был в Версале лишь дважды.

Королева пристально вгляделась в лицо юноши.

– Вы похожи на брата, – сказала она. – Я побраню его за то, что он не представил вас ко двору.

Простившись с бароном де Шарни, Мария-Антуанетта возвратилась к своей подруге графине, которую вся эта сцена не вывела из забытья, чего, однако, нельзя сказать обо всех остальных гостях королевы. Офицеры, воодушевленные ласковым обращением королевы с молодым де Шарни, воспылали еще большим желанием защитить честь короны, и отовсюду стали раздаваться грозные восклицания, свидетельствовавшие о готовности покорить по меньшей мере всю Францию.

Мария-Антуанетта не преминула воспользоваться этим умонастроением, безусловно отвечавшим ее тайным мечтам.

Она предпочитала борьбу смирению, смерть – капитуляции. Поэтому, едва узнав о парижских событиях, она решилась, сколько хватит сил, противостоять мятежному духу, грозившему гибелью всему государственному устройству Франции.

На свете есть две слепые, безрассудные силы: сила цифр и сила надежд.

Цифра, за которой следует армия нулей, способна померяться мощью с целым миром.

Точно так же обстоит дело с желаниями заговорщика или деспота: пыл, в основании которого лежит еле теплящаяся надежда, рождает грандиозные замыслы, которые впрочем, испаряются так быстро, что даже не успевают сгуститься в туман.

Нескольких слов барона де Шарни и последовавших за ними приветственных криков было довольно, чтобы Мария-Антуанетта вообразила себя предводительницей великой армии; она уже слышала, как катятся к месту боя ее пушки, призванные не убивать, но наводить ужас, и радовалась испугу парижан, словно окончательной победе.

Окружавшие ее мужчины и женщины, хмельные от молодости, доверчивости и влюбленности, толковали о блестящих гусарах, могучих драгунах, страшных швейцарцах, шумливых канонирах и издевались над грубыми пиками с необструганными древками, не сознавая, что острие этих пик грозит гибелью благороднейшим умам Франции.

– Я, – прошептала принцесса де Ламбаль, – боюсь пики больше, чем ружья.

– Потому что смерть от пики более уродлива, дорогая моя Тереза, – со смехом отвечала королева. – Но, как бы там ни было, не тревожься. Наши парижские копейщики не стоят прославленных швейцарских копейщиков Мора, к тому же у швейцарцев есть в запасе не только пики, но и превосходные мушкеты, из которых они, благодарение Богу, стреляют с превеликой меткостью!

– О! За это я ручаюсь, – подтвердил господин де Безанваль.

Королева снова взглянула на г-жу де Полиньяк, чтобы узнать, вернули ли ей все эти доводы хоть немного спокойствия, но графиня, казалось, сделалась еще бледнее и печальнее.

Мария-Антуанетта, относившаяся к подруге с такой нежностью, которая частенько заставляла ее забывать о королевском достоинстве, тщетно пыталась развеселить ее.

Молодая женщина хранила прежнюю мрачность и, судя по всему, предавалась самым мучительным раздумьям.

Но отчаяние ее повлияло лишь на настроение королевы. Юные офицеры с прежним пылом обсуждали план предстоящей битвы, а командиры их беседовали с бароном де Арни.

В тот миг, когда это лихорадочное возбуждение достигло наивысшей точки, в покои королевы один, без охраны и без доклада, улыбаясь, вошел король.

Не в силах сдержать волнения, которым она заразила своих гостей, королева бросилась ему навстречу.

Все, кто был в ее покоях, при виде короля смолкли, и в комнате воцарилась мертвая тишина; каждый ждал слов властителя, одного из тех слов, что воодушевляют И покоряют.

Как известно, когда в воздухе скапливается много электричества, малейшего сотрясения оказывается достаточно, чтобы высечь искру.

В глазах придворных король и королева, двигавшиеся навстречу друг другу, были двумя электрическими зарядами, из столкновения которых не могла не возникнуть молния.

Итак, придворные с трепетом ожидали первых слов, какие сорвутся с королевских уст.

– Сударыня, – сказал Людовик XVI, – из-за сегодняшних происшествий мне забыли подать ужин; сделайте милость, позвольте мне отужинать здесь, у вас.

– Здесь? – изумленно повторила королева.

– С вашего позволения.

– Но.., ваше величество…

– Я нарушил вашу беседу. Ну что ж, за ужином мы ее продолжим.

Короткое слово «ужин» погасил? всеобщее возбуждение. Однако последняя фраза короля: «за ужином мы ее продолжим», – была произнесена с таким хладнокровием, что даже королева не могла не признать: за этим спокойствием кроется немалое мужество.

Конечно же, король хотел показать, насколько он выше сиюминутных страхов.

Увы! Дочь Марии-Терезии не могла поверить, что в такой час потомок Святого Людовика по-прежнему пребывает во власти пошлых физических потребностей.

Мария-Антуанетта заблуждалась. Король просто-напросто был голоден,





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх