Глава 25

Бывает, что противника можно убедить в бессмысленности его намерений, но я знал — на Андре никакие аргументы не действуют.

Бастон был настоящим убийцей, и его винтовка была направлена на меня. Я знал многих людей, которые, не задумываясь, убили бы меня и взяли из моих мертвых рук дневник, но Андре был не просто хладнокровным убийцей, он был садистом. Ему нравилось наблюдать мучения людей, понимавших, что пришел их последний час.

Но беда Андре была в том, что он обожал ритуал дуэли, когда сначала бросается вызов, потом встречаются секунданты и обговариваются все детали, и наконец противники расходятся и, сделав нужное число шагов, поворачиваются и почти с вежливостью стреляют друг в друга.

Мне привычнее другой способ выяснения отношений — выхватываешь оружие и стреляешь, без всяких там манерных штучек. Я знал, что у Андре на уме, — у меня было то же самое, только я не собирался стоять и ждать, пока он убьет меня.

Он сказал:

— Это мое! — И наставил на меня винтовку.

Человек, не желающий получить пулю в лоб, должен хранить оружие в таком месте, откуда его можно легко и быстро выхватить. Я знал: стоит мне опустить руку на револьвер, как я тут же буду убит, но мне хотелось сделать ответный выстрел.

Ладно, подумал я, он собирается пристрелить меня, но я прихвачу его с собой, а если он меня не убьет, то уж я-то не промахнусь.

Андре не ожидал, что я осмелюсь стрелять. Моя рука стремительно выхватила револьвер, я поднял его, и он сработал быстро и точно. От выстрела моя рука дернулась, но за секунду до этого винтовка Андре изрыгнула пламя. Я снова нажал на спуск. «Пусть стреляет сколько хочет, ты должен убить его», — сказал я себе, продолжая нажимать на спуск. Андре вдруг привстал на цыпочки, выронил на траву винтовку и упал со скалы прямо к моим ногам.

— Ты! — прохрипел он. В глазах его стояла лютая ненависть. — Ты даже не джентльмен!

— Да, сэр, вы правы, — вежливо ответил я. — Я не джентльмен, но зато я чертовски хорошо стреляю.

И Андре Бастон, знаменитый на весь Новый Орлеан бретер, умер на склоне Камберлендской впадины, а дождь лил прямо в его широко раскрытые глаза и стекал по свежевыбритым щекам.

— Ну вот, отец, — сказал я. — Если этот человек убил тебя, он расплатился по счету. Покойся с миром, где бы ты ни лежал.

Смахнув ладонью воду с седла, я взобрался на своего верного аппалузу и двинулся прочь. Вьючная лошадь покорно следовала за нами. Мы въехали на склон горы и, обогнув еловую рощицу, двинулись вниз. Я кинул последний взгляд на утес, наполовину скрытый от меня облаком.

И только тут до меня дошло, что Андре промахнулся. Я был уверен, что он убьет меня, и хотел только, получив пулю, вернуть ее ему. Однако он промахнулся. Может быть, увидев, что я схватился за револьвер, заторопился, а может быть, запаниковал, как это случается со многими, когда понимают, что в них сейчас будут стрелять, — а надо признаться, это очень неприятное ощущение.

Но, как я уже говорил, если ты берешь в руки оружие, будь готов к тому, что оно обратится против тебя.

Фанни Бастон и ее товарищи разбили свой лагерь на склоне горы, в очень неудачном месте, я бы сказал. Я подъехал прямо к ним. Два человека были мне незнакомы, а Поля и Фанни я узнал сразу. Поль выглядел так, будто его проволокли лицом по забору. Фанни с удивлением уставилась на меня: черты ее лица потеряли всякую мягкость, у рта залегли жесткие складки.

— Идите заберите своего дядю, — сказал я им. — А то он лежит там и мокнет.

Они мне не поверили. Однако дуло моей винтовки глядело прямо на них, так что они не решились схватиться за оружие.

— Будь я на вашем месте, — добавил я, — я бы катился отсюда до самой Бурбон-стрит, а там поставил бы свечки за дядюшку Филипа. Здесь вам больше делать нечего.

Тропа, по которой я спускался вниз, была грязной и сильно петляла. Кое-где ее пересекали потоки воды. Наступил день, а дождь все продолжал лить, и сквозь пелену дождя деревья и трава казались особенно свежими.

Тропа была очень узкой, так что ехать по ней приходилось медленно и осторожно. Мне хотелось только одного — добраться поскорее до Шалако и съесть пару бифштексов и выпить горячего кофе. В такой день лучше сидеть у камина и смотреть в окно, как капли дождя падают на землю.

Всякий раз, когда я наклонялся, чтобы проехать под деревом, несколько капель, причем самых холодных, попадали мне прямо за шиворот.

Вдоль тропы, иногда подступая совсем близко, иногда скрываясь в скалистом ущелье, текла Ла-Плата. Потоки дождевой воды падали со стен каньона и устремлялись в нее. В некоторых местах они были настолько сильными, что размыли тропу.

По ней редко кто ездил — разве только случайный охотник или старатель. В основном этой тропой пользовались юты.

И вдруг я увидел свежий след, как будто кто-то поскользнулся и проехал ногой по тропе. Моя рука нащупала под плащом револьвер.

Кто-то прошел здесь совсем недавно и поспешно скрылся в лесу, росшем вдоль тропы. Сбоку от нее, на склоне, трава была примята сапогом.

Я быстро развернул коня и огляделся, но ничего подозрительного не заметил. Услыхав топот моего коня, незнакомец скрылся в лесу, однако он не мог уйти далеко — скорее всего, прячется где-то на опушке.

Кого это занесло сюда в такой день? Это явно не индеец — индейцы не носят сапог, а это был след изрядно поношенного сапога большого размера.

Я ждал выстрела из-за деревьев, но все было спокойно. Тогда я повернул коня и поехал по тропе, а когда добрался до ровного участка, пустил аппалузу рысью.

Оказавшись в безопасном месте, я стал искать новые следы. И время от времени они попадались мне, сильно размытые, но, без сомнения, оставленные человеком, который не хотел, чтобы его заметили. Там, где это было возможно, он сходил с тропы и шел рядом. Но в тех местах, где склон, по которому бежала тропа, был слишком крутым или ущелье, тянувшееся вдоль нее, слишком глубоким, ему приходилось идти по ней. Человек делал большие шаги, хотя, возможно, и был не таким высоким, как можно было предположить по ширине его шагов. И еще — он был тяжелым.

Совсем не обязательно, что это толстяк. Может быть, он просто несет на себе тяжелый мешок. Будь следы более четкими, я конечно же смог бы определить, действительно ли незнакомец много весил сам или нес что-то тяжелое, но в данных условиях трудно было судить об этом. А впрочем, он мог быть и толстяком, несущим тяжелый мешок.

Следы не давали мне покоя. Что это за человек? И что он делает здесь в такую погоду?

Если это друг Бастонов, то мне на него глубоко наплевать. А вдруг этот человек решит свести какие-то свои счеты с Бастонами, тогда он в беде — они могут его убить.

Но больше всего мне хотелось одного — съесть что-нибудь горяченькое, хорошенько выспаться и опустить наконец ружье.

Тут мои мысли снова вернулись к золоту. Что-то есть в нем такое, что заставляет человека терять разум. Мне пару раз приходилось наблюдать подобные случае. Я думаю, что мы, Сэкетты, довольно равнодушны к золоту, потому что нас больше привлекает земля. Нам нравится иметь свою собственную землю, и чем больше участок, тем лучше. Земля — вот это для нас.

И тем не менее отец не пожалел трудов, чтобы раздобыть это золото. Он нашел его, тащил с горы, а теперь оно лежит неизвестно где. В том, что оно спрятано здесь, я не сомневался. Только где? Вот что не давало мне покоя.

Когда я въехал в Шалако, солнце уже садилось, мокрые листья сверкали в его заходящих лучах. Оррин вышел из магазина и ждал, когда я подъеду.

Он посмотрел на меня долгим взглядом:

— У тебя все в порядке?

— Я покончил с ними. — С этими словами я спешился и немного постоял, устало положив руки на седло, а потом повернул голову к брату: — Я убил Андре. В том самом месте, где они устроили ловушку для отца.

— А где остальные?

— Все еще там. Поль с Фанни и двое их друзей.

— Оставь лошадей здесь, — сказал Оррин. — Иуда просил передать, что он о них позаботится. А ты заходи и поешь чего-нибудь.

Иуда вышел и увел за собой аппалузу и вьючную лошадь, а я вместе с Оррином зашел в салун.

— Знаешь, недавно сюда приехал какой-то странный человек. Вместо лица у него было месиво, и он не мог разговаривать, а может, не хотел. Он уехал отсюда, бормоча себе что-то под нос.

— Я думаю, его ударили в лицо дулом винтовки. Оррин, а больше здесь никто не появлялся? Никто не поехал в горы, пока меня не было?

— Мы следили за дорогой, но днем мимо нас никто не проезжал, это я тебе точно могу сказать. Если только ночью.

Я рассказал Оррину о следах на тропе, но он покачал головой, не зная, кому бы они могли принадлежать.

— Кто-то шел по следам отца и загнал его на тот уступ в горах, где оказался и я. Его, наверное, даже ранили. Отец многому успел нас научить, мы жили такой же жизнью, как и он. Я подумал, что надо поставить себя в положение отца — вдруг удастся что-нибудь найти. И я нашел его зарубки на деревьях — такие глубокие выемки в стволах, какие делал только он. — С этими словами я вытащил из кармана дневник. — И еще в отверстии в скале я обнаружил вот это.

Оррин взял дневник.

— Интересно, о чем думал отец, отправляясь в свое последнее путешествие, Телль? Почему он продолжал вести дневник? Может быть, у него было предчувствие, что он умрет?

Я тоже об этом думал.

— Может быть, он предчувствовал свою смерть, а может быть, был болен. Ты же знаешь, он никогда ни на что не жаловался и мы считали его самым сильным человеком на земле. Но, возможно, он заболел, плохо себя чувствовал и хотел, чтобы мы об этом узнали.

Не успел я произнести эти слова, как понял, что наконец-то догадался, в чем дело. Путешествие в горы, в которое отправился отец, было его последним шансом улучшить материальное положение своей семьи. Мы были ему очень дороги, но, видимо, в его душу закралось сомнение, что он сможет поднять нас на ноги, и эта мысль не давала ему покоя.

Нам не хотелось открывать дневник. Мы знали, что это прощальный привет от нашего отца, а нам так не хотелось с ним расставаться, ведь за последние несколько недель мы сжились с ним и вновь почувствовали свою близость к нему. Мы повторили его путь, побывали в ситуациях, в которых был и он, и нам хотелось продлить это ощущение близости с отцом. А прочитав его дневник, мы расстанемся с ним навсегда — ведь там, где его записи обрываются, отца ждала смерть.

Берглунд принес горячий суп и хлеб, и я набросился на еду. Дневник отца лежал на столе, и время от времени я поглядывал на него.

Несмотря на нечеловеческую усталость, я продолжал в мыслях возвращаться к своему путешествию в горы, и мне вдруг захотелось опять вернуться туда, подняться на вершину и посмотреть оттуда на горы и небо.

Меня не покидало ощущение, что я что-то упустил.

— А где Нел Трелони? — спросил я вдруг. — Что-то я ее не видел.

— Еще увидишь, — с усмешкой откликнулся Оррин. — Она каждый день появлялась тут и убеждала нас отправиться в горы на поиски тебя. Она была уверена, что ты попал в беду. — Оррин улыбнулся. — Но я сказал ей, что это с тобой случается с самого рождения.

— А эти ковбои с тремя восьмерками больше не появлялись?

— Сюда приехал Чарли Мак-Кер — ну, тот парень, у которого нервы не в порядке. Сейчас он прячется где-то на реке. У меня такое подозрение, что Бастон заключил с ними какую-то сделку.

Меня не покидало какое-то смутное беспокойство. И дело было не только в следах на тропе. Я не люблю, когда что-нибудь остается невыясненным до конца. Без особой причины человек не потащится в горы в дождь. И однако же люди в Шалако не видели, чтобы по дороге, ведущей в горы, кто-нибудь проезжал. В этих местах трудно проехать незамеченным, значит тот, кто поехал в горы, постарался сделать это так, чтобы его никто не увидел.

Кто же это был? И что за дело у него в горах? И чем он сейчас там занимается?

В комнату вошел Иуда, за ним — Тинкер. Тинкер уселся у окна, откуда можно было наблюдать за улицей и за дорогой, ведущей в горы.

— Иуда, — сказал я вдруг, — вы давно знаете Бастонов?

Он замешкался с ответом, припоминая.

— Пятьдесят лет, — наконец отозвался Иуда. — А может быть, и больше.

— Как вы думаете, мог бы Андре поехать по следам Пьера и заколоть его?

Иуда на мгновение задумался.

— Мог. Но не думаю, что это сделал он. Это был кто-то другой.

— Кто?

Иуда пожал плечами, а потом сказал:

— Андре и подумать не мог, что Пьер выживет после того, как он перебил ему ноги. Если бы он хоть на секунду допустил такую возможность, то тут же убил бы его или удрал куда-нибудь подальше — в Африку или Южную Америку.

— Но почему, скажите на милость?

— Потому что Андре Бастон боялся. Он был смелым человеком, хотя и убийцей, но как огня боялся одного человека — Филипа.

— Филипа?

Иуда посмотрел на меня, а потом на остальных.

— Да, Филипа. Видите ли, тот был хуже их всех, гораздо хуже.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх