Глава 35.

КОЛЬЧУГА

Наступило утро, такое же ясное, как накануне, ослепительное солнце золотило мраморные плиты и песчаные дорожки Версаля.

Птицы, тысячами слетевшиеся на деревья у входа в парк, оглушительными криками встречали теплый, веселый день, сулящий им любовные утехи.

Королева встала в пять часов. Она послала передать королю, что просит его зайти к ней тотчас, как он проснется.

Людовик XVI, несколько утомленный вчерашним приемом депутации от Национального собрания, которой ему пришлось отвечать, – это было начало обмена речами – Людовик XVI спал дольше обычного, чтобы отдохнуть и ничем не ущемить своей природы.

Поэтому просьба королевы настигла его, когда он пристегивал шпагу; он слегка нахмурил бровь.

– Как, – удивился он, – королева уже встала?

– О, давно, ваше величество.

– Ей все еще нездоровится?

– Нет, ваше величество.

– И чего хочет от меня королева в столь ранний час?

– Ее величество не сказала.

Король съел легкий завтрак – бульон и немного вина – и зашел к Марии-Антуанетте.

Он застал ее нарядно одетую, красивую, бледную, величавую. Мария-Антуанетта встретила мужа холодной улыбкой, она сверкала на ее губах, словно зимнее солнце.

Король не заметил грусти, таящейся во взгляде и улыбке королевы. Он уже приготовился к тому, что Мария-Антуанетта будет противиться решению, принятому накануне.

«Опять какой-нибудь новый каприз», – подумал он и Нахмурился.

Королева с первых же слов укрепила в нем это подозрение.

– Ваше величество, – сказала она, – я долго думала о нашем вчерашнем разговоре.

– Ну вот! – воскликнул король.

– Прошу вас, отошлите всех, кроме ваших приближенных.

Король, ворча, приказал своим придворным удалиться. Из придворных дам королевы осталась только г-жа Кампан.

Тогда Мария-Антуанетта, сжав своими прекрасными руками руку мужа, спросила:

– Почему вы совсем одеты? Это плохо!

– Как – плохо? Почему?

– Разве я не просила вас зайти ко мне прежде, чем вы оденетесь? А вы пришли в камзоле и при шпаге. Я надеялась увидеть вас в халате.

Король взглянул на нее с удивлением.

Прихоть королевы пробудила в нем череду странных мыслей, совершенно новых и потому еще более невероятных.

Первое, что он почувствовал, было недоверие и тревога.

– Что с вами? – спросил он королеву. – Вы хотите снова отложить или нарушить наш вчерашний уговор?

– Нимало, ваше величество.

– Умоляю вас, перестаньте шутить! Дело слишком важное. Я должен, я хочу ехать в Париж; я более не могу от этого уклоняться: дом свой я оставляю в надежных руках; люди, которые будут меня сопровождать, назначены еще вчера вечером.

– Ваше величество, я вовсе не собираюсь вам мешать, однако..

– Подумайте, – сказал король, постепенно воодушевляясь и храбрясь, – подумайте, ведь известие о том, что я еду в Париж, уже, должно быть, дошло до парижан, они приготовились к встрече, они ждут меня, и если добрые чувства, которые, по слухам, вызвал мой предстоящий приезд, сменятся гибельной враждебностью… Подумайте, наконец…

– Но, ваше величество, я не спорю с вами, я покорялась еще вчера и не отступаюсь от своих слов сегодня.

– Тогда, сударыня, зачем эти околичности?

– Я говорю без всяких околичностей.

– Простите, но тогда к чему эти вопросы о моем платье, о моих планах?

– О платье я в самом деле говорила, – отвечала королева, силясь улыбнуться, но улыбка ее постепенно гасла, становилась все более печальной.

– Чем же вам не нравится мое платье?

– Я хотела бы, сударь, видеть вас без кафтана.

– Он не идет мне? Этот дивный шелковый кафтан лилового цвета? Но парижане привыкли меня в нем видеть; им нравился на мне этот цвет, с которым, впрочем, хорошо сочетается голубой пояс. Вы и сами частенько говорили мне об этом.

– Я ничего не имею против цвета вашего кафтана, ваше величество.

– Тогда в чем дело?

– В подкладке.

– Право, ваша улыбка так загадочна.., подкладка.., что за шутки!..

– Увы, я уже не шучу.

– Так! Теперь вы щупаете мой камзол, он вам тоже не по душе? Белая тафта с серебром, вы мне сами вышивали кайму, это один из моих любимых камзолов.

– Против камзола я также ничего не имею.

– Какая вы странная! Что же вас смущает: жабо, вышитая батистовая рубашка? Разве я не должен был одеться как можно тщательнее перед отъездом в славный город Париж?

Мария-Антуанетта горько улыбнулась; нижняя губа Австриячки, предмет стольких насмешек, надменно выпятилась, словно наполнившись всеми ядами гнева и ненависти.

– Нет, ваше величество, – сказала она, – я не корю вас за ваш красивый наряд, я говорю лишь о подкладке, о подкладке и только!

– Подкладке моей вышитой рубашки? Да объяснитесь же наконец.

– Ну что ж! Слушайте! Король, которого ненавидят, король, который становится помехой, готов броситься в самую гущу семисот тысяч парижан, упоенных победами и своей революцией; поэтому хотя король и не рыцарь старинных времен, ему не повредили бы добрые железные латы и шлем с забралом из доброй миланской стали; он должен быть неуязвим для пуль, стрел, камней, ножей.

– В сущности, вы правы, – задумчиво сказал Людовик XVI, – но, милая моя, я не Карл VIII, не Франциск I и даже не Генрих IV; нынешняя монархия беззащитна под покровом бархата и шелка, я пойду словно бы нагишом в моем шелковом кафтане, более того, на мне будет настоящая мишень, вот здесь, прямо на сердце – мои ордена.

Королева издала приглушенный стон.

– Ваше величество, – сказала она, – поговорим серьезно. Вы увидите, что вашей жене не до шуток.

Она сделала знак г-же Кампан, которая оставалась в глубине комнаты, и та достала из ящика комода какой-то продолговатый, широкий и плоский предмет в шелковом чехле.

– Ваше величество, – продолжала королева, – сердце короля принадлежит прежде всего Франции, это верно, но я свято верю, что оно принадлежит также его жене и детям. Я не хочу подставлять это сердце вражеским пулям. Я приняла свои меры, чтобы уберечь от опасности моего мужа, моего короля, отца моих детей.

С этими словами она вынула из шелкового чехла кольчугу из маленьких стальных колечек, сплетенных с таким чудесным искусством, что гибкая и упругая кольчуга казалась сшитой из арабского муара.

– Что это? – спросил король.

– Поглядите, ваше величество.

– По-моему, кольчуга.

– Она самая, ваше величество.

– Кольчуга, которая доходит до самой шеи.

– С маленьким воротничком, предназначенным, как видите, для того, чтобы прятаться под воротником кафтана или под галстуком.

Король взял кольчугу в руки и стал с любопытством разглядывать.

Королева обрадовалась этому благосклонному вниманию.

Ей казалось, король любовно считает каждое колечко в этой чудесной сети, которая струилась в его руках с податливостью шерстяного трико.

– Какая великолепная сталь! – восхитился он.

– Не правда ли, ваше величество?

– И дивная работа!

– Не правда ли?

– Право, я даже не знаю, как вам удалось раздобыть такое чудо?

– Я купила ее вчера вечером у одного человека, он давно предлагал мне ее на случай военного похода.

– Чудесно, чудесно! – повторял король, любуясь кольчугой с видом знатока.

– Она вполне сойдет за жилет от вашего портного, ваше величество.

– Вы полагаете?

– Примерьте.

Король не сказал ни слова; он сам снял свой лиловый кафтан.

Королева трепетала от радости; она помогла Людовику XVI снять ордена, а г-жа Кампан – камзол и рубашку.

Тем временем король сам отстегнул шпагу. Тот, кто посмотрел бы в это мгновение на королеву, увидел бы, как лицо ее засветилось торжеством. Это было высшее блаженство.

Король позволил снять с себя галстук, и нежные руки королевы надели ему на шею стальной воротник. Затем Мария-Антуанетта собственными руками застегнула кольчугу.

Она прекрасно облегала тело, прикрывала проймы, и была на подкладке из тонкой кожи, чтобы сталь не терлась о тело.

Кольчуга была длиннее кирасы и хорошо защищала тело. Под рубашкой и камзолом она была совершенно не заметна. Она не делала короля ни на йоту толще и нимало не стесняла движений.

– Вам удобно? – спрашивала Мария-Антуанетта у мужа.

– Поглядите, какое чудо, не правда ли? – говорила она г-же Кампан, которая застегивала последние пуговицы у короля на манжетах.

Госпожа Кампан радовалась так же простодушно, как и королева.

– Я спасла моего короля! – воскликнула Мария-Антуанетта. Попробуйте, положите-ка на стол эту невидимую кольчугу, попытайтесь разрезать ее ножом, пробить пулей, попытайтесь, попытайтесь!

– Гм! – промычал король с сомнением.

– Попытайтесь! – повторила она с воодушевлением.

– Я охотно сделаю это из любопытства, – сказал король.

– Можете не трудиться, это бесполезно, ваше величество.

– Как, вы не хотите, чтобы я доказал вам превосходное качество вашего чуда?

– Вот они, мужчины! Вы думаете, я поверила бы чужим равнодушным свидетельствам, когда речь идет о жизни моего супруга, о спасении Франции?

– Мне кажется, именно так вы и поступили, Антуанетта, вы поверили продавцу на слово.

Она с очаровательным упрямством покачала головой.

– Спросите у милейшей Кампан, чем мы с ней занимались сегодня утром.

– Чем же? Боже мой! – спросил заинтригованный король.

– Впрочем, что я говорю, не утром, а ночью. Мы, как две сумасшедшие, отослали всю прислугу и заперлись в ее спальне, которая находится в главной части дворца на отшибе, рядом с комнатами пажей; ведь пажи вчера вечером перебрались в Рамбуйе. Мы убедились, что никто нас не потревожит, прежде чем мы осуществим наш план.

– Боже мой! Вы меня не на шутку пугаете. Какие же намерения были у двух Юдифей?

– Юдифи до нас далеко, – сказала королева, – во всяком случае, по части шума. Хотя вообще сравнение чудесное. Кампан несла мешок, где лежала эта кольчуга, а я – длинный немецкий охотничий нож моего отца, верный клинок, убивший столько кабанов.

– Юдифь! Все-таки Юдифь! – воскликнул король со смехом.

– У Юдифи не было тяжелого пистолета, который я взяла у вас и приказала Веберу зарядить.

– Пистолет!

– Конечно! Надо было видеть, как ночью, дрожа от страха, пугаясь всякого шороха, прячась от посторонних взглядов, мы мчались по пустынным коридорам, как две голодные мыши; Кампан заперла три двери, завесила последнюю; мы надели кольчугу на манекен, на который надевают мои платья, прислонили его к стене, и я твердой рукой, клянусь вам, нанесла по кольчуге удар ножом; лезвие согнулось, нож выскочил у меня из рук и к нашему ужасу воткнулся в паркет.

– Дьявольщина! – бросил король.

– Подождите.

– Кольчуга осталась цела? – спросил Людовик XVI.

– Подождите, говорю вам. Кампан подняла нож и сказала: «Вы недостаточно сильны, сударыня, рука у вас, быть может, дрогнула, я крепче вас, вот увидите», Она схватила нож и нанесла по манекену, прислоненному к стене, такой ужасный удар, что мой бедный немецкий клинок обломился. Смотрите, вот два куска, ваше величество; из оставшейся части я хочу заказать для вас кинжал.

– Это невероятно! – сказал король. – А что же кольчуга?

– Царапина наверху и еще одна – пониже.

– Любопытно взглянуть.

– Вы увидите.

И королева принялась раздевать короля с чудесным проворством, чтобы он мог поскорее восхититься ее изобретательностью.

– Вот здесь слегка повреждено, мне кажется, – сказал король, указывая пальцем на маленькую вмятину длиной с дюйм.

– Это след пистолетной пули, ваше величество,.

– Как, вы стреляли из пистолета, вы сами?

– Вот сплющенная пуля, она еще черная. Ну как, теперь вы верите, что ваша жизнь в безопасности?

– Вы настоящий ангел-хранитель, – сказал король и начал медленно снимать кольчугу, чтобы получше рассмотреть царапину от ножа и след пули.

– Представьте себе, как я боялась, ваше величество, – сказала Мария-Антуанетта, – когда мне надо было стрелять из пистолета по латам. Дело даже не в ужасном шуме, которого я так боялась; но когда я стреляла в доспех, предназначенный, чтобы вас охранять, мне казалось, будто я стреляю в вас; я боялась увидеть зияющую дыру, и тогда мои труды, мои заботы, мои надежды пошли бы прахом.

– Дорогая жена, – сказал Людовик XVI, – сколько предусмотрительности!

И он положил кольчугу на стол.

– Так что же вы? Что вы делаете? – спросила королева.

Она взяла кольчугу и снова подала королю. Но он с улыбкой, полной благодарности и достоинства, сказал:

– Нет. Благодарю вас.

– Вы отказываетесь? – вскричала королева.

– Отказываюсь.

– Одумайтесь, ваше величество.

– Ваше величество! – взмолилась г-жа Кампан.

– Но это спасение; это жизнь!

– Возможно, – согласился король.

– Вы отвергаете помощь, которую посылает вам сам Господь!

– Довольно! – отрезал король.

– О! Вы отказываетесь! Отказываетесь!

– Да, отказываюсь.

– Но они убьют вас!

– Дорогая моя, когда в XVIII веке дворяне идут в поход, под пули, они надевают суконный кафтан, камзол и рубашку; когда они отправляются отстаивать свою честь в поединке на шпагах, они оставляют только рубашку. Я первый дворянин королевства, я не буду делать ни больше, ни меньше, чем мои друзья. Более того, там, где они надевают сукно, я один вправе носить шелк. Благодарю, дорогая жена, благодарю, моя славная королева, благодарю.

– Ах! – воскликнула королева в отчаянии и восхищении, – почему его не слышит армия?

Что до короля, он спокойно оделся, казалось, даже не понимая, какой героический поступок он совершил.

– Может ли погибнуть монархия, – прошептала королева, – которая сохраняет гордость в такие мгновенья!





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх