ЗАКАТ «СВЯЩЕННОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ»

Почти все немцы позднее считали Вестфальский мир низшей точкой в развитии германской истории. Действительно, если рассматривать национальное государство как цель немецкой истории, то этот мир являлся тяжелым поражением. В 1889 г. известный историк Генрих фон Зибель писал, что «имперская власть и национальный образ мыслей были сведены к нулю. Партикуляризм полностью завладел немецкой землей и германским духом». Отчасти это было верно, отчасти — не совсем. Удивительным казалось то, что сохранилась «Священная Римская империя» не только в силу гарантий европейских держав, но и на основе перешедшей из Средневековья ленной связи князей с императором, как связи вассалов с сюзереном. Сама империя, в которой были гарантированы права как крупных, так и самых крохотных государств, являлась как бы маленькой копией большого европейского порядка, хотя устаревшей, отсталой и во многом непонятной. В 1667 г. видный юрист Самуэль Пуфендорф в своей известной и вскоре запрещенной книге «О состоянии германского рейха» назвал империю «монстром». Не в уничижительном смысле, а в смысле уникальности этого образования, которое одновременно было и не было государством, равно как было и не было союзом или федерацией отдельных государств.

После войны усилилось отставание империи от передовых стран Западной Европы. Она оказалась отрезанной от путей мировой торговли, переместившейся на Атлантику, от заокеанских плодов колониальных захватов. В небольших по территории и населению немецких государствах не могли появиться крупные капиталы. Страну душила доходившая до абсурда паутина таможенных барьеров. Торговец, который вез по Рейну товар из Базеля в Кёльн, натыкался на таможенные заставы через каждые десять километров и плыл поэтому зигзагами от одного берега к другому.

Но столь жалкое положение заставляло немецких князей усердно копировать пышную роскошь дворов Версаля и Вены, чтобы продемонстрировать свою политическую суверенность. Выпячивание княжеского достоинства, придворный церемониал, подчеркивание божественного происхождения власти монарха, отчуждение от большинства населения — все это служило формированию абсолютизма, недосягаемым образцом которого являлся «король-солнце» — Людовик XIV. Для простого населения такая разновидность мелкодержавного абсолютизма была особенно тягостной, ибо в отличие от крупных государств — Франции, Испании, Австрии — на небольших территориях княжеская власть находилась слишком близко к подданным, чтобы от нее можно было уклониться.

Внешне «Священная Римская империя» казалась слабой и неспособной к защите. Франция Людовика XIV, занявшая господствующее положение в Западной Европе, вытеснив с политической арены Испанию, развернула теперь экспансию на севере и востоке, чтобы сокрушить стратегическую линию, которая связывала принадлежавшую Габсбургам Северную Италию через Верхний Рейн и Эльзас с испанскими Нидерландами, ставшими затем австрийским владением. Кроме того, Людовик стремился установить «естественную» восточную границу Франции по Рейну. Имперские войска оказала слабое сопротивление французам, которые в 1670 г. заняли Лотарингию, вторглись в Эльзас и Пфальц, подвергнув его страшному разорению, французский посол в Вене произносил оскорбительные и угрожающие речи, которым не отваживался возражать император Леопольд I. Сильные имперские князья на Ремне, и прежде всего «великий курфюрст» Бранденбурга Фридрих Вильгельм, без особых угрызений совести порой заключали с Францией союз против императора. После захвата французами имперского горда Страсбург Леопольд в 1684 г. заключил в Регенсбурге постыдное перемирие, по которому Франция сохраняла за собой все завоеванные территории и горда. Но иного выхода не было, с востока надвигался еще более опасный враг, подстрекаемый все той же Францией, — турки.

В 1683 г. эти исконные враги христианства осадили Вену. Ее спасло только то что в последнюю минуту к городу подоспели имперские войска Карла Лотарингского и польские гусары короля Яна Собесского. Неожиданностью стало и те, что до сих пор вялый и малодушный Леопольд обрался с духом и стал готовиться к решительной борьбе против османской угрозы. Турецкая война (1683-99), в отличие от неудач на Рейне, была потрясающе успешной. В 1697 г. принц Евгений Савойский наголову разгромил превосходящие силы турок в битве при Зенте в Венгрии.

Примечательно то, что в общественном сознании поражение от Франции относилось на счет всей империи, а победа над османскими полчищами считалась заслугой одной Австрии, хотя в войне успешно участвовали курфюрст Баварии Макс Эммануэль и баденский маркграф Людвиг со своими армиями. Большую роль сыграла развернувшаяся во всю мощь габсбургская пропаганда. Отражение турецкой угрозы превратило Австрию в великую европейскую державу, что еще более отдалило ее от других германских государств.

Император был одновременно и главой австрийского дома, включавшего в себя связанные между собой персональной унией территории с совершенно различными нормами права и сословными представительствами. Это были исконные немецкие земли — эрцгерцогство Австрия, герцогства Штирия, Каринтия, Крайна и графство Тироль. Императору принадлежали также королевства Богемия и Венгрия. Поскольку Вестфальский мир существенно ограничивал власть императоров, они начали концентрировать свои усилия на укреплении собственных владений.

В Северной Германии влияние императорской власти было незначительным. К этому добавлялось постепенное ослабление соседних государств — Польши и Швеции. Образовался своего рода вакуум власти, который стало заполнять новое, набиравшее мощь государство — Бранденбургско-Прусское. Обязанное прежде всего неукротимой воле к власти и выдающемуся организаторскому таланту Гогенцоллернов это крупное государство состояло из отдельно расположенных частей: Бранденбург в Центральной Германии, графства Клеве, Марк и Равесберг на Нижнем Рейне и Пруссия на крайнем северо-востоке, уже вне пределов империи. То, что курфюрст Фридрих III в январе 1701 г. по собственной воле короновался в Кенигсберге как «король в Пруссии», весьма позабавило Вену, не принявшую всерьез этого шага. В Германии было немало таких разбросанных по всей стране государств, которые обычно существовали непродолжительное время и частями переходили от одного монарха к другому или делились между наследниками. Пруссия стала исключением, ибо нашла успешный ответ на вызов времени.

Ее проблема состояла, казалось бы, в неразрешимом парадоксе. Географическое расположение Пруссии требовало проведения такой политики, которая не воспринималась бы соседями как угроза. Вместе с тем из-за разбросанности владений и открытости границ это государство подвергалось сильному внешнему давлению и постоянно балансировало на грани своего существования. Из такой ситуации в принципе имелось два выхода. Либо Пруссия должна была подчиниться политическому воздействию соседей и позволить им контролировать свою политику. Это был путь, который выпал на долю другого крупного государства этого региона — Польши, потерявшей в конце концов независимость и оказавшейся поделенной между Австрией, Пруссией и Россией. Либо Пруссия должна была внутренне организоваться так, чтобы создать сильную армию, способную вести войну против любого противника и защитить свои земли. При этом, если любому крупному европейскому государству в случае поражения грозила только контрибуция или потеря какой-нибудь области, то для выскочки Пруссии речь шла о ее существовании как государства. К тому же Бранденбургско-Прусское государство было малонаселенной бедной страной, практически без природных богатств, без месторождений угля и железной руды. В 1700 г. там проживало 3,1 млн. человек, в то время как в Польше — 6 млн., в Габсбургских владениях –8,8 млн., в России — около 17 млн., а во Франции –20 млн. человек.

По сравнению с другими европейскими государствами в 1740 г. Пруссия по территории занимала десятое, а по численности населения — тринадцатое место. Но по своей военной мощи она стояла на третьем-четвертом месте в Европе. Отсюда проистекало преобладание милитаризма в прусской государственности. Не случайно современники язвили, что если во всех странах армия существует для государства, то в Пруссии государство существует для армии. В итоге сложилась хорошо отлаженная бюрократическая организация, пронизавшая все сферы жизни, способная мобилизовать в полной мере силы страны. Отсюда берет начало и тот дух строгости и напряжения, не знающий радостей жизни, который сделал Пруссию, а позднее и всю Германию, столь нелюбимой в Европе. Но этот дух создал основу для выживания Пруссии, когда только что вступивший на прусский трон король Фридрих II (1712-86) в декабре 1740 г. вторгся в австрийскую Силезию.

Дерзкий поступок молодого короля явился европейской сенсацией. Стала реальностью война, которая маячила на горизонте Европы после смерти императора Карла VI в октябре 1740 г. У него не было сыновей, и в течение ряда лет он пытался добиться согласия других держав с Прагматической санкцией, по которой австрийский престол наследовала бы его дочь Мария Терезия. Но после кончины императора правители Франции, Испании, Баварии и Саксонии попытались воспользоваться слабостью Габсбургов и начали вынашивать планы раздела австрийского наследства, однако Фридрих опередил всех. Его нападение на Силезию было игрой ва-банк, поскольку поражение означало бы гибель Пруссии как государства.

Разумеется, в XVIII в. изменение границ было довольно обычным явлением. Так, Австрия отняла у турок почти всю Венгрию, а также Банат, Сербию и часть Валахии. Франция в 1766 г. захватила Лотарингию, Россия изгнала Швецию из Прибалтики, Южные Нидерланды вместо испанских стали австрийскими. Во всех этих случаях, даже в грабительских войнах Людовика XIV, захваты сопровождались тем или иным юридическим обоснованием и дипломатическими играми. Но Фридрих II не утруждал себя даже видимостью права. Им двигало желание увековечить в истории свое имя, как он сам писал Вольтеру, и превратить Пруссию в великую европейскую державу.

Фридрих прекрасно использовал момент внезапности, располагая оставленной отцом хорошо обученной и вооруженной армией. Прочие же европейские державы, обуреваемые жаждой расширения своих границ, стремились к союзу с бесцеремонным возмутителем спокойствия, чтобы получить свою долю австрийского пирога. При благожелательном отношении Баварии, Саксонии, Франции и Испании Фридрих в итоге первой Силезской войны (1740-42) захватил основную часть Силезии. Вторая война (1744-45), которую также начал прусский король, опасаясь контрудара Австрии, поддержанной на этот раз Англией и Саксонией, имела ничейный исход. Но Австрия была вынуждена отказаться от Силезии, Пруссия признала законной наследницей габсбургского трона Марию Терезию, а ее мужа, Франца Стефана Лотарингского, — германским императором.

Силезские войны означали огромный переворот в Центральной Европе. Германия оказалась расколотой на два лагеря по реке Майн. Императорской власти на юге противостоял теперь почти равносильный соперник на севере, а Гогенцоллерны превратились в своего рода протестантских контркайзеров, взявших под опеку евангелические немецкие государства. Но Австрия не хотела и не могла смириться с потерей Силезии, откуда Габсбурги получали 18 % своих доходов.

Поэтому спустя 14 лет вновь вспыхнула Семилетняя война за Силезию и за господствующее положение в Германии. И на этот раз нарушителем европейского мира оказалась Пруссия, против которой выступила мощная коалиция в составе Австрии, Франции, России и большинства немецких государств.

В этой войне против превосходящего противника Фридрих заслужил звание «Великий». Конечно, его успеху существенно способствовали британские субсидии и внезапная смерть царицы Елизаветы в 1762 г., преемник которой Петр III, поклонник Фридриха, немедленно заключил с ним мир. Фридрих одержал победу главным образом благодаря своему полководческому таланту, несгибаемой воле и сказочному везению. Впрочем, война Пруссии все же оставалась на втором плане в мировом столкновении Англии и Франции за господство на морях и за колониальные империи в Америке и Азии. С точки зрения Великобритании Пруссия служила просто «континентальным солдатом», чтобы сковать силы Франции и воспрепятствовать ее активным действиям в Индии и Северной Америке. Губертусбургский мир, заключенный 15 февраля 1763 г. после истощения сил. воюющих сторон, закрепил за Пруссией Силезию. Пятью днями ранее был подписан Парижский мирный договор, по которому Франция уступила Британии почти все свои заокеанские владения. Как метко заметил бывший английский премьер-министр Уильям Питт, «Америка была завоевана в Германии».

После Семилетней войны некоторые немецкие государства практически отдалились от империи и достигли европейского уровня. Австрия, Пруссия, Бавария, Вюртемберг, Саксония стали государствами в том же смысле, что и Франция или Испания. Что же касается империи, то она превратилась в поблекший миф, в юридическую конструкцию, обладавшую, впрочем, общеимперскими институтами — придворным советом в Вене, судебной палатой в Вецларе, постоянным рейхстагом в Регенсбурге. Тем не менее империя не превратилась в чисто метафизическое понятие. Для мелких государств, духовных княжеств, имперских городов и рыцарства кайзер и рейх все еще оставались гарантами их существования и защитой от посягательств более сильных и прожорливых соседей.

После войны в Германии развернулась широкая дискуссия о необходимости реформы империи. Популярность приобрела идея третьей Германии, которую не разделяли Австрия и Пруссия. В соответствии с этой идеей все имперские князья, города и рыцари вернулись бы к своему вассальному долгу по отношению к императору. Оживший в конце XVIII в. имперский патриотизм в мелких немецких государствах резко контрастировал с тем отечественным духом, который охватил подданных Габсбургов и Гогенцоллернов, ибо австрийский или прусский патриотизм был совершенно антиимперским.

Но по-прежнему оставалось загадкой: а что, собственно говоря, представляет собой «Германия»? В XVII–XVIII вв. понятие «немецкий» все еще означало только язык. Даже перспективы развития этого языка казались иногда довольно мрачными, хотя именно в это время в стране возникли многочисленные филологические общества, которые боролись за чистоту немецкого языка с такой страстью, что она часто вызывала насмешки современников. Вместе с тем бросается в глаза то обстоятельство, что эта борьба ограничивалась в основном пределами протестантской Северной Германии.

В последней трети XVIII в. немцы начали осознавать себя как нацию. Абсолютистские государства стремились подчинить своему контролю все сферы жизни населения и распространить свое влияние на каждого своего подданного. Поэтому возросли как численность и задачи бюрократического аппарата, так и требования к чиновникам, которые должны были разбираться в вопросах экономики и торговли так же хорошо, как в правовых и финансовых вопросах. Все большее значение приобретали способности и знания индивида, а не его происхождение. Для подготовки компетентных чиновников и администраторов князья по мере возможности создавали высшие школы, академии и университеты, самыми престижными среди которых в XVIII в. были университеты в Галле и Гёттингене. По всей Германии постепенно сложился образованный дворянско-буржуазный слой из чиновников, пасторов, профессоров, юристов, учителей, врачей, книготорговцев и лиц свободных профессий. Большинство из них достигли высокого социального статуса благодаря знаниям, а не наследственной сословной принадлежности. Осознавая свою национальную идентичность, немецкие просвещенные круги все громче заявляли о необходимости освобождения от французской культурной гегемонии и призывали немцев не быть «обезьянами чужой моды».

Но немецкая нация существовала тогда лишь в головах образованных людей. Она имела прежде всего культурно-языковую природу. Однако рост сети коммуникаций, резкое увеличение тиражей книг, газет и журналов, широкое распространение читательских обществ вплоть до небольших городов вели к появлению общественности нового типа. Но, как точно заметила французская писательница мадам де Сталь, «образованные люди в Германии горячо спорят между собой в области теории и не терпят в этой сфере никаких оков, но зато довольно охотно уступают земным правителям всю реальность жизни».

Таким образом, немецкая нация была чисто культурной нацией без непосредственного политического содержания. Логично, что ее идею воплощали не правители и полководцы, как в Англии или во Франции, а мыслители и поэты, если не считать Фридриха Великого, «короля-философа из Сан-Суси». Гёте и Веймар значили для немцев то же, что Наполеон и Париж для французов. Если еще с эпохи гуманизма осуждалась политическая раздробленность страны, то выход усматривали не в создании единого национального государства западноевропейского типа, а в солидарной поддержке императора немецкими князьями и сословиями. Преимуществом Германии не без оснований считалось то, что в ней сложилось множество центров культуры в отличие от Франции, где Париж определял культурно-политическую жизнь всей страны.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх