Глава 5.

ФЕРМЕР-ФИЛОСОФ

Питу мчался так, словно за ним гналось целое полчище чертей, и вмиг выбежал из города.

Обогнув угол кладбища, он едва не уткнулся носом в круп коня.

– О Боже! – произнес нежный голосок, хорошо знакомый Питу. – Куда вы так спешите, господин Анж! Вы такой страх на нас навели, что Малыш чуть не закусил удила.

– Ах, мадмуазель Катрин, – воскликнул Питу, отвечая не столько девушке, сколько собственным мыслям, – ах, мадмуазель Катрин, какое несчастье, Господи, какое несчастье!

– Иисусе! Вы меня пугаете, – сказала девушка, останавливая коня посреди дороги. – Что такое стряслось, господин Анж?

– Стряслось то, мадмуазель Катрин, – отвечал Питу, словно жалуясь на величайшую несправедливость, – что я не буду аббатом.

Однако мадмуазель Бийо встретила эту весть вовсе не так, как ожидал Питу; она покатилась со смеху.

– Вы не будете аббатом? – переспросила она.

– Нет, – отвечал Питу горестно, – выходит, что невозможно.

– Что ж! Значит, вы будете солдатом.

– Солдатом?

– Конечно. Стоит ли огорчаться из-за такого пустяка? Я-то уж было подумала, что у вас умерла тетушка.

– Ax! – сказал Питу с чувством. – Для меня она все равно что умерла: она выгнала меня из дому.

– Простите, – сказала Бийотова дочка с хохотом, – значит, вы даже не можете ее оплакать – а это бы вас так утешило.

И Катрин расхохоталась еще громче, снова изумив Питу.

– Но разве вы не слышали: она выгнала меня из дому! – воскликнул бывший школяр в отчаянии.

– И что с того! Тем лучше, – отвечала Катрин.

– Хорошо вам смеяться, мадмуазель Бийо; у вас, должно быть, очень веселый нрав, если чужие беды вас совсем не трогают.

– А кто вам сказал, что я вас не пожалею, господин Анж, если с вами приключится настоящая беда?

– Вы меня пожалеете, если со мной приключится настоящая беда? Но разве вы не знаете, что мне не на что жить?

– А я вам опять скажу: тем лучше.

– Но что же я буду есть? – спросил Питу. – Ведь должен человек что-то есть, а я и так всегда голоден.

– Выходит, вы не хотите работать, господин Анж?

– Работать? А кем? Господин Фортье и тетушка Анжелика тысячу раз твердили мне, что я ни на что не годен. О, если бы меня отдали в учение к плотнику или каретнику, вместо того, чтобы готовить меня в аббаты! Решительно, мадмуазель Катрин, решительно надо мной тяготеет проклятие!

И Питу в отчаянии всплеснул руками.

– Увы! – сочувственно сказала девушка, знавшая, как и все в округе, горестную историю Питу, – вы во многом правы, дорогой господин Анж, но… Отчего бы вам не сделать одну вещь?

– Какую? – воскликнул Питу, готовый уцепиться за совет мадмуазель Бийо, как утопающий за соломинку, – какую, скажите?

– У вас, кажется, есть покровитель?

– Да, господин доктор Жильбер.

– Вы, должно быть, дружили с его сыном, который тоже учился у аббата Фортье?

– Еще бы! Больше того, я несколько раз спасал его от взбучки.

– Так отчего бы вам не обратиться к его отцу? Он вас не оставит.

– Вот беда-то! Я бы непременно к нему обратился, если бы знал, где его искать; но, быть может, это известно вашему отцу, мадмуазель Бийо: он ведь арендует свою ферму у доктора Жильбера.

– Я знаю, что он наказал отцу пересылать одну часть арендной платы в Америку, а другую вносить на его счет одному парижскому нотариусу.

– Ох! – вздохнул Питу. – Америка – это так далеко.

– Неужели вы поедете в Америку? – спросила девушка, почти испуганная решимостью Питу.

– Я, мадмуазель Катрин? Что вы! Ни за что! Нет. Если бы мне было, где жить и что есть, я прекрасно чувствовал бы себя во Франции.

– Прекрасно! – повторила мадмуазель Бийо.

Анж потупился. Девушка замолчала. Молчание продлилось несколько минут.

Питу погрузился в мечтания, которые сильно удивили бы такого логичного человека, как аббат Фортье.

Поначалу смутные, мечтания эти внезапно засияли ярким светом, а затем затянулись некоей дымкой, из-под которой продолжали сверкать искры, чье происхождение таинственно, а источник неизвестен.

Меж тем Малыш тронулся С места, а Питу двинулся вперед рядом с Малышом, придерживая одной рукой корзины. Что до мадмуазель Катрин, погрузившейся в мечтания не менее глубокие, чем грезы Питу, она опустила поводья, не боясь, что скакун понесет. Тем более, что чудовища в окрестностях не водились, а Малыш мало напоминал коней Ипполита.

Наконец конь остановился, а вместе с ним машинально остановился и Питу. Перед ними были ворота фермы.

– Гляди-ка, к нам пришел Питу! – воскликнул мужчина могучего телосложения, горделиво восседавший верхом на коне, который в эту самую минуту пил воду из лужи.

– О Боже! Да, господин Бийо, это я самый и есть!

– У бедняги Питу новое горе! – сказала Катрин и спрыгнула с лошади, нимало не заботясь о том, что юбка ее, взмыв кверху, явила всему миру ее подвязки, – тетка выгнала его из дома.

– Чем же он так не угодил старой ханже?

– Пожалуй, тем, что я не силен в греческом, – отвечал Питу.

Этот фат еще хвастался! Ему следовало сказать: в латыни.

– Не силен в греческом, – сказал широкоплечий мужчина, – а на что тебе сдался этот греческий?

– Чтобы толковать Феокрита и читать «Илиаду».

– А какой тебе прок толковать Феокрита и читать «Илиаду»?

– Тогда я смогу стать аббатом.

– Ерунда! – сказал господин Бийо. – Разве я знаю греческий? Разве я знаю латынь? Разве я знаю французский? Разве я умею читать? И разве все это мешает мне сеять, жать и убирать хлеб в амбар?

– Да, но вы, господин Бийо, вы же не аббат, вы земледелец, agricola, как говорит Вергилий. О fortunatos nimium9.

– И что же, по-твоему, земледелец, у которого имеются 60 арпанов земли под солнцем и тысяча-другая луидоров в тени, хуже долгополого? Отвечай немедленно, скверный служка!

– Мне всегда говорили, что быть аббатом – это самое лучшее, что есть на свете; правда, – добавил Питу, улыбнувшись самым пленительным образом, – я не всегда слушал то, что мне говорили.

– Ну и молодец, что поступал так, экий ты чудак! Видишь, я тоже могу говорить стихами, коли захочу. Мне сдается, из тебя может выйти кое-что получше, чем аббат, и тебе крупно повезло, что ты не станешь заниматься этим ремеслом, особенно по нынешним временам. Знаешь, я фермер, я разбираюсь в погоде, а нынче погода для аббатов скверная.

– Неужели? – спросил Питу.

– Да, скоро грянет гром, – отвечал фермер. – Ты уж мне поверь. Малый ты честный, образованный…

Питу поклонился, очень гордый тем, что впервые в жизни заслужил титул образованного.

– Значит, ты можешь зарабатывать на жизнь, и не став аббатом.

Мадмуазель Бийо, вынимая из корзины цыплят и голубей, с интересом прислушивалась к беседе Питу с ее отцом.

– Зарабатывать на жизнь – но это, должно быть, очень трудно, – сказал Питу.

– Что ты умеешь делать?

– Я-то? Я умею ловить птиц на ветку, намазанную клеем, и расставлять силки. Еще я неплохо Подражаю пению птиц, правда, мадмуазель Катрин?

– О, еще как правда, он распевает, точно зяблик.

– Да, но все это не профессия, – сказал папаша Бийо.

– А я о чем говорю, черт подери?

– Ты ругаешься, это уже недурно.

– Как, неужели я выругался? – воскликнул Питу. – Простите меня великодушно, господин Бийо.

– О, ничего страшного, со мной это тоже случается, – отвечал фермер. – Эй, дьявол тебя задери, будешь ты стоять спокойно! – крикнул он своему коню, – этих чертовых першеронов хлебом не корми, только дай погарцевать да поржать. Но вернемся к тебе, – продолжал он, вновь обращаясь к Питу, – скажи, ты ленив?

– Не знаю; я занимался только латынью и греческим, и…

– И что?

– Честно говоря, я знаю их довольно скверно.

– Тем лучше, – сказал Бийо, – это доказывает, что ты не так глуп, как я думал.

Питу раскрыл глаза так широко, что они едва не выскочили из орбит: первый раз в жизни он слышал такие речи, решительно противоположные всему, что ему доводилось слышать прежде.

– Я тебя спрашиваю про другую лень; скажи, боишься ли ты усталости?

– О, усталость, это другое дело; нет, я могу пройти хоть десять миль и вовсе не устать!

– Ладно, это уже кое-что, – отвечал Бийо, – если ты похудеешь еще на несколько ливров, то сможешь стать рассыльным.

– Похудею? – сказал Питу, взглянув на свои длинные костлявые руки и длинные ноги, похожие на жерди. – Сдается мне, господин Бийо, что я и так уже достаточно худ.

– По правде говоря, – сказал фермер, покатившись со смеху, – ты настоящий клад.

Питу впервые слышал столь высокую оценку своей скромной персоны. Чем дольше он говорил с папашей Бийо, тем сильнее удивлялся.

– Послушай, ты никак не возьмешь в толк, про какую лень я говорю, – сказал фермер. – Я спрашиваю, ленишься ли ты, когда тебе задают работу?

– Не знаю; я ведь никогда не трудился. Катрин рассмеялась, но папаша Бийо на этот раз остался серьезен.

– Подлые священники! – воскликнул он, погрозив могучим кулаком в сторону города. – Вот плоды их воспитания – никчемные бездельники. Какую пользу, спрашиваю я вас, может принести своим братьям вот этот малый?

– О, очень небольшую, я это прекрасно понимаю, – отвечал Питу. – К счастью, у меня нет братьев.

– Под братьями, – возразил Бийо, – я разумею всех людей на земле. Или, может быть, ты хочешь сказать, что люди друг другу не братья?

– Нет, конечно, не хочу; да об этом и в Евангелии говорится.

– Все люди братья и равны меж собой, – продолжал фермер.

– Э нет, это дело другое, – сказал Питу, – если бы мы с аббатом Фортье были равны, он не стал бы так часто охаживать меня плеткой и линейкой, а если бы мы были равны с моей теткой, она не выгнала бы меня из дому.

– А я тебе говорю, что все люди равны, – настаивал фермер, – и скоро мы докажем это тиранам.

– Tyrannis! – воскликнул Питу.

– А покамест, чтобы доказать это, я беру тебя к себе.

– Вы берете меня к себе, дорогой господин Бийо; вы, должно быть, хотите посмеяться, если говорите такое?

– Вовсе нет. Послушай, сколько тебе нужно, чтобы не умереть с голоду?

– Ну, примерно три ливра хлеба в день.

– А кроме хлеба?

– Немного масла и сыра.

– Отлично, – сказал фермер, – я вижу, прокормить тебя не трудно. Вот мы тебя и прокормим.

– Господин Питу, – вмещалась Катрин, – разве вы больше ничего не хотели узнать у моего отца?

– Я, мадмуазель? Ах, Боже мой, нет.

– В таком случае зачем же вы сюда пришли?

– Затем, что сюда шли вы.

– Ах вот как? Очень мило с вашей стороны, но я не слишком доверяю комплиментам. Вы пришли, господин Питу, чтобы справиться у моего отца о вашем покровителе.

– Ах, да, правда, – сказал Питу. – Подумать только, я про это совсем забыл.

– Ты хотел узнать что-то о достойнейшем господине Жильбере? – спросил фермер, причем в голосе его зазвучало беспредельное почтение.

– Именно так, – отвечал Питу, – но теперь мне это без надобности; раз господин Бийо берет меня к себе, я могу спокойно дождаться возвращения господина Жильбера из Америки.

– В таком случае, мой друг, долго тебе ждать не придется, ибо он уже вернулся.

–Неужели? – воскликнул Питу. – Когда же это?

– Точно не знаю; но неделю назад он был в Гавре, потому что сегодня утром я получил в Виллер-Котре пакет, который он отправил мне по приезде; вот, глядите.

– А почему вы знаете, отец, что пакет от него?

– Черт подери! Потому, что в пакете лежит письмо.

– Простите, отец, – улыбнулась Катрин, – но я думала, что вы не умеете читать. Вы ведь везде хвастаете, что не знаете грамоте.

– Что да, то да, хвастаю! Я желаю, чтобы обо мне могли сказать: «Папаша Бийо никому ничего не должен, даже школьному учителю; он сам составил свое состояние». Вот чего я желаю. Так что письмо прочел не я, а сержант жандармерии, которого я встретил на обратном пути.

– И что там говорится, отец? Господин Жильбер по-прежнему доволен нами?

– Суди сама.

И фермер, вытащив из кожаной папки письмо, подал его дочери.

Катрин прочла:


«Дорогой мой господин Бийо!

Я возвратился из Америки, где видел народ, более богатый, великий и счастливый, чем наш. Все дело в том, что он свободен, а мы нет. Но и мы также движемся к новой эре, и каждый должен трудиться, дабы приблизить день, когда над нашей землей воссияет свет. Я знаю ваши убеждения, дорогой господин Бийо, знаю, как уважают вас соседи-фермеры и все работники и земледельцы, которыми вы командуете не по-королевски, а по-отечески. Внушайте им принципы самоотвержения и братской любви, которые вы, как я мог убедиться, исповедуете сами. Философия всеобъемлюща, все люди должны узреть при свете ее факела свои права и обязанности. Посылаю вам книжечку, где исчислены все эти обязанности и права. Ее автор – я, хотя мое имя не выставлено на обложке. Распространяйте содержащиеся в ней идеи – идеи всеобщего равенства; устройте так, чтобы долгими зимними вечерами кто-нибудь читал ее вслух вашим работникам. Чтение – пища для ума, как хлеб – пища для тела.

Скоро я навещу вас и расскажу о новом способе аренды, распространенном в Америке. Он состоит в том, чтобы делить урожай между фермером и землевладельцем. По моему мнению, такой способ близок к обычаям первобытных времен, а главное, угоден Богу.

С братским приветом Оноре Жильбер, гражданин Филадельфии».


– Ну и ну! – проговорил Питу. – Вот уж письмо так письмо.

– Не правда ли? – переспросил Бийо.

– Да, дорогой отец, – сказала Катрин, – но я сомневаюсь, что жандармский лейтенант был того же мнения.

– Отчего это?

– Оттого, что письмо доктора Жильбера может, по-моему, повредить не только ему самому, но и вам.

– Ладно, – сказал Бийо, – что с тобой толковать, ты известная трусиха. Как бы там ни было, вот брошюра, а вот и дело для тебя, Питу. По вечерам ты будешь читать ее нам.

– А днем?

– А днем будешь пасти овец и коров. Вот тебе брошюра.

И фермер достал из седельной кобуры одну из тех брошюрок в красной обложке, какие во множестве публиковались в то время с разрешения властей либо без оного.

В последнем случае, правда, автор рисковал отправиться на галеры.

– Прочти-ка мне название, Питу, чтобы я по крайней мере знал, о чем тут речь. Остальное ты прочтешь мне позже.

Питу взглянул на первую страницу и прочел слова, с тех пор сделавшиеся от частого употребления весьма зыбкими и неопределенными, но в то время находившие искренний отклик во всех сердцах: «О независимости человека и свободе наций».

– Что ты на это скажешь, Питу? – спросил фермер.

– Скажу, господин Бийо, что мне сдается: независимость и свобода – это одно и то же; господин Фортье выгнал бы моего покровителя из класса за плеоназм.

– Плеоназм это или нет, но эту книгу написал настоящий мужчина, – сказал фермер.

– И все-таки, отец, – сказала Катрин, повинуясь безошибочному женскому чутью, – спрячьте ее, умоляю вас! Из-за нее с вами может стрястись беда. Я, например, дрожу при одном только ее виде.

– Отчего же это она повредит мне, если не повредила автору?

– А откуда вы знаете, что она ему не повредила? Письмо написано неделю назад и пришло только сегодня, хотя вообще письма из Гавра доходят к нам гораздо быстрее. А я тоже получила сегодня утром письмо.

– От кого это?

– От Себастьена Жильбера, который тоже вспомнил о нас; он многое поручил мне передать своему молочному брату Питу; у меня это совсем вылетело из головы.

– И что же он пишет?

– А вот что: его отец уже три дня как должен был приехать в Париж, но так до сих пор там не появился.

– Мадмуазель права; мне тоже не нравится это опоздание, – сказал Питу.

– Замолчи, заячья душа, и ступай читать трактат доктора; тогда ты станешь не только ученым, но еще и мужчиной! – воскликнул фермер.

Так разговаривали французы в ту пору, ибо стояли на пороге десятилетия, когда французская нация принялась подражать греческой и римской истории со всеми ее составляющими: самоотвержением, проскрипциями, победами и рабством.

Питу взял книгу с величайшим почтением, чем окончательно покорил сердце фермера.

– А теперь скажи-ка, – спросил тот у Питу, – ты обедал?

– Нет, сударь, – отвечал Питу, сохраняя тот полублагоговейный, полугероический вид, какой принял, получив книгу.

– Он как раз собирался пообедать, когда его выгнали из дому, – сказала девушка.

– Ну что ж! – сказал Бийо. – Ступай к мамаше Бийо и скажи, чтобы она покормила тебя тем, что едят у нас на ферме, а завтра приступишь к работе.

Питу бросил на господина Бийо благодарный взгляд и в сопровождении Катрин отправился на кухню, где единовластно правила госпожа Бийо.


Примечания:



9.

О чересчур счастливый (лат.)





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх