Глава 56.

СМЕРТЬ ЖОРЖА ДЕ ШАРНИ

То, что мы сейчас расскажем, уже рассказывали на сотню разных ладов, ибо это несомненно один из самых трогательных рассказов великой эпохи, начавшейся в 1789 и закончившейся в 1793 году, – эпохи, которую называют французской революцией.

Его будут рассказывать еще на сотню ладов, но мы заранее можем утверждать, что вряд ли кто-нибудь будет так же беспристрастен, как мы.

Но после того, как будут рассказаны все эти версии, включая нашу, можно будет рассказать еще столько же, ибо история никогда не полна. Каждый из ста тысяч очевидцев описывает события по-своему уже по той причине, что все они разные люди.

Но к чему эти рассказы, пусть даже самые правдивые? Разве политический урок когда-нибудь чему-нибудь научил политических деятелей?

Разве слезы, рассказы и кровь королей могут тягаться силой с простой каплей воды, которая точит камень?

Нет, королевы лили слезы, королям отрубали головы, но жестокий урок судьбы ничему не научил тех, кто пришел им на смену.

Преданные слуги проявляли чудеса храбрости, но это не спасало тех, кому судьба уготовила несчастье.

Увы! Мы видели, как королева чуть не споткнулась о мертвое тело одного из тех людей, которых короли, отступая, оставляют истекать кровью на дороге.

Через несколько часов после того, как королева вскрикнула от ужаса, она вместе с королем и детьми покинула Версаль, куда ей уже не суждено было вернуться. Вот что происходило в это время в мокром от дождя внутреннем дворике, начинавшем высыхать под резким осенним ветром.

Человек в черном склонился над покойником.

Человек в мундире охраны встал на колени по другую сторону мертвого тела.

Поодаль с застывшим взглядом и сжатыми кулаками стоял третий человек.

Покойник был молодым человеком лет двадцати двух или двадцати трех; казалось, через большие раны на голове и на груди из него вытекла вся кровь.

Его израненная грудь, ставшая мертвенно-бледной, казалось, еще вздымается, полная презрения к врагам и сознания своей обреченности.

Его приоткрытый рот, его запрокинутая голова, выражающая боль и гнев, приводили на память прекрасные слова древних римлян:

«И жизнь с долгим стоном устремляется в царство теней».

Человек в черном был Жильбер.

Человек на коленях был граф Оливье де Шарни.

Человек, стоявший поодаль, был Бийо.

Мертвое тело было телом барона Жоржа де Шарни. Жильбер, склонившись над покойным, смотрел на него тем пристальным взором, который продлевает жизнь умирающему и едва ли не возвращает к жизни умершего.

– Холодный, окоченелый! Он мертв, действительно мертв, – сказал он наконец.

Граф де Шарни издал хриплый стон и, сжав в объятиях бесчувственное тело, разразился такими душераздирающими рыданиями, что врач содрогнулся, а Бийо отошел в угол двора и уткнулся лицом в стену.

Меж тем граф вдруг поднял труп, прислонил его к стене и медленно отступил, не сводя с него глаз; он смотрел, не оживет ли его брат и не пойдет ли за ним.

Жильбер так и остался стоять на одном колене, подперев щеку рукой, задумчивый, устрашенный, неподвижный.

Не слыша рыданий графа, которые надрывали ему сердце, Бийо вышел из своего темного угла и подошел к Жильберу.

– Увы, увы, господин Жильбер, – сказал он, – вот что такое гражданская война; то, что вы предсказывали, сбывается; только это случилось быстрее, чем я думал и чем думали вы сами. Я видел, как эти негодяи резали бесчестных людей, теперь я вижу, как эти негодяи убивают честных людей. Я видел, как убивали Флесселя, видел, как убивали господина де Лоне, видел, как убивали Фулона, видел, как убивали Бертье; я весь дрожал и ненавидел убийц! И все же люди, которых там убивали, были мерзавцами. Именно тогда, господин Жильбер, вы предсказали мне, что придет день, когда начнут убивать честных людей. Нынче убили господина барона де Шарни, и я уже не дрожу, я плачу; теперь я уже не ненавижу других людей, я боюсь себя самого.

– Бийо! – прервал его Жильбер. Но Бийо не слушал и продолжал:

– Вот взяли и убили бедного юношу, господин Жильбер. Он был солдат, он сражался; он никого не убивал, а его убили.

Бийо испустил вздох, который, казалось, шел из самых глубин его существа.

– Ах, – сказал он, – я знал этого несчастного ребенком, я видел, как он едет из Бурсона в Виллер-Котре на своей серой лошадке и развозит хлеб, который его матушка посылает беднякам. Это был прелестный мальчик, с румяными щеками, с большими синими глазами; он все время смеялся. Как странно: вот я гляжу на этот распростертый на земле окровавленный, изуродованный труп, а вижу улыбающегося мальчика, который держит в одной руке корзинку, а в другой – кошелек. Ах, господин Жильбер, право, с меня довольно, я не хочу больше видеть смерть, а вы ведь предсказали, что дело идет к тому, что и вы – вы тоже умрете, и тогда…

Жильбер мягко покачал головой.

– Успокойся, Бийо, – сказал он, – мой час еще не пробил.

– Ладно; зато мой уже пробил, доктор. Там у меня урожай гниет на корню; земля не вспахана; там у меня любимая семья, которую я люблю еще вдесятеро больше, когда гляжу на это мертвое тело, которое оплакивают его родные.

– Что вы хотите этим сказать, дорогой Бийо? Вы думаете меня разжалобить?

– О, нет, – простодушно ответил Бийо, – но мне горько, вот я и жалуюсь, а поскольку жалобы ни к чему не ведут, я надеюсь помочь себе и облегчить свои страдания как могу.

– То есть?..

– То есть я хочу вернуться на ферму, господин Жильбер.

– Ты опять, Бийо?

– Ах, господин Жильбер, видите ли, я слышу голос, который зовет меня туда.

– Берегитесь, Бийо, этот голос призывает вас дезертировать.

– Я же не солдат, чтобы дезертировать, господин Жильбер.

– То, что вы собираетесь совершить, будет еще худшим дезертирством, чем дезертирство солдата.

– Объясните мне, почему?

– Как! Вы пришли в Париж, чтобы разрушать, а сами удираете, как только здание начало разваливаться?

– Я так поступаю, чтобы не раздавить моих друзей.

– Вернее, чтобы вас самого не задавило.

– Хм, хм! Не грех и о себе подумать.

– Ах, вот как вы считаете! Можно подумать, что камни не падают вниз! Можно подумать, что когда они падают, они не могут проломить голову даже тем, кто от страха успел отбежать довольно далеко!

– Но вы же прекрасно знаете, что я не трус, господин Жильбер.

– Тогда оставайтесь, вы нужны мне здесь.

– А моему семейству я нужен там.

– Бийо, Бийо, я думал, что сумел вам растолковать, что для человека, который любит родину, семьи не существует.

– Хотел бы я знать, смогли бы вы повторить эти слова, если бы ваш сын Себастьен лежал сейчас на месте этого молодого человека? – И он указал на убитого.

– Бийо, – твердо ответил Жильбер, – придет день, когда я буду лежать перед моим сыном Себастьеном, как сейчас это мертвое тело лежит передо мной.

– Тем хуже для него, если в этот день он будет таким же бесчувственным, как вы.

– Надеюсь, он будет лучше меня и будет еще более стойким, если я подам ему пример стойкости.

– Значит, вы хотите, чтобы ребенок смотрел, как льется кровь; чтобы он с малых лет привыкал к пожарам, виселицам, мятежам, ночным нападениям; чтобы он видел, как оскорбляют королев и угрожают королям; и вы хотите, чтобы после всего этого, став твердым как кремень и холодным как сталь, он любил и уважал вас?

– Нет, я не хочу, чтобы он все это видел, Бийо; вот почему я отослал его в Виллер-Котре, правда, сегодня я об этом почти жалею.

– Как, вы об этом жалеете?

– Да.

– Почему именно сегодня?

– Потому что сегодня он увидел бы, что басня про Льва и Крысу не просто сказка, он увидел бы, что так бывает и в жизни.

– Что вы хотите этим сказать, господин Жильбер?

– Я говорю, что он увидел бы, как случай привел бедного фермера, храброго и честного человека, не умеющего ни читать ни писать, в Париж. Этот человек и помыслить не мог, что жизнь его может иметь какое-либо влияние на судьбы людей, вознесенных так высоко, что он едва отваживался поднять на них глаза. Так вот, мой сын увидел бы, как этот человек, который однажды уже хотел покинуть Париж и сейчас снова рвется убежать отсюда, помог спасти короля, королеву и королевских детей.

Бийо удивленно смотрел на доктора:

– Что вы хотите сказать, господин Жильбер?

– Что я хочу сказать, олух царя небесного? Сейчас объясню: я хочу сказать, что вы проснулись при первых же звуках отдаленной бури, поняли, что буря эта готова обрушиться на Версаль, побежали к Лафайету и разбудили этого господина, спавшего крепким сном.

– Проклятье! Еще бы ему не спать: он двенадцать часов не слезал с коня; он целые сутки не спал.

– Что вы проводили его в замок, – продолжал Жильбер, – и толкнули в гущу убийц с криком: «Назад, мерзавцы, пришел мститель!»

– А ведь и правда, – сказал Бийо, – я все это сделал.

– Вот видишь, Бийо, ты сделал очень много, мой друг; ты не мог спасти этого юношу, но зато ты, быть может, не дал убить короля, королеву и их детей! Неблагодарный, ты хочешь оставить службу родине как раз тогда, когда родина тебя вознаграждает.

– Но кто будет знать о том, что я сделал, раз даже я сам об этом не подозревал?

– Ты и я, Бийо; разве этого мало? Бийо секунду подумал; потом протянул свою загрубелую руку доктору:

– Да, вы правы, господин Жильбер. Но вы же знаете, что человек слабое, себялюбивое, непостоянное создание; один вы, господин Жильбер, сильны, великодушны и постоянны. Что вас таким сделало?

– Несчастье, – ответил Жильбер с улыбкой, в которой было больше горечи, чем в самых горючих слезах.

– Странно, – сказал Бийо, – я думал, несчастье озлобляет людей.

– Оно озлобляет только слабых людей.

– А если несчастье сделает злым меня?

– Быть может, ты станешь несчастным, но ты никогда не станешь злым, Бийо.

– Вы уверены?

– Я ручаюсь за тебя.

– Тогда… – сказал Бийо со вздохом.

– Тогда? – переспросил Жильбер.

– Тогда я остаюсь; но я знаю, что еще не раз испытаю приступ слабости.

– Я всякий раз буду рядом, чтобы поддержать тебя.

– Значит, так тому и быть, – вздохнул фермер. Потом, бросив последний взгляд на тело барона де Шарни, которое слуги укладывали на носилки, он произнес:

– И все же маленький Жорж де Шарни был так хорош, когда скакал на своей серой лошадке, с корзинкой в одной руке и кошельком – в другой!





 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх