14 декабря

Придворный историк Н. К. Шильдер писал: «25 июня 1796 года великая княгиня Мария Федоровна в Царском Селе родила сына. Туда немедленно прибыла царствующая императрица Екатерина II, чтобы увидеть своего внука».

Как явствует из записок придворной дамы Шарлотты Ливен, августейшая бабушка была поражена богатырским видом и красотой младенца, которого тут же благословила.

Как и подобало члену царской фамилии, о его рождении оповестили орудийными залпами. Зазвонили величественные колокола православных соборов и монастырей, церквей и костелов. В царском дворце был устроен торжественный обед, на котором присутствовали 64 наиболее высокопоставленных лица империи. Трапеза изумила всех: подавались самые изысканные блюда на новом фарфоровом сервизе, специально изготовленном в Мейсене. На нежно-розовой фарфоровой поверхности золотом были изящно выписаны вензеля императрицы.

А в соседних царских покоях стоял крик новорожденного Николая. Капризная Екатерина II любила и баловала своего внука. Как и можно было ожидать от гордой бабушки, она писала в своем дневнике: «Голос его басовитый и звучит удивительно. Ростом один аршин, а его руки немного меньше моих. Впервые в жизни вижу такого рыцаря».

Этот «рыцарь» по стечению обстоятельств опередит брата Константина, вопреки закону о престолонаследии займет царский трон. День его восшествия на престол декабристы избрали днем восстания. Так день 14 декабря 1825 года вошел не только в летопись царствований на русском троне, но и в летопись мировых революций и антиправительственных выступлений и восстаний. Николай I вошел в историю как палач своего народа.

Но возвратимся назад, в то далекое время 1796 года, когда гордой и абсолютной властительницей России была Екатерина П. Сколь тяжелым и, казалось, вечным был твердый кулак этой толстоватой немки! Вокруг нее толпились угодники, льстецы, придворные интриганы, лжецы с заискивающими взглядами и согнутыми спинами, бывшие и преуспевающие фавориты, делившие власть, имущество, обширные земли, несметные богатства и человеческие души. «Просвещенная» Екатерина нежилась в благоухании ласкательных прозвищ и эпитетов. Они щедро связывали ее с одухотворенностью, интеллектуализмом, книгами и прогрессом. Но достаточно чуть глубже заглянуть в ее эпоху, как перед нашим возмущенным взором предстанет мученический образ Радищева. С сомкнутыми устами и скованными руками, он — первая жертва «просвещенной» императрицы…

Но в 1796 году, когда родился третий внук Екатерины II, берется за перо сам великий писатель и поэт русской земли, непревзойденный Гавриил Державин и слагает в его честь большую оду. И спустя 29 лет она, увы, написанная по высочайшему повелению, воспринимается уже как некое пророчество.

Будущий русский император рос и жил довольно скучно. Можно даже сказать, был малозаметным среди обитателей царского дворца. Никто не мог предполагать, что этот вспыльчивый и крикливый царский отпрыск, обожавший военщину, эполеты и парады, впоследствии станет императором.

Увы, этот вздорный и злобный недоросль стал русским императором! Его царствование началось с крови. А с его смертью завершилась 30-летняя полоса тяжелого рабства русского народа.

Стоит бросить беглый взгляд на годы жизни Николая I, предшествовавшие восшествию его на престол. Этот взгляд необходим, чтобы лучше уяснить, как народилась эта жестокая и деспотичная власть. Наконец, понять, откуда шло это его презрение к просвещению, эта ненависть к приобщению, более того, жажде культуры и просвещения.

Придворный летописец Шильдер почти с благоговением писал биографии будущих императоров Александра I и Николая I. Его многочисленные книги испещрены и заполнены сентиментальными царскими письмами и умильными воспоминаниями. В своих многотомных описаниях царей он оставил удивительное собрание дифирамбов в прославление царского двора. Однако и он сообщает некоторые нелестные детали детства Николая I.

Существовавшая тогда система воспитания отличалась своей суровостью, и телесные наказания при этом играли большую роль. Однако и такими мерами напрасно пытались обуздать и исправить склонность к взрывной вспыльчивости и упрямство характера Николая Павловича, пишет Шильдер. Применяемые в детстве педагогические методы принесли и другие печальные результаты: они, без сомнения, повлияли на мировоззрение будущего венценосца, который впоследствии применил те же суровые методы в деле воспитания подрастающего поколения. В общем, император Николай I сам откровенно признавался, что он и его брат получили недостаточное образование.

Николай рос под присмотром целой свиты учителей, воспитателей, гувернеров и князей. Шильдер называл это «воспитательным хаосом». Но все эти люди вели подробнейшие дневники, официальные записи в классной тетради, где каждый день давались отчеты об успехах и поведении царских детей. Удивительно, в тех записях и дневниках отсутствуют какие бы то ни было похвалы. В них лишь объективные оценки царских особ. Воспитатели показывали свои записи императору и императрице, и они по ним могли следить за развитием великих князей.

Вот что, например, можно прочесть там: «Во все свои поступки он вносит весьма много жестокости или все свои игры почти всегда завершает тем, что причиняет боль самому себе или другим».

Наступила аракчеевщина. Солдат, проявивший чудеса храбрости в войне против нашествия Наполеона, был принужден сумасбродством Аракчеева отбивать шаг и выделывать немыслимые экзерсисы. Сошлемся на записки генерала И. Ф. Паскевича о том времени.

«Я насаждал строжайшую дисциплину, — писал он, — но не допускал трюкачества с носками и коленями солдат. Но что могли поделать мы, дивизионные генералы, когда фельдмаршал[10], например, припадал к земле, чтобы проверить, насколько выровнены носки в строю гренадеров?»

Муштру и показные парады в армии резко осуждал и Д. В. Давыдов — знаменитый герой-партизан Отечественной войны 1812 года.

«Для лиц, которые одарены возвышенными взглядами, любовью к просвещению, истинным пониманием, — писал он, — военная профессия состоит лишь в непосильном педантизме, убивающем любую умственную деятельность, в сплошной муштре. Совершенное владение амуницией, правилами действий пальцами… и приемами применения оружия, которыми занимаются все наши фронтовые генералы и офицеры, служит для них источниками глубочайшего поэтического наслаждения. Именно поэтому ряды армии постепенно заполняются лишь грубыми невеждами, которые с радостью посвящают свою жизнь мелкой зубрежке уставов. Ибо только знание их дает полное право командовать различными подразделениями войск. Но, боже милостивый, как много стало генералов и офицеров, у которых начисто убито стремление к образованию!»

В царствование Александра I Николай занимал пост генерал-инспектора инженерных войск. Восемь лет Николай терпел немало унижений, снося насмешливые взгляды блистательных, надменных и хорошо знающих свое дело генералов из самой высокой элиты. Николай чувствовал некое пренебрежение и даже презрение со стороны сановной знати, когда он заседал в Государственном совете, куда по обычаю назначали великих князей.



Александр I не только держал в тени своего младшего брата. Он не делился с Николаем ни одной государственной тайной, не знакомил ни с одним сколь-нибудь важным документом или специальным докладом. О существовании тайных обществ декабристов, например, Александр знал давно. Но он ни разу не поделился об этом ни с одним членом царской семьи.

По настоянию Аракчеева 17 июля 1825 года император принял в Каменноостровском дворце унтер-офицера И. В. Шервуда. Эта встреча подробно описана многими историческими лицами. Она зафиксирована не только в мемуарах, но и в официальных документах. Историки считают ее первым серьезным сигналом императору, что в некоторых полках 1-й и 2-й армий существовал «заговор против спокойствия России и лично против императора Александра».

Встреча (назовем его полным именем) Ивана Васильевича Шервуда с императором была не только актом предательства декабристов и слежки секретных агентов за Тайным обществом. Эта встреча свидетельствует об отвращении и открытом презрении самого Александра I к собственным агентам. Более того, он предоставил Аракчееву, графу И. О. Витту и другим высшим чиновникам и сановникам возможность и право самим заниматься и следить за деятельностью тайных обществ. Но при этом он отказался отдать распоряжение об аресте или преследовании его членов[11].

В архивах хранятся рапорты графа Витта. И снова встречаем необъяснимое поручение Александра I использовать секретных агентов графа Витта лишь для слежки и наблюдения за губерниями Киева, Одессы, Подолии. «Его Величество, — говорится в одном из официальных документов, — соблаговолил решить использовать агентов, которые известны лишь ему. По всем вопросам, относящимся к этому делу, докладывать единственно Его Величеству, и все решения надлежит получать единственно лично от государя императора».

О тайных обществах Александр I впервые узнал еще в 1819 году. Целых шесть лет он знал имена некоторых заговорщиков. И ни одного приказа об аресте, ни одного замечания, кроме приведенного выше разговора с Сергеем Волконским[12].

Николай, брат императора, не занимается политикой. Его более всего занимает барабанная дробь, забавляют военные парады, упражнения. В большой политике, в сложной внутренней обстановке он не только не смыслит, но и не осведомлен об этом.

Унтер-офицер Шервуд узнал о тайных обществах декабристов от прапорщика Нежинского конноегерского полка Ф. Ф. Вадковского, которого перевели в армию в наказание за «дерзкие разговоры». Вадковский неосторожно, по неопытности рассказал доносчику о существовании Тайного общества, показал Шервуду свою скрипку, утверждая, что в ней находится список с именами членов общества.

Глаза Шервуда лихорадочно заблестели. Вот как можно сделать карьеру, обрести богатство. Вот как можно, наконец, получить титул от милостивого государя императора!

Граф Аракчеев принял доносчика. Еще одна нить заговора в его руках. Он садится и пишет письмо Александру I:

«Батюшка Ваше Величество, всеподданнейше доношу Вашему императорскому Величеству, что унтер-офицер Шервуд объявил мне, что он имеет донести Вашему Величеству касающееся до армии будто бы о каком-то заговоре, которое он не намерен никому более открыть, как лично Вашему Величеству. Вашего императорского Величества верноподданный граф Аракчеев».

Александр I полагал, что Шервуд является агентом тайной полиции графа Витта. О самом графе в Петербурге ходили разные слухи. Лично великий князь Константин, брат императора, предупреждал Александра: «Витт — это такой негодяй, которого свет еще не производил!»

Ходили слухи, что несколько миллионов рублей из государственной казны осели в бездонных карманах графа. Чтобы оправдаться в глазах общества, он использовал любой повод оказать личную услугу императору, только бы забыли и простили его финансовые махинации. Он стал искать связей с Тайным обществом декабристов, чтобы вступить в его члены. Начиная эту двойную игру, граф Витт рассчитывал приобрести доверие как декабристов, так и императора.

…Император обедал во дворце. Лакей приблизился к столу и на серебряном подносе подал карточку с именами Шервуда и генерал-майора Клейнмихеля. Александр I взглянул и спокойно приказал:

— Пусть подождут.

Придворные наблюдали, как он вяло разговаривал с приближенными. Затем встал. Поклонился и вышел в приемную. Там кивнул головой генералу и, не взглянув на Шервуда, сказал:

— В мой кабинет.

И пошел впереди. Шервуд засеменил вслед за императором.

В кабинете было прохладно. Дверь плотно прикрыта. Император сел за свой стол. Было тихо. Шервуд застыл в ожидании.

— Что ты хотел мне сказать? — спросил император. Он говорил на «ты» со своими подданными.

— Я считаю, государь, что против спокойствия России и Вашего императорского Величества существует заговор.

— Почему так думаешь?

Александр I задал вопрос и только теперь едва взглянул на Шервуда. Казалось, только этого вопроса и ожидал Шервуд, чтобы разразиться потоком подробностей. Он начал с того, как подслушал за дверью один разговор между Ф. Ф. Вадковским и графом С. Булгари. Вадковский говорил о необходимости в России ввести конституцию. Граф Булгари смеялся и повторял:

— Как, для русских медведей конституция? Ты с ума сошел. Забыл, какую династию имеем?

— Сумеем справиться и с нею, — заявил Вадковский. Шервуд сделал театральную паузу. Затем продолжал:

— Простите, Ваше Величество. Просто страшно выговорить.

— Ничего, говори.

Император второй раз бросил взгляд на посетителя. Лицо Шервуда побледнело от волнения, на лбу выступил пот.

Александр с отвращением отвел взгляд. Для него Шервуд просто плебей. Сейчас он лепечет и бормочет, говорит и говорит о страшной правде: все, все царское семейство… собираются… погубить!

Шервуд доверительно перешел на шепот. Затем отходит дальше и рассказывает о своих собственных открытиях: генерал Витт совершенно двуличный человек, а генерал Киселев — покровитель главного бунтовщика Пестеля. Все министры, даже сам Аракчеев, имеют свои мысли и коварные планы, свою вражду к императору.

Шервуд от напряжения вытаращил глаза. Горло у него пересохло. Он ждет решения императора.

Александр I встает. Аудиенция завершена. Шервуд выходит с поклонами. Несколько позже он узнает, что ему дают годичный отпуск для слежки за тайными обществами. 20 сентября он должен явиться на почтовую станцию в городе Карачев Орловской губернии и ждать там посланца графа Аракчеева для передачи ему нового доноса.

Но по воле случая эта встреча не состоялась. 20 сентября Шервуд прибыл на назначенную почтовую станцию. Он сжимал за пазухой пространный отчет с новыми подробностями о тайных обществах. Густо исписанные страницы рассказывали о новых словоизлияниях Вадковского, содержали информацию о тайных обществах в Одессе и Курске.

Но фельдъегерь графа Аракчеева не прибыл. Не прибыл, потому что всесильный временщик «погрузился» в скорбь. Принадлежавшие ему крепостные крестьяне убили его любовницу Настасью Федоровну Минкину, жестокую и надменную «домоправительницу», истязавшую и терроризировавшую крепостных крестьян с бешеной, сатанинской злобой.

Императору поступают доносы о заговоре из нескольких источников: от коллежского советника в отставке Александра Бошняка и от капитана Вятского пехотного полка Аркадия Майбороды. Донос последнего поступил уже после смерти императора.

17 ноября 1825 года императрица Мария Федоровна получила сообщение из Таганрога, что император благополучно туда прибыл. Письмо написано самим Александром I, так что во дворце в Петербурге никто не беспокоится. А 22 ноября приходит бюллетень о том, что император серьезно заболел. Врач Виллие пишет, что лихорадка усиливается, развивается кризис с крайне угрожающими последствиями. Пять дней спустя в Петербург из Таганрога поступило секретное донесение, что император по совету приближенных уже принял причастие. Барон Дибич сообщал, что состояние императора крайне опасное.

Но кто будет новым императором России?

На первый взгляд вроде бы не существовало ни проблем, ни трудностей. После Александра I (у которого не было детей) по закону о престолонаследии престол переходил к его брату Константину. В то время Константин находился в Польше. В 1820 году он развелся со своей женой и вступил в морганатический брак с польской дворянкой Иоанной Грудзинской. Он много раз заявлял и императору, и всем приближенным, что не имеет ни малейшего желания и намерения царствовать и править Россией.

Вот как описывал некоторое время спустя тогдашние события сам Николай I:

«25 ноября, вечером, около шести часов, я играл с детьми, когда неожиданно пришли ко мне и сообщили, что военный генерал-губернатор граф Милорадович приехал во дворец, просит принять его. Сразу же вышел к нему и застал его нервно шагавшим в приемной с носовым платком в руке и со слезами на глазах. Взглянув на него, я в тревоге спросил: „Что угодно, Михаил Андреевич? Что такое случилось?“ И он мне ответил: „Есть одна ужасная новость“. Я пригласил его в кабинет, и там он зарыдал и передал мне письмо князя Волконского и Дибича, проговорив при этом: “Император умирает. Надежды почти никакой”».

…Когда-то любили писать письма, вели подробные дневники, писали заметки, воспоминания. Делали детальные описания событий, переписывали все это по нескольку раз набело. Благодаря этой эпистолярной аккуратности сегодня мы можем узнать многое из того, что при других условиях навсегда бы исчезло, ушло бы вместе со своим временем.

Писать и рассказывать о себе любил и Николай. Более того. Он вел аккуратную статистику своих дел и описывал каждое событие, каждый день. Давайте же продолжим чтение его воспоминаний. Узнав о смерти Александра I, он написал:

«Дверь в переднюю была стеклянная, и мы условились, что, если приедет курьер из Таганрога, камердинер сквозь дверь даст мне знать. Только что после обедни начался молебен, как камердинер Гримм подал мне знак. Я незаметно вышел и в бывшей библиотеке прусского короля увидел графа Милорадовича. По его лицу я уже догадался, что роковая весть пришла. Он мне сказал: „Все свершилось, теперь проявите мужество, подайте пример“. Я опустился на стул, силы меня покинули».

Но этот, очевидно, глубоко скорбевший великий князь весьма быстро пришел в себя. Он решает немедленно предпринять верноподданический жест: пошел во дворцовую церковь, попросил принести ему Евангелие и произнес клятву в верности новому императору Константину. Николай немедля подписал и присяжный лист в верности своему старшему брату[13].

Члены Государственного совета собираются на чрезвычайное заседание. Князь А. Н. Голицын сообщает, что Николай уже принес присягу верности новому императору Константину.

Долго все ахали в восторге: Николай не претендует на престол. Говорили, однако, что существует секретный документ, который хранится в личных бумагах покойного Александра I. В нем якобы Константин лично и официально сообщал Александру, что не желает царствовать. Некоторые стали настаивать на предъявлении этого документа. И все же министр юстиции Д. И. Лобанов-Ростовский заявил, что не имеет намерения вскрывать этот документ. И добавил по-французски: «Мертвые не имеют воли…» Тем самым он как бы намекал, что, если даже Александр I и решил передать престол своему младшему брату Николаю, уже нет возможности выслушать его волю.

В Варшаву отправлена специальная карета с флигель-адъютантами. Они везут официальные письма, в которых сообщается Константину, что он — император России.

В Москве и в Петербурге никому и в голову не могло прийти, что законный наследник престола Константин прочтет письма, примет посланных флигель-адъютантов и… откажется от престола.



А тем временем в Москве ходило много всяких слухов, с самыми различными подробностями и домыслами… 28 ноября все уже знали о смерти Александра I.

30 ноября в Москве была принесена присяга на верность новому императору Константину.

Взоры всех были обращены к Варшаве.

А там личный посланник императорского дворца Николай Новосильцев почтительно ожидал слова Константина.

— Какие будут ваши распоряжения, Ваше Величество? — спросил он.

Константин ответил:

— Не называйте меня титулом, который мне не принадлежит.

И подробно разъяснил, что отказался от престола еще в 1822 году и не желает управлять страной. Императором будет Николай.

Новосильцев, едва скрывая удивление, снова обратился к Константину — «Ваше Величество».

— В последний раз вас прошу, перестаньте и запомните, — сердито проговорил Константин, — теперь одним-единственным законным государем императором является Николай.

Личный адъютант Константина Павел Колзаков выступил вперед и сказал:

— Ваше императорское Величество, Россия еще не сгинула и приветствует…

— Замолчите! — резко оборвал его Константин. — Как вы смеете говорить такие слова! Кто вам дал право решать дела, которые никак вас не касаются? Понимаете ли, о чем идет речь? Знаете ли, что за эти слова вас сошлют в Сибирь и закуют в цепи? Немедленно сдайте шпагу и отправляйтесь под арест!

Блестящая свита онемела. Официальные письма лежали разбросанными на столе. Рассерженный Константин вышел.

Несколько позже он письменно подтвердит свой официальный отказ от престола в пользу младшего брата Николая.

Всю ночь великий князь Константин работал над своим ответом в Петербург, написав ряд писем и документов: длинное объяснительное письмо матери, князю Петру Волконскому, своему брату великому князю Николаю, барону Дибичу. Все эти секретные послания он вручает в руки младшему брату Михаилу и велит ему немедленно отправиться в Петербург.

Когда карета тронулась, Константин облегченно вздохнул. Слава богу, кажется, все уладится.

Но каково было удивление Константина, когда несколько дней спустя пришло известие из Петербурга, что там все до единого присягнули в верности именно ему — и отдельные воинские части, и Сенат, и Государственный совет.

Константин, таким образом, стал императором России.

Снова он всю ночь провел за написанием секретных писем и составлением документов, а утром приказал личному адъютанту Николая Лазареву быстро отправиться в Петербург и доставить его ответ Государственному совету и Николаю.

Вот этот ответ Константина:

«Ваш адъютант, любезный Николай, мне вручил по прибытии сюда Ваше письмо, — пишет он своему брату. — Я его прочел с острой болью и печалью. Мое решение непоколебимо. Вашего предложения прибыть как можно скорее не могу принять, и я сообщаю Вам, что устраняюсь еще дальше…»

Князю Лопухину он направил другое официальное письмо, в котором резко осуждал Государственный совет, что тот присягнул ему в верности. Он назвал присягу незаконной, так как она дана без его знания и согласия….

В Петербурге все эти послания читают с нескрываемым ужасом. Все они написаны в таком тоне, в таких резких выражениях, что не могут быть опубликованы или распространены.

Началась истинная трагикомедия. Россия остается без императора: провозглашенный императором Константин угрожает Сибирью каждому, кто его называет императором.

Постепенно в Зимнем дворце поняли, что Константин не прибудет в столицу. Перестали поступать от него и письма. Законный русский император Константин скрывается и молчит.

Создалось небывалое в истории России междуцарствие… Великий князь Николай сидит в Зимнем дворце и не осмеливается выйти. Проходят бесконечные заседания Государственного совета, консультации, бесплодные словопрения. А со всех концов России поступают сообщения, что армия приносит присягу верности Константину.

Наконец население оповещают, что великий князь Михаил вернулся из Варшавы и что Его Величество государь император Константин Павлович пребывает в добром здравии.

Во дворце полагали, что эта успокоительная весть на некоторое время удовлетворит всех, кто удивлялся, где же не вступивший на престол царь и почему не возвращается в столицу.



В кармане генерала Дибича спрятано особенно важное письмо, о содержании которого он ни с кем не смеет поделиться. Написал ему генерал-майор князь Горчаков, который препровождает на имя императора письмо от некоего капитана Майбороды, состоящего на службе в Вятском пехотном полку под командованием полковника Пестеля.

По этому поводу генерал Дибич писал, что капитан Майборода сообщал в своем письме о давнем подозрении на своего полкового командира, полковника Пестеля, в незаконных связях с целью нарушения общественного спокойствия. И чтобы обо всем лучше разузнать, он сделал вид согласного во всем и таким образом открыл, что уже более десяти лет в России существует «общество либералов», которое численно все время возрастает… В том же письме Майборода просил разрешить ему предстать перед императором. Он считает, что его жизнь в опасности, и не смеет сказать всего, что знает, своему начальству…

Дибич не успел показать письмо императору: Александр I умер, а новый император Константин все еще в

Варшаве. Тогда генерал Дибич решает направить донесение об этом Николаю.

Великий князь прочитал донесение и сразу понял, что в его руках сообщение о страшном заговоре. Николай ломал голову — к кому обратиться за советом. В конце концов решил довериться петербургскому генерал-губернатору графу М. А. Милорадовичу и князю А. Н. Голицыну. Вызвал их в Зимний дворец и ознакомил с донесением. Генерал Дибич уже имел на руках приказ покойного императора Александра I об аресте князя Волконского и полковника Пестеля. Было решено проверить все упоминавшиеся в доносе лица, а именно: Свистунова, графа Захара Чернышева, Никиту Муравьева… В тот же день Николай отвечает генералу Дибичу:

«Полковник Фредерике прибыл этим утром в семь часов и вручил мне три пакета от Вас, любезный Иван Иванович, адресованные на имя императора. Я еще не являюсь государем, но уже должен поступать как государь, так как с часу на час жду позволения Константина Павловича занять его место… Я вскрыл пакеты и в Вашем докладе узнал об ужасном деле, но это меня не испугало, так как готов на все. Мой долг, не теряя ни минуты, приступить к делу для общего блага. Вот почему приступаю к мерам, которые предпринимаем».

Затем следуют целые страницы с пространными, бесконечными объяснениями, предположениями и сообщениями. Николай считал, что центр заговора находится в Одессе. Необходимо быстрее получить разрешение вдовы Александра I, чтобы открыть личный кабинет покойного императора и просмотреть все его бумаги.

Пока он писал это письмо, прибыл специальный посланник от Константина. Николаю вручают новый пакет с письмами. Обрадованный окончательным отказом Константина занять престол, он не смог удержаться и добавил: «Как вскрыл письмо от своего брата, — пишет Николай Дибичу, — уже в первых строках убедился, что участь моя решена».

Генералу Дибичу писал фактически новый император России.

Николай тут же принялся еще за одно письмо — Петру Михайловичу Волконскому. «Воля бога и воля брата моего, — писал он, — обязывают меня; 14 декабря я буду либо государем, либо мертвым. То, что происходит со мной, невозможно описать. Вы было смилостивились надо мной. Да, мы все несчастны, но нет более несчастного человека, чем я. Да будет воля божия!»

В тот же день, 12 декабря 1825 года, произошло еще одно событие, которое потрясло Николая. В девять часов вечера в Зимний дворец явился 22-летний молодой человек. Это был адъютант генерала Бистрома, командовавшего гвардейской пехотой. Подпоручик Яков Иванович Ростовцев доложил дежурному генералу во дворце, что должен явиться к великому князю Николаю, чтобы лично вручить пакет якобы от генерала Бистрома.

Николай взял пакет у дежурного офицера и направился в свой кабинет. Распечатал его и прочитал следующую записку: «Ваше императорское Высочество! Всемилостивейший государь! Три дня тщетно искал я случая встретить Вас наедине, наконец принял дерзость написать к Вам. В продолжение четырех лет с сердечным удовольствием замечал я Ваше расположение ко мне…»

Далее в своей записке Ростовцев сообщал Николаю о существовании заговора против династии, о подготовке восстания членами Тайного общества. Проходит несколько минут… Ростовцев стоит навытяжку при дежурном офицере и ждет… Он предал своих самых близких друзей, предал своего кумира Рылеева, донес о заговоре.

Правда, Ростовцев не назвал ни одного имени в своей записке. Он лишь предупреждал Николая, что если вновь будут выведены войска, чтобы присягнуть в верности Николаю, то начнется бунт.

Прошло довольно много времени, наконец дверь растворилась и вышел Николай. Он обнял Ростовцева, предложил ему дружбу, спросил, какой награды желает.

Но время неумолимо идет. Николай не имеет возможности для пространных сентиментальных разговоров. Он спешит скорее написать манифест о своем восшествии на престол. Необходимо созвать заседание Государственного совета. Необходимо огласить манифест и подписать его перед членами Государственного совета.

В воспоминаниях будущего императора читаем об этом: «Я приблизился к столу, сел на главное место и сказал: „Я выполняю волю брата Константина Павловича“. И вслед затем начал читать манифест о моем восшествии на престол. Все встали со своих мест, и я также. Все слушали с глубоким вниманием и, когда я закончил читать, глубоко мне поклонились, при этом отличился Н. С. Мордвинов, который стоял прямо против меня. Он первым встал и ниже всех стал кланяться, что мне показалось довольно странным».

Но вернемся к предыдущим событиям и вновь взглянем на записку Ростовцева, который предупреждал Николая, что можно ожидать недовольства и брожения в войсках… 22-летний подпоручик дружен с поручиком князем Е. П. Оболенским, также адъютантом в штабе гвардейской пехоты при генерале Бистроме. Несколько вечеров подряд Ростовцев встречал у князя Оболенского в гостях Трубецкого и поэта Рылеева. И всякий раз

Оболенский просил его покинуть дом, так как предстояли частные разговоры по важным делам.

«Хорошо зная безмерное честолюбие и сильную ненависть князя Оболенского и Рылеева к великому князю и, в конце концов, видя их беспокойство, смущение и непрерывные совещания, которые не предвещали ничего хорошего, я откровенно не знал, что делать, — пишет в своих воспоминаниях Ростовцев. — Никогда не было более подходящего случая к недовольству. Мысль о несчастье, которое может ожидать Россию, не давала мне покоя: я забыл еду и сон. Наконец 9 декабря отправился к Оболенскому и сказал ему: “Великодушный князь, нынешнее положение России меня пугает. Прости меня, но я подозреваю тебя, что имеете злые намерения против правительства. Дай бог, если я ошибаюсь”».

Князь Оболенский попытался было продолжать разговор, отвечая уклончиво, но неожиданно его вызвал генерал Бистром, и разговор прервался. На следующий день Оболенский сам нашел Ростовцева и сказал ему:

— Любезный друг, не воспринимай слова за дела. Все это пустое. Бог милостив. Ничего не может случиться.

— Ну, а все-таки, расскажи мне о ваших планах, — продолжал настаивать Ростовцев.

— Я не имею права тебе что-нибудь рассказывать.

— Что-то недоброе тебя угнетает, Евгений, но я тебя спасу даже вопреки твоей воле. Исполню свой долг добропорядочного подданного и еще сегодня сообщу Николаю Павловичу о недовольстве. Случится ли что-нибудь или нет, но я сделаю это.

Два дня спустя после этого разговора Ростовцев снова пошел в гости к Оболенскому, где застал более двадцати человек офицеров, среди которых единственным гражданским лицом был Рылеев. Эта встреча такого множества офицеров, которые с приходом Ростовцева стали перешептываться друг с другом, окончательно рассеяла все его колебания. В тот же вечер он написал письмо Николаю.

Но Ростовцев имел свои понятия о чести. Он сделал копию со своего письма к Николаю и на другое утро, 13 декабря, вновь отправился к Оболенскому. Там опять был Рылеев.

С некоторой торжественностью Ростовцев остановился в дверях и произнес чуть ли не речь. Он сообщил, что уже вручил в руки Николаю предупреждение о готовящемся бунте. Присутствовавшие слушали его внимательно, но ничего не говорили. Он подал им копию письма. Рылеев его взял и стал громко читать… Оба декабриста сильно побледнели.

Оболенский возмущенно спросил:

— Откуда и как ты решил, что мы готовим бунт? Ты злоупотребил моим доверием и изменил дружбе. Великий князь знает о либералах и один по одному всех переловит. Ты же должен умереть прежде других и, таким образом, станешь первой жертвой.

Рылеев же бросился к Ростовцеву, горячо его обнял и сказал:

— Нет, Оболенский! Ростовцев не виноват, что думает не так, как мы! Не спорю, что он злоупотребил твоим доверием. Но какое ты имел право быть излишне откровенным? Он поступил так, как ему подсказывала совесть, жертвовал своей жизнью, когда шел к великому князю, а теперь вновь рискует своей жизнью, придя к нам. Ты должен его обнять как одного из благороднейших людей.

Оболенский подошел к Ростовцеву, обнял его и прошептал побледневшими устами:

— Да, я его обнимаю. Но хотел бы задушить в своих объятиях.

Перед молодыми революционерами стояла страшная дилемма: дворец знал, что готовится бунт. В руках декабристов было и доказательство — письмо Ростовцева к Николаю.

Н. А. Бестужев выслушал тревожный рассказ Рылеева и Оболенского и сказал:

— Это письмо никому не показывайте. Нужно действовать! Лучше будет, если нас арестуют на площади, чем дома в постели. Лучше пусть узнают люди, за что мы погибли, чем будут удивляться нашим незаметным исчезновениям из общества и если никто не узнает, где мы и за что погибли.

Рылеев с восторгом одобрил эти слова.

— Наша судьба уже решена! — воскликнул он. — Я уверен, что погибнем, но наш пример будет жить. Принесем же себя в жертву во имя будущей свободы Отечества.



Итак, решено: восстание!

Штабом предстоящего восстания стал дом Кондратия Рылеева. Целыми днями здесь толпятся офицеры. Приходят декабристы с последними новостями из дворца, из полков, морских экипажей.

Сергей Трубецкой тих и задумчив. Правда, он никогда не отличался пылкостью характера. Зато Рылеев прямо горит от восторга; он простужен, у него болит горло, но он не может оставаться в постели.

С лихорадочно горящими глазами он спрашивает у своих товарищей:

— Решим же?! Решим вопрос с императором?!

Выдвигаются различные предложения:

— Арестуем его и продержим в заключении до опубликования Манифеста.

Штейнгель пишет вступление к Манифесту, предлагая такой текст:

«Храбрые воины! Император Александр I скончался, оставя Россию в бедственном положении. В завещании своем наследие престола он предоставил Николаю Павловичу. Но великий князь отказался, объявив себя к тому не готовым, и первый присягнул императору Константину I. Ныне же получено известие, что цесаревич решительно отказывается. Итак, они не хотят, они не умеют быть отцами народа».

— Судьбу царской семьи должно решить Учредительное собрание. Если это собрание постановит, чтобы Россия стала республикой, то судьба Романовых решится законным путем. Если же будет сочтено сохранить монархический строй, то новому императору будет предоставлена лишь исполнительная власть, — говорил Трубецкой. Но тут же он быстро добавил, что этими словами он хочет лишь напомнить, что первым их шагом не должно быть цареубийство.

Здесь вмешиваются молодые Рылеев, Оболенский, Александр Бестужев, которые давно спорят и отвергают общие слова.

— Дворец должен оставаться священным местом! Если солдат станет распоряжаться там, тогда уже и сам черт его не остановит! — горячится Гавриил Батеньков.

— Подумайте! — взволнованно перебивает Кондратий Рылеев. — Если убьем императора, какая от этого будет польза? Это будет пагубно для всего нашего общества. Умы разделятся, образуются партии, поднимутся приверженцы августейшей фамилии. Все это приведет к междоусобицам и всяким ужасам народной революции!

— Что ты предлагаешь, Кондратий? — слышится со всех сторон.

— Но вместе с тем, если уничтожим всю императорскую фамилию, я думаю, что поневоле все партии объединят свои усилия или в крайнем случае легче будет их всех успокоить, — пытается доказывать Рылеев.

Трубецкой хватается за голову. Он энергично подходит к Рылееву и останавливается перед ним.

— Я вас прошу, давайте обсуждать не далекие планы, а конкретный военный план, — говорит он. — Завтра уже 14 декабря. Утром войска должны приносить присягу. Завтра мы должны начать восстание. Давайте посмотрим, какими силами мы располагаем.

Снова наступило оживление.

— Я набросал здесь вторую часть Манифеста, — говорит Трубецкой. — Но следует исходить из того, что восстание должно иметь характер вооруженной демонстрации. Мы должны поднять полки и, только собрав достаточное количество войск, выйти на площадь. Тогда Сенат объявит наш Манифест.

— Идея использования Сената во время государственного переворота принадлежала Пестелю. Возможно, помните, он еще в «Союзе благоденствия» это предлагал, — отозвался Рылеев.

— Положение изменилось. Сейчас события развиваются по-другому. Пестель считал, что на юге, во время смотра 2-й армии, можно убить императора.

Евгений Оболенский возразил с усмешкой:

— Мы не можем проводить репетиции задуманной революции.

А Рылеев добавил в задумчивости:

— По всему видно, что не добьемся успеха, но это потрясение необходимо. Тактика революции определяется одним словом: «Дерзай!» И если это обернется для нас несчастьем, мы своей неудачей оставим урок другим.

Рылеев подошел к барону Андрею Розену. Сел рядом и, глядя ему прямо в глаза, твердо спросил:

— Можно ли рассчитывать на первый и второй батальоны вашего полка?

Розен восторжен, но рассудителен. Он тихо говорит обо всех трудностях. Затем заявляет: «Почти невозможно».

— Да, не много шансов на успех, — вздыхает Рылеев. — Но все равно должны, все равно обязаны начать! Начало и добрый пример принесут свои плоды.

Трубецкой сидит с краю стола и просматривает страницы Манифеста, которые ему подал Штейнгель. Он слышал слова Рылеева и добавил:

— Все равно умрем. Мы обречены на гибель.

Сергей Трубецкой взял со стола копию письма Ростовцева к Николаю. Презрительно читает обращение «Ваше Высочество» и говорит:

— Посмотрите же! Изменил нам. Двор знает многое, но знает не все. Мы все же достаточно сильны.

Кто-то его перебивает:

— Сабли обнажены, и нечего медлить.

Услышав слово «сабля», Якубович тут же вскочил. Он высок ростом, ходит с черной повязкой на голове. Говорят, что на Кавказе он отчаянно сражался, и в голове его еще сидит пуля.

— Здесь, в комнате, сейчас пять человек! Давайте бросим жребий, кто из нас убьет императора!

Все молча смотрят на него.

Якубович садится на свое место и говорит:

— К сожалению, я этого не могу сделать. У меня слишком мягкое сердце. Я мог бы отомстить Александру но хладнокровного убийцы из меня не получится. Александр Бестужев насмешливо заметил:

— Царское семейство — это вовсе не иголка. Вряд ли возможно его как-то спрятать, когда придет время взять под стражу

Пройдут десятилетия, и Александр Бестужев напишет в своих мемуарах:

«Здесь слышны были отчаянные фразы, неудобные для исполнения предложения, распоряжения, пустые слова, за которые многие люди дорого поплатились, не будучи виноватыми в чем-либо. Чаще всего можно было услышать похвальбу Якубовича, Щепина-Ростовского. Первый был храбрым офицером, но хвастуном, который сам трубил о своих подвигах на Кавказе…

Но зато каким прекрасным был Рылеев на этом вечере! Он неважно себя чувствовал. Но когда говорил на свою любимую тему о привязанности к родине, лицо его оживлялось. Черные как смоль глаза его озарялись неземным светом. Речь его лилась плавно, как огненная лава, и тогда невозможно было устать от любования им!»

Трубецкой собрался уходить. Иван Пущин подошел к нему и сказал:

— Давай еще раз уточним план.

Все напряженно уставились на Трубецкого. Ведь именно он избран диктатором, то есть руководителем восстания. Завтра, 14 декабря, он должен руководить восставшими частями.

На какие силы можно рассчитывать?

Быстро перечисляют названия полков: Измайловский, Егерский, Финляндский, Московский, Лейб-гренадерский, Гвардейский морской экипаж.

— Добавьте, что к нам могут присоединиться еще Преображенский полк и Конная гвардия.

— Можем рассчитывать на шесть полков…

— Детали плана действий будут определяться обстоятельствами, — заметил Рылеев.

— Мой брат Михаил дал согласие, что присоединится к восставшим войскам со своим конным эскадроном, — сообщил Иван Пущин.

И снова повторяют: полки следует вести на Сенатскую площадь; войска следует призывать не принимать присяги, а затем с оружием в руках принудить Сенат обнародовать Манифест; морские части и измайловские солдаты направятся к Зимнему дворцу, чтобы арестовать Николая I и всю его семью; Финляндский полк и гренадеры должны захватить Петропавловскую крепость.

Наступила тишина. Декабристы переглядываются. Все сказано. Все обговорено и уточнено.

С Рылеевым остается Каховский. Они имеют еще один личный разговор. Разговор с глазу на глаз.

Рылеев просит его 14 декабря явиться одетым в свой офицерский мундир еще до того, как восставшие войска соберутся на Сенатской площади, для того чтобы проникнуть во дворец или, если это не удастся, подождать Николая у выхода из дворца и убить его.

Рылеев все это высказал буквально на одном дыхании. Затем поднялся из-за стола, обнял своего друга и сказал:

— Я знаю твою самоотверженность. Ты сможешь так принести больше пользы, чем на площади. Ты сир на земле. Убей императора! Открой нам ход!

Каховский понимает, что ему предлагают стать террористом. Это убийство явится не частью революционного плана, а поступком человека, который тем самым поможет расчистить путь революции.

С тяжелым сердцем Каховский соглашается.

В ту ночь никто из декабристов не спал. Это была для каждого из них роковая, мучительная ночь. Сергей Трубецкой провел эту ночь в богатом доме своего тестя, графа Л аваля. В своих комнатах он сжег каждое подозрительное письмо, любую бумажку, касавшуюся Тайного общества. Его молодая жена во всем трепетно ему помогала и вместе с ним бросала бумаги в камин.

Оставался один-единственный листок. Это вторая часть Манифеста. Сергей Трубецкой не имеет права уничтожить этот документ. Он медленно развертывает листок и читает:

«В Манифесте Сената объявляется… уничтожение бывшего правления… уничтожение права собственности, распространяющейся на людей… равенство всех сословий перед законом… свобода печати и уничтожение цензуры, свобода богослужений и всех верований… гласность судов… уничтожение рекрутства и военных поселений».

Все это написано его, Трубецкого, рукой. Но уничтожить документ он не имеет права. Этот Манифест вместе с вводной частью, написанной Штейнгелем, утром должен быть вручен Сенату. Но пока это «завтра» еще очень далеко! Сергей Трубецкой в полнейшем отчаянии. У него не хватает духу признаться товарищам своим, что шансы на успех невелики, если на площадь не будет выведена большая часть войск. Сражение между своими, между русскими братьями, не должно иметь места и не должно быть допущено.



Зимний дворец полон людей. Здесь поселился Николай I Поселился окончательно. Он уже сидит в кабинете императора. И сам вскрывает все пакеты и письма, поступающие на имя императора.

Хотя 17 дней формально императором является еще Константин.

Междуцарствие, наступившее в России, породило беспрецедентный случай. Брат императора посмел срывать печати с корреспонденции самого государя России!

Но этот брат не только мечтает о троне. Он уже сидит на нем и решил действовать.

Николай I вызвал трех приближенных к нему, которым поручил написать манифест, провозглашающий его императором. Это были Адлерберг, его личный адъютант, историк Карамзин и блестящий государственный ум Сперанский, статс-секретарь.

Бедный, наивный старик Карамзин! Он написал манифест, который кипел восторгами, обещаниями человеколюбия, изобиловал красивыми словами о «народной преданности», «любви народа».

Николай I прочитал проект, ничего не сказал, передал его Сперанскому. Опытный сановник знал, что нужно выбросить все превосходные степени и все восторженные слова.

Манифест уже готов. Николай надевает парадный мундир и направляется в Сенат.

Известный историк и художник А. Н. Оленин, заседавший в Сенате, в связи с этим сделал такую запись в своем дневнике:

«Приблизившись к столу, Николай сказал: „Я исполняю волю моего брата Константина Павловича“ — и затем начал читать манифест о восшествии на престол. Так началось долгожданное ночное заседание Сената, во время которого великий князь стал императором и которым завершилось междуцарствие. Когда закрылось это заседание, император сказал: „Сегодня я вас прошу, а завтра буду приказывать“. И тем самым предельно кратко изложил свое понимание верховной власти, ее священный долг».

Наступила неспокойная и напряженная ночь. В ушах дворцовых сановников все еще звучат надменные слова: «Сегодня я вас прошу, а завтра буду приказывать».

Эта бессонная ночь явилась преддверием первого в России революционного вооруженного восстания против самодержавия.

Наконец забрезжил рассвет. Было холодно. Термометр показывал восемь градусов мороза. Слежавшийся снег скрипел под ногами прохожих.

Никогда еще в Зимнем дворце на вставали так рано. Новый император подавал пример: в семь часов утра он уже в полной парадной форме и принимает офицеров. В

просторной приемной его ждут начальники дивизий, бригад, отдельных полков и батальонов гвардейского корпуса.

Николай I принимает их поздравления. Затем решительно приказывает:

— Идите принимайте присягу и выводите войска для присяги. Вы отвечаете своими головами за спокойствие в столице. Что же касается меня, то, если я буду императором хоть один час, я покажу, на что способен.

Высшие и приближенные офицеры слушают в полном недоумении, они глубоко потрясены. Таким языком еще никто не разговаривал с ними. Император Александр I никогда не позволял себе таких грубостей.

И военачальники спешат. Кареты и сани-возки летят от Дворцовой площади к казармам.

В расположение Финляндского полка приехал его командир генерал Н. Ф. Воропанов. Он вышел перед строем подчиненных войск и поздравил солдат и офицеров с вступлением на престол нового императора. Затем вынул из кармана сложенный вчетверо листок. Медленно и торжественно развернул его и зачитал перед полком сообщение, в котором Константин заявлял об отречении от престола. Прочитал также завещание Александра I, в котором тот назначал Николая наследником престола. И наконец, зачитал царский Манифест нового императора Николая I.

Перед строем полка вышел поручик барон Андрей Розен. По всем правилам он отдал честь и спросил генерала Воропанова:

— Если все эти документы соответствуют оригиналам их, в чем нет никаких причин сомневаться, то почему же тогда мы не присягнули на верность Николаю еще 27 ноября, а дали тогда присягу императору Константину?

Генерал остолбенел от столь неожиданного вопроса.

— Вы неправильно рассуждаете, — говорит наконец он. — Об этом уже думали и размышляли люди гораздо опытнее и повзрослее вас. Соблаговолите, господа, отправиться по своим батальонам, чтобы принять присягу.

Но в Московском полку события развивались совсем по-другому.

В девять часов утра в полк приехал Александр Бестужев. Он думал, что уже безнадежно опоздал. Но генерал-майор барон Фредерике только еще огласил официальные документы из дворца. На престоле, втолковывал он, уже не Константин. Через 17 дней на престол взошел его брат Николай…

Офицеры отправились по ротам, чтобы объяснить солдатам, что надо принести еще одну присягу на верность императору.

Александр Бестужев предельно взволнован. Он хорошо знает, что этот полк особенно «трудный», что его бунтарские слова здесь могут встретить в штыки!

Александр Бестужев ищет своего брата Михаила. Он выходит перед строем одной роты и начинает речь, обращенную к солдатам. Те жадно его слушают. Александр Бестужев рассказывает, что им лгут, их обманывают. Нельзя больше терпеть все это! Откажитесь присягать, подымите голос протеста. Слушайте своих офицеров, которые начали борьбу за справедливость. Идите за ними, и настанет новое время. Сбросим каторжное крепостничество в царской армии! Новое время гарантирует солдатам сокращенную службу. Теперь вы служите 25 лет, этот срок будет сокращен по меньшей мере до 15 лет…

Александр Бестужев побывал в роте Щепина-Ростовского, затем у офицеров, которые не были членами Тайного общества, — Волкова и Брока. Они разрешили выступить перед их солдатами.

И солдатская масса тронулась… Первой идет рота Михаила Бестужева. У всех заряжены ружья. У каждого еще по десять патронов.

Идет рота Щепина-Ростовского. Но тут же прискакали от генерала Фредерикса и сообщили Щепину-Ростовскому, что ему надлежит незамедлительно явиться к командующему.

— Не желаю и знать этого генерала! — отвечает он. Гремят барабаны взбунтовавшихся рот. Кто-то крикнул:

— А где же знамя?! Надо вернуться и взять знамя полка!

Буквально с боем берут знамена батальона и полка, которые стоят возле алтаря, где должны были принимать присягу.

И снова идут через ворота казармы. Скорее отсюда, быстрее на Сенатскую площадь! Пусть знают, что русский солдат не игрушка в руках капризных великих князей.

Но перед воротами казармы стоят разгневанные генерал Фредерике и генерал-адъютант Шеншин. Они преграждают путь солдатам.

— Уйдите с нашего пути, генерал! — громко кричит Александр Бестужев, обращаясь к генералу Фредериксу.

— Уйдите! Не то убьем вас! — кричат солдаты. Выхватив саблю из ножен, к генералу и его свите направляется поручик князь Щепин-Ростовский. Он полоснул ею генерала, и тот рухнул на землю. Не теряя времени, бросился к другому генералу — Шеншину. Он наносит ему несколько ударов саблей.

К Щепину-Ростовскому бежит полковник Хвощинский, который также намерен остановить выход полка. Поручик в третий раз заносит саблю. На этот раз на полковника…

Восемьсот солдат с развевающимися боевыми знаменами полка, с барабанным боем маршируют к Сенатской площади.

Первый полк восстал!



В пять часов утра в квартиру Рылеева, где находился штаб восстания, стучится Евгений Оболенский. Он назначен начальником штаба восстания. Стоит еще густая зимняя темнота. Оболенский не спал всю ночь. Объезжал и обходил товарищей по заговору, уточнял силы восстания. Он сообщает о собранных сведениях и вновь вскакивает на коня. Нельзя терять времени. Князь Оболенский скачет в Измайловский полк, чтобы узнать у Михаила Пущина о его конном батальоне, но не находит его. Он снова галопом поскакал в Семеновский, Егерский и Преображенский полки. Уточняет, когда будут присягать, какие воинские части уже приняли присягу. А в одиннадцать часов утра Рылеев уже на своем боевом посту на Сенатской площади, плечом к плечу с солдатами восставшего Московского полка.

Момент в высшей степени волнующий. Оболенский в сильнейшем возбуждении поднимает руку и приносит клятву верности перед солдатами.

Однако в штаб восстания начинают поступать первые тревожные сообщения. В соответствии с первоначальным планом Якубович должен был возглавить военные части, которые выделялись для захвата дворца, ареста императора и всего его семейства. Но в ночь на 14 декабря Якубович начал колебаться. Нет, не от страха, а в силу иных соображений. Он всегда считал своим личным врагом Александра I, который за участие в дуэли перевел его из гвардии в армию. Якубович всегда искал случая отомстить ему, сам, как уже отмечалось, просил поручения убить его. Но с новым императором Николаем I у него нет личных счетов.

Всю ночь, давившую неизвестностью и напряжением, Якубович терзался мыслью, что император вместо того, чтобы быть арестованным, в неизбежной в таких случаях суматохе попросту может быть убит. И Якубович в конце концов направился на квартиру Бестужева, который жил в одном доме с Рылеевым. Было шесть часов утра. Он предстал перед Бестужевым и в присутствии Каховского заявил:

— Отказываюсь от поручения.

Это первая измена и нарушение предварительно намеченного военного плана действия.

Его спрашивают: может быть, он отправится на площадь?

Якубович дает честное слово, что присоединится к восставшим войскам.

Вскоре Рылеев узнает и о втором отказе. Каховский признается ему, что не может поднять руку на императора. Он предельно искренен и заявляет, что не сможет жить вне своей организации, а этот террористический акт обречет его на изгнание.

«Мы ему сказали, — напишет после в своих воспоминаниях Николай Бестужев, — что в любом случае с этого момента мы его не знаем, и он нас не знает, и что пусть поступает так, как может».

Именно это решение отлучить Каховского от организации и от друзей вовсе лишило его сил совершить террористический акт.

Каховский признавался Александру Бестужеву:

— Напрасно Рылеев говорил это: если он хотел, чтобы я был кинжалом, то прошу, скажи ему, чтобы он сам не порезался им. Давно уже заметил, как он меня обхаживает, но обманется. Всегда готов пожертвовать собой на благо Отечества, но ступенькой для него или для любого другого стать не собираюсь!

В семь часов утра 14 декабря Каховский отказывается убивать нового императора.

В семь часов утра в дом Рылеева пришел и диктатор восстания Сергей Трубецкой.

Он выслушал обо всем, что произошло до его прихода. Повсюду перед полками выступают агитаторы. Всем известен и пароль: «Не принимать присяги! Всем на Сенатскую площадь!»

Сергей Трубецкой узнает об отказе Якубовича вести к Зимнему гвардейские морские части. Узнает, что Каховский отказался стрелять в императора.

Два важнейших момента замысла восстания рухнули. Сергей Трубецкой становится все более и более мрачным. Как все осложнилось! Но восстания уже никто не может остановить. Вбегает задыхающийся капитан Репин и сообщает, что офицеры Финляндского полка отдельно принимают присягу, что он пытается поднять и повести на восстание только солдат этого полка.

В восемь часов утра Михаил Пущин, брат декабриста Ивана Пущина, сообщает, что отказывается выводить на площадь свой конный эскадрон.

Судьба восстания ложится на плечи молодого мичмана Петра Бестужева, одного из братьев Бестужевых. Он выходит из дома Рылеева с письмом от своего брата

Александра Бестужева. Нужно объяснить гвардейским морякам, что не Якубович поведет их ко дворцу, а Николай Бестужев…

В огромной степени выступление военных моряков из казарм произошло в результате смелых действий Петра Бестужева. Он не сомневался, что его брат Николай поведет за собой восставших моряков.

Было девять часов утра.

В штабе восстания не осталось никого. Рылеев и Пущин отправились искать Трубецкого. Александр Бестужев находился в Московском полку. В соседней квартире Штейнгель сосредоточенно пишет вводную часть Манифеста.



Николай I в своем «штабе» — в Зимнем дворце. Несколько офицеров явились ему доложить, что артиллеристы принесли присягу. Генерал Сухозанет, командовавший царской артиллерией, докладывал, что некоторые офицеры из Гвардейской конной артиллерии высказывали недовольство и сомневались в справедливости этой новой присяги. Сухозанет докладывал далее императору, что это его разгневало и он приказал арестовать недовольных.

И вдруг через несколько минут в кабинете Николая I появляется начальник его штаба генерал Нейдгардт

— Ваше Величество! — громко сообщает он, едва дыша от усталости и ужаса. — Московский полк восстал! Шеншин и Фредерике тяжело ранены, и мятежники идут к Сенату.

Николай I посмотрел на него в испуге.

«Эта весть поразила меня как громом, — записал он потом в своих воспоминаниях. — Если до этого знал о существовании заговора, то теперь увидел в сем первое доказательство… Оставшись один, я спросил себя, что мне делать, и, перекрестясь, отдался в руки божий, решил сам идти туда, где опасность угрожала».

Николай I отдает первые распоряжения. Приказывает приготовить кареты, чтобы отправить детей и свою мать в сопровождении усиленной охраны кавалергардов в Царское Село. Все воинские части столичного гарнизона приказал построить на Адмиралтейской площади.

Началось окружение восставших.

На Сенатской площади у всех приподнятое настроение. Здесь и Иван Пущин во фраке.

«Тверже всех в строю стоял Иван Пущин, — вспоминал о тех волнующих минутах барон Андрей Розен, — несмотря на то что он был в отставке и не носил военной формы. Но солдаты с готовностью слушали подаваемые им команды, ибо видели его спокойствие и бодрость. Когда я спросил его, где можно найти князя Трубецкого, Пущин ответил: “Погиб или же скрылся. Если можешь, окажи помощь, в противном же случае и без тебя здесь может быть достаточно жертв”».

На глазах у всех солдат Александр Бестужев точит свою саблю о гранитный постамент памятника Петру I. Глаза его задорно горят. Улыбка не сходит с лица. Александр Одоевский командует выстроенной заградительной войсковой цепью. Московский полк в полном составе уже несколько часов стоит в точно указанном месте в стройных рядах боевого каре.

Солдаты переговариваются по поводу поистине парадного вида Александра Бестужева. Он сбросил шинель, оставил ее на каких-то санях и в блестящем мундире, белых панталонах, гусарских сапогах и шарфе без спешки прохаживался перед строем.

— Как на балу! — говорили некоторые.

К восставшим приближается верхом на лошади генерал-губернатор Петербурга граф Милорадович. Сановника сопровождает его адъютант А. Башуцкий.

Генерал-губернатор охвачен яростью. По приказу императора он направляется в Гвардейский конный полк, чтобы призвать его на помощь для расправы с восставшими. Но там в казармах не спешили, явно тянули время и предпочитали выжидать. Какой-то щеголеватый усатый кирасир выехал во двор на коне, погарцевал перед казармой и на глазах изумленного генерала опять поскакал к конюшне.

— Ты куда это поворачиваешь? — крикнул Милорадович.

— Забыл перчатки, ваше благородие, — ответил кирасир и быстро скрылся со двора.

Милорадович решил сам поговорить с восставшими. Он знал, что владеет ораторским искусством, и верил, что никто не устоит перед силой его слова.

— Солдаты! Солдаты! — прокричал генерал. Он грузно восседал на коне, без шинели, хотя было довольно холодно, с Андреевской лентой поверх мундира.

Солдаты громко обмениваются репликами по поводу прибытия генерал-губернатора.

— Смирно! — командует генерал. Пять раз он во все горло повторяет эту команду, пока не наступает относительная тишина.

— Кто из вас был со мной под Кульмом, Люценом, Бауценом? Никто? Неужели никто не был, никто не слышал о сражениях там?

Никто не сказал ни слова. Солдаты молчат. Хотя именно Московский полк сражался против войск Наполеона и под Люценом, и под Бауценом, и даже в еще болбе памятных битвах под Лейпцигом и Парижем. Генерал продолжает:

— Слава богу! Здесь нет ни одного русского солдата. Боже мой милостивый, благодарю тебя! Здесь нет ни одного русского офицера!

Милорадович выхватил саблю из ножен и громко сообщил, что ее ему подарил Константин. Прочитал выгравированную надпись: «Другу моему Милорадовичу».

— Милорадович не может быть изменником своему Другу, — прокричал он, — изменником брату царя! Нет, здесь нет ни одного офицера, ни одного солдата! Нет, здесь лишь одни омраченные головы, разбойники, мерзавцы, которые позорят русский мундир, военную честь, имя солдата. Вы грязное пятно на России! Вы — преступники перед царем, перед Отечеством, перед миром, перед богом!

Начальник штаба восставших солдат поручик Евгений Оболенский решает взять всю ответственность на себя. Ведь Сергея Трубецкого нет на площади. И тогда князь Евгений Оболенский, ближайший помощник Кондратия Рылеева, решительно направляется к генерал-губернатору.

— А почему я не могу говорить с солдатами? — крикнул рассерженный генерал.

Оболенский трижды предупредил его. Затем прокричал: «Убирайся!» — и, выхватив ружье со штыком у близко стоявшего к нему солдата, пронзил генеральскую лошадь, нанес удар и самому губернатору.

В этот же момент прозвучали выстрелы из каре солдат. В Милорадовича целится Петр Каховский. Из его пистолета раздается громкий выстрел! Пуля поражает грудь губернатора прямо через Андреевскую ленту.

Вокруг полно народа. Собрались и просто зеваки посмотреть на любопытнейшее событие.

Милорадович сразу же обмяк и покачнулся с седла набок. Его адъютант Башуцкий быстро соскочил с коня и подхватил обессилевшее тело генерала. Но последний беспомощно распростерся на снегу.

Башуцкий обращается ко всем окружающим с просьбой помочь ему, но с ужасом убеждается, что никто даже не шелохнулся.

Адъютант потащил по снегу тело тяжело раненного генерала. Потом он напишет, что с бешеным криком, руганью, кулаками, пинками и побоями принудил четырех случайных человек из толпы помочь ему донести генерала до Конногвардейской казармы.

А Трубецкой все еще не появлялся…

Посылают Вильгельма Кюхельбекера разыскать его.

Кюхельбекер — в доме графа Лаваля, тестя Сергея

Трубецкого. Жена князя, бледная и крайне встревоженная, отвечает:

— Ушел рано утром.

Итак, Трубецкого нет. Отсутствует и его заместитель полковник Булатов, который должен был захватить Петропавловскую крепость.

На площади стоят и ждут.

Вблизи от солдат на площади уже несколько часов стоят толпы людей, которые прибывают со всех сторон. Любопытные горожане запрудили и всю обширнейшую площадь перед Зимним дворцом. По свидетельству адъютанта Милорадовича, на ней собралось около двадцати тысяч человек.

И эта людская масса не была пассивной. Сохранилось много воспоминаний, дневниковых записей, писем того времени, в которых говорится об этом. Фелкнер отмечает: «Народ волновался как море». Священник Виноградов сообщает: «Был страшный шум толпы, собравшейся на Петровской площади возле памятника Петру». Адъютант Милорадовича оставил такую запись: «Народ орал и вопил». «Подлое простолюдье было на стороне мятежников», — читаем мы в дневнике самой императрицы. Генерал Толь, начальник штаба 1-й армии: «На стороне бунтовщиков была весьма значительная толпа простолюдинов, которые целиком присоединились к ним».

Когда появился на коне Николай I, народ принялся бросать в свиту палки, камни, которых было там в изобилии возле строившегося тогда Исаакиевского собора. В свиту императора летели снежные комья и куски льда.

«Собравшаяся чернь, — свидетельствует принц Евгений Вюртембергский, — также принимала участие в беспорядках».

Простолюдины едва не стащили с лошади генерала Воинова, командира гвардейского корпуса. Камни летели и в адъютантов императора, а в самого автора этого свидетельства угодило несколько снежных комьев.

Император приказывает генералу Алексею Орлову атаковать силами конного эскадрона бунтовщиков на площади. Орлов подает команду к атаке. Но против конников встали безоружные люди. Они с криками «ура!» бросают шапки в воздух, хватают лошадей за уздцы. Более отчаянные находят камни, палки и бросают их во всадников. Эскадрон четырежды вынужден был отступать!

Но на площадь прибывают новые восставшие военные части. На помощь своим товарищам поспешила рота лейб-гренадера члена Тайного общества Александра Сутгофа. Прибыл почти в полном составе Гвардейский морской экипаж, поднятый молодым декабристом Петром Бестужевым! Во главе экипажа идет его старший брат Николай Бестужев. На площадь прибыл и основной состав Лейб-гренадерского полка во главе с молодым поручиком Пановым.

Силы восставших увеличились до трех тысяч человек…

Но восставшие части уже окружены верными Николаю I войсками. Он приказал развернуть пушки. С саблями наголо и ружейным огнем восставшие не могли противостоять такой силе.

На Сенатской площади восставшие остаются в бездействии. Нужно избрать нового диктатора восстания, который поставил бы конкретные задачи перед отдельными частями. Обращаются к морскому капитану Николаю Бестужеву. Но он откровенно признается:

— На море могу командовать, но здесь, на суше, не смогу.

Диктатором восстания назначают поручика Евгения Оболенского.

И теперь и далее решающими будут минуты, каждая минута. Нужно вырваться из сжимающегося кольца! Нужно завладеть Петропавловской крепостью.

Уже начинало темнеть. В тот день в Петербурге солнце зашло в 14 часов 58 минут.

Генерал Сухозанет приказывает навести пушки на восставшие войска.

В бумагах Николая I есть запись, что он якобы направил генерала Сухозанета объявить восставшим, что, если они не сложат оружие, будет отдан приказ открыть огонь. Те же, по словам императора, в ответ прокричали громкое «ура»…

— Ваше Величество! — докладывал Сухозанет. — Они совсем с ума сошли, громко кричат: «Конституция!»

Император Николай поднимает руку и командует:

— Огонь из орудий поочередно! Правый фланг, первая, пли!

Приказ повторяют все офицеры в порядке субординации.

Орудия молчат.

Один из офицеров подбегает к артиллеристу, кричит:

— Почему не стреляешь?

— Свои, ваше благородие, — ответил он.

Офицер подбежал к одному из орудий и дал первый залп. Картечь ударила высоко в здание Сената. Последовали второй, третий, четвертый залпы. Уже стреляли из всех орудий по площади.

Потом Николай I хладнокровно и скрупулезно напишет о случившемся:

«С первой позиции от меня было произведено три выстрела. И от Михаила Павловича — два, из которых второй — по бежавшей толпе вдоль Крюкова канала. После этого приказал снова дать два залпа от памятника (Петру I. — Авт.) по бежавшей по Неве толпе».

На покрытой снегом площади лежат убитые, тяжелораненые. Повсюду багровеют огромные пятна человеческой крови.

Восставшие проявляли изумительный героизм. Даже под орудийным огнем они пытались держать строй на покрытой льдом Неве. Некоторые молодые солдаты, услышав свист ядра, низко пригибались, а бывалые подшучивали над ними:

— Чего кланяешься? Али оно тебе знакомо? И громко смеялись.

Но вскоре огонь по реке усилился. Лед стал ломаться, и кто-то испуганно закричал:

— Тонем!

Штаб-капитан лейб-гвардии Московского полка Щепин-Ростовский и Сутгоф все еще оставались на площади. С ними стояли бесстрашные солдаты. Они просят Сутгофа скрыться.

— Этого я никак не могу сделать, — отвечал он, — тем более что в моем кармане ваше жалованье.

Солдаты кричат, что обойдутся и без жалованья, лишь бы он не угодил в руки палачей.

Николай Панов встретил незнакомого человека, который снял с себя пальто и предлагал ему переодеться и скрыться.

Сенатская площадь представляла собой ужаснейшее зрелище. Тяжелораненые ползли по снегу. Мертвые усеяли весь ее простор. Преображенский, Семеновский и Измайловский полки преследуют повстанцев, обыскивают дома, ловят скрывшихся солдат и офицеров.

Тайный советник Попов свидетельствовал: «Народу было убито так много, что Нева, набережные и улицы были усеяны трупами. Сразу, как прекратилась стрельба, новый государь приказал обер-полицмейстеру Шульгину к утру убрать все трупы и пятна крови. Шульгин приказ выполнил, но поступил бесчеловечно… На Неве были сделаны новые полыньи, больше, чем требовалось для затопления одного тела, и к утру бросили в них не только трупы убитых, но и — о ужас! — многих раненых, которые не в состоянии были спастись от этой кровавой охоты».

В тот же вечер Николай I пишет брату своему Константину в Варшаву:

«Я стал императором, но какой ценой, боже мой! Ценой крови моих подданных».





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх