Загрузка...


  • ИЗБРАНИЕ ШАМИЛЯ
  • ВООРУЖЕННЫЕ ПРОПОВЕДНИКИ
  • ОСТАНОВИТЬ ИМАМА!
  • "МЫ ЗАКЛЮЧИЛИ МИР…"
  • НИКОЛАЙ ПРИГЛАШАЕТ ШАМИЛЯ
  • КАТАСТРОФА РОЗЕНА
  • ПУТЕШЕСТВИЕ ИМПЕРАТОРА
  • ДЕКАБРИСТЫ НА КАВКАЗЕ. БЕСТУЖЕВ-МАРЛИНСКИЙ 4
  • СТАРЫЕ ПРОБЛЕМЫ НОВОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО
  • ШАМИЛЬ НАЧИНАЕТ РЕФОРМЫ
  • ГОЛОВИН ГОТОВИТ ЭКСПЕДИЦИИ
  • ДАБЫ ИМЕТЬ СВЕДЕНИЯ…
  • БИТВА ЗА АХУЛЬГО
  • ПЕРЕГОВОРЫ
  • ПОСЛЕДНИЙ ШТУРМ
  • СПАСЕНИЕ ШАМИЛЯ
  • "ПОСМОТРИМ, ЧТО ДАЛЬШЕ БУДЕТ"
  • ШАМИЛЬ В ЧЕЧНЕ
  • ИЛЛЮЗИИ ГРАББЕ
  • СХВАТКА С ВЕЛИКАНОМ
  • КРИЗИС НА ВОСТОКЕ
  • ДЕЛА В ЧЕРКЕСИИ
  • ШАМИЛЬ ВОЗВРАЩАЕТСЯ В ДАГЕСТАН
  • ПРЕКРАСНАЯ ПЛЕННИЦА
  • ПЕРЕХОД ХАДЖИ-МУРАДА К ШАМИЛЮ
  • НЕУДАЧИ ГОЛОВИНА
  • ПЕВЕЦ КАВКАЗА
  • Часть II

    БИТВЫ ЗА ИМАМАТ

    ИЗБРАНИЕ ШАМИЛЯ

    Шейх Ярагинский предпринимал экстренные усилия, чтобы народ не впал в отчаяние, а начатое дело не осталось без продолжения. Горцы знали, что их единственная надежда — Шамиль Гимринский, чье имя было овеяно легендами и окружено народной любовью. Но законное избрание нового имама требовало соблюдения определенных формальностей.

    19 сентября 1834 года представители горских общин и почитаемые ученые собрались в ауле Ашильта, чтобы назвать преемника Гамзат-бека.

    К удивлению собравшихся, Шамиль предложил избрать имамом известного ученого Сайда Игалинского. Шамиль хорошо понимал, какая нелегкая ноша ложится на плечи предводителя горцев. Как непросто управлять непокорным народом, как тяжело самому решать, кого казнить, а кого миловать. Он знал, что любые неудачи движения будут считаться его личным поражением, а успехи делиться на всех. И что воевать куда легче, чем управлять. Однако доводы его были учтены, но не были приняты. В свою очередь делегаты считали, что лишь Шамиль способен прекратить хаос, возникший в горах после гибели Гамзат-бека, и сплотить народ для борьбы с могущественным противником, что только в его руках власть принесет пользу народу. Некоторые даже стали гневно укорять Шамиля за нежелание защитить родину и веру. И когда руководитель съезда прямо спросил, согласен ли Шамиль принять имамское звание и оказанную ему народом честь, Шамиль ответил: "Согласен".

    "Тронная" речь нового вождя также немало удивила собравшихся. Шамиль призвал народ на борьбу за достойное существование, обрушился на изменников и отступников, просил забыть взаимные обиды и сплотиться перед опасностью полного порабощения. Но главной целью его была отнюдь не война. Он объявил о необходимости объединения всех народов гор в независимое государство — Имамат, основанное на равенстве и свободе, вере и справедливости. Он вдохновенно убеждал горцев, что только единое государство свободных горцев сможет себя защитить, что только так простые горцы избавятся от нужды и притеснений, и с ними станут всерьез считаться великие державы. И что лишь так можно обрести мир и покончить с войнами.

    В конце речи он воздел руку к небу и сжал пальцы в кулак, ясно обозначив свои истинные намерения.

    Убедившись, что их судьба теперь в надежных руках, люди разъехались по горам, объявляя повсюду волю нового имама.

    Аулы заволновались. Часть горцев была готова влиться в ряды армии имама, другие воодушевленно молились за дарование имаму помощи Всевышнего. Но немало было и тех, кто с тревогой ждал грядущих событий. Они знали, что даже самые праведные законы утверждаются в горах не перьями и чернилами, а кинжалами и кровью.

    ВООРУЖЕННЫЕ ПРОПОВЕДНИКИ

    Весть об избрании Шамиля имамом не особенно встревожила царское командование на Кавказе. Полагая, что силы мятежников разгромлены, гнезда их разорены, а в стратегических центрах Дагестана утверждена законная власть, барон Розен принялся за постройку крепостных линий у Черного моря. Оградить российские владения от турецких, усмирить черкесов и лишить их надежды на помощь единоверцев генерал считал задачей более важной, чем разорительный для казны контроль за внутренними дагестанскими делами. К тому же на весь Кавказ войск не хватало, а лазутчики доносили, что Шамиль больше занят благочестивыми проповедями да исправлением нравов своих соплеменников, опасных же для царского владычества намерений не выказывает. Клюгенау был даже благодарен Шамилю за его старания укрепить в горах шариат. Он не считал мусульманский закон чем-то неприемлемым, видя в нем средство хоть какого-то порядка и успокоения населения. Его больше беспокоили регулярные волнения в «мирных» областях, где мздоимство царских чиновников доводило горцев до крайности, а междоусобицы между дагестанскими ханами, их произвол и откровенный грабеж населения грозили обернуться новыми бунтами.

    Шамиль сделал своей резиденцией отдаленную от царских укреплений Ашильту и развернул активную деятельность по расширению имамской власти в горах. "Поднявший меч против истины, поднимает его на свою погибель", — провозгласил Шамиль и полтора года словом и силой утверждал в вольных обществах шариат, наказывал отступников, изгонял знать и проповедовал идеи единства.

    "Засучите рукава для установления закона Милосердного и устранения наущения дьявола, — призывал Шамиль горцев в своих письмах. — Знайте, что мы никому не причиним никакого вреда за грехи и упущения, имевшие место в прошлом. Я заверяю, что каждому Аллах простит то, что было в прошлом, и не будет вам укора сегодня — Аллах помилует вас, если вы отныне примете шариат, а если не примете, то у меня будет ко всякому, кто противится Аллаху и его посланнику, враждебное отношение, которое не изменится, пока я не одержу верх или буду убит, если Аллах пожелает этого. Поймите это. И мир".

    Объединение горцев было делом трудным, учитывая независимый характер горцев, прежние военные неудачи, опасения подвергнуть свои аулы разорению и большое число заложников, выданных обществами царским властям в залог своего "замирения".

    У многих на месте Шамиля опустились бы руки, но имам был искренне убежден, что делает это в интересах самого народа и из глубокой к нему любви. Его пленительное красноречие, непреклонная воля и страстная вера в грядущее торжество справедливости превращали колеблющихся в преданных мюридов, врагов в друзей, а грешников обращали к раскаянию. Одни бежали от него, как от огня, но большинство принимало его как Божью благодать.

    Сообразуясь с потребностями горцев, Шамиль помышлял о введении новых законов, начал собирать совет из лучших представителей общин, распространял свое влияние за пределы Дагестана. На одном из таких советов Шамиль договорился о будущих совместных действиях с прибывшими из Чечни соратником 1-го имама Гази-Магомеда Ташов-Гаджи и его ближайшими сподвижниками Уди и Магомедом-эфенди.

    ОСТАНОВИТЬ ИМАМА!

    Дагестанские ханы первыми почувствовали, что распространение "мирного шариата" все серьезнее угрожает их интересам. Соратники Шамиля в Чечне уже совершали набеги на Кавказскую крепостную линию. Владетель приморских областей Шамхал Тарковский, видя бездействие царских властей, даже попытался заключить с Шамилем превентивное мирное соглашение, обещая ввести у себя шариат. Из этого ничего не вышло, так как Шамиль потребовал выдать одну из жен Шамхала в залог его искренних намерений.

    К концу 1836 года Шамиль подчинил своей власти весь горный Дагестан. Оставалось лишь решить старую проблему — покорить Хунзах, столицу Аварского ханства. Правитель Аварии, искушенный в горских делах, настойчиво требовал от царского командования пресечь деятельность Шамиля, пока это еще было возможно.

    Клюгенау долго колебался, не желая нарушать сложившееся в Дагестане относительное спокойствие. Но тревога командующего Кавказским корпусом барона Розена относительно усиливающегося в горах влияния Шамиля, которого он называл "хитрым возмутителем", заставила военно-окружного начальника в Дагестане генерала И. Реутта трезво взглянуть на реальное положение вещей.

    В Дагестане и Чечне было спешно организовано несколько экспедиций с целью уничтожить влияние Шамиля и окончательно усмирить край.

    Реутт добрался до Хунзаха, не встретив сопротивления, и вернулся в Темир-Хан-Шуру ни с чем. Горцы расценили это как победу Шамиля.

    Генерал Пулло, в безуспешной погоне за Ташов-Гаджи, после тяжелого боя занял Зандак и установил в округе свою власть. Но как только его отряд ушел обратно, новая власть исчезла вместе с ним.

    Результат всех этих предприятий оказался прямо противоположным их целям. Авторитет и власть Шамиля только усилились, набеги на линии участились, восстания охватывали прежде спокойные области, а армия имама быстро увеличивалась.

    Наряду с военными мерами Розен предпринимал усилия и для морального противодействия Шамилю. Его пламенным призывам, увлекавшим целые общества, было решено противопоставить проповеди ученого муфтия из Казани Т. Мустафина.

    В инструкции, данной Мустафину при отправлении его в

    Дагестан "для убеждения горцев в неправильном толковании шариата мюридами и расположении их в пользу царизма", Розен обрисовал ему свое понимание истории Кавказа, объяснил разделение Дагестана и положение главных его лиц. Особое внимание муфтия было обращено на деятельность имамов, представленных разбойниками и изуверами, которые "вводили легковерный народ в заблуждение под видом сохранения буйной независимости и домогались лишь личных выгод".

    Несмотря на столь серьезную подготовку, миссия успеха не имела, так как простых горцев больше интересовали не тонкости шариата, а неотделимые от него свобода и независимость.

    Ввиду того что дела в Дагестане принимали все более опасный оборот, в мае 1837 года была организована новая, более сильная, «Аварская» экспедиция под командованием генерала К. Фезе. Фезе тоже был горцем, только швейцарским. Наемником участвовал в Наполеоновских войнах, затем поступил на русскую службу. В Польской кампании 1831 года он уже командовал бригадой гренадеров, а теперь, на Кавказе, пехотной дивизией. Фезе предписывалось решительно покончить с мятежниками, разорить столицу Имамата Ашильту и окончательно утвердиться в Аварии.

    Отряд, насчитывающий более 5000 человек, с пушками и мортирами, двинулся к Хунзаху. По пути Фезе исправлял дороги и строил укрепления. В Хунзахе выяснилось, что Шамиль с отрядом мюридов находится в Телетле, южнее Хунзаха, тогда как Ашильта находилась севернее. И что имама уже осадила милиция местных ханов. Послав им на помощь часть своих войск, Фезе решил сначала покончить с Ашильтой.

    "МЫ ЗАКЛЮЧИЛИ МИР…"

    Столица Имамата, укрытая в недрах дагестанских гор, встретила Фезе в полной боевой готовности. В искусно укрепленных каменных саклях засели мюриды. Их было немного, но это были воины, знавшие толк в битвах.

    Фезе пустил в ход артиллерию, затем бросил на штурм аула войска. Жестокая схватка длилась с утра до заката солнца. Но заняв наконец Ашильту, Фезе увидел себя почти полностью окруженным толпами повстанцев, пришедших на помощь ашильтинцам. Под угрозой полного разгрома Фезе не решился вернуться в Хунзах и, неся большие потери, спешно отступил к Темир-Хан-Шуре. Пополнив отряд свежими частями, упрямый Фезе вновь двинулся на Хунзах, а затем — к Телетлю, надеясь покончить с блокированным там Шамилем.

    Его надежды увидеть Шамиля уже плененным не оправдались. Вдохновляемые личным примером имама и предводителем телетлинцев Кебед-Магомой, ставшим позже ближайшим сподвижником Шамиля, защитники аула стойко отражали атаки и совершали дерзкие вылазки. Осада Телетля, безуспешно длившаяся более месяца, грозила обернуться катастрофой наподобие ашильтинской и полным крахом экспедиции.

    Фезе потерял уже более четверти отряда, часть пушек, на исходе были боеприпасы и провиант. Голодные оборванные солдаты, уставшие от бессмысленной бойни, глухо роптали. К тому же приверженцы Шамиля подняли восстание в Южном Дагестане, а к Телетлю спешили новые отряды сочувствующих горцев.

    Бесконечно продолжать осаду непокорного имама не было возможности. Но взять Шамиля не удавалось, а уйти с пустыми руками означало для Фезе позорное окончание карьеры.

    Оставалось одно — переговоры. Это был единственный шанс для Фезе и великий шанс для истории. Шамиль пошел на мирные переговоры, тем более что такое разрешение конфликтов предписано и Кораном: "А если они отойдут от вас, не сражаясь с вами, и предложат мир, то Аллах не дает вам никакого пути против них" (4:92). Дальнейших трагедий могло и не случиться, если бы сильные имели обыкновение соблюдать договоренности с менее сильными.

    В письме Шамиля к Фезе говорилось: "Мы заключили мир с Российским государством, которого никто из нас не нарушит, с тем, однако, условием, чтобы ни с какой стороны не было оказано ни малейшей обиды против другой. Если же какая-либо сторона нарушит данное ею обещание, то она будет считаться изменницей, а изменник почтется проклятым перед Богом и перед народом. Сие наше письмо объяснит всю точность и справедливость наших намерений".

    Договор, заключенный между Фезе и Шамилем, был выгоден обеим сторонам. Кроме чисто военной целесообразности, прекращавшей военные действия и позволявшей Фезе с достоинством удалиться, договор имел важное политическое содержание — Шамиль фактически признавался в нем главой государства.

    В соответствии с одним из пунктов договора Шамиль выдал в аманаты своего племянника Гамзата, который затем был отправлен в Россию и провел там много лет, пока Шамиль не сумел вернуть его на родину.

    Фезе вернулся в Хунзах, основательно его укрепил, водворил в нем воинский гарнизон и направился в Темир-Хан-Шуру.

    В мнении народа Шамиль сделался триумфатором, сумевшим победить и изгнать из горных пределов царские войска.

    Власть его стали признавать самые отдаленные общества. Влияние Шамиля обретало уже ясные географические очертания, и имам, не теряя времени, принялся за разработку государственного устройства и управления Имамата.

    НИКОЛАЙ ПРИГЛАШАЕТ ШАМИЛЯ

    Розен полученным от Фезе донесением остался весьма недоволен, считая, что тот упустил Шамиля, который почти уже был в его руках. Но императору все же направил торжественный доклад о взятии Телетля, покорности Шамиля и водворении в Дагестане совершенного спокойствия.

    Доклад этот пришелся как нельзя кстати. Николай получил его в Крыму, где только что учинил смотр Черноморскому флоту и намеревался вскоре посетить Кавказ, который собственно и был главной целью предпринятой им инспекционной поездки. Первоначально император считал достаточным ограничиться посещением Грузии и Армении, а также осмотром закавказских укреплений. Но торжественные реляции Розена, видимо, побудили Его Императорское Величество изменить свои планы. Открывалась долгожданная возможность окончить Кавказскую войну, столь обременительную для казны и международной политики России.

    Розену было велено экстренным образом снестись с Шамилем и непременно убедить его явиться с ближайшими сподвижниками в Тифлис на высочайшую аудиенцию для принесения раскаяния, выражения полнейшей преданности и "испрошения всемилостивейшего помилования" за свои деяния. Сделать это надлежало таким образом, чтобы инициатива, по возможности, исходила от самого Шамиля. В крайнем случае — от кавказского командования.

    В благодарность за раскаяние Шамилю предполагалось оказать монарший милости, могущие якобы укрепить его авторитет как вождя мирных горцев под сенью императорского скипетра.

    Знай Розен, к чему все это приведет, он бы, наверное, поостерегся сообщать о победе над Шамилем. Теперь же у него не оставалось выбора, тем более что аудиенция предполагалась в Тифлисе, куда в скором времени должен был прибыть Николай.

    Дело было поручено Фезе, скорый ответ которого поверг Розена в изумление. Выходило, что Шамиль не то чтобы совсем покорился, а напротив, весьма возвысился и собирается с силами на случай новых покушений на независимость своего Имамата.

    Краснобайство Фезе сулило Розену весьма мрачные перспективы. Оставалось одно — положиться на Клюгенау, которого Розен недолюбливал и обходил наградами, но который один лишь мог иметь на Шамиля хоть какое-то влияние ввиду их прежних относительно мирных отношений.

    Шамиль действительно откликнулся на приглашение Клюгенау о встрече. Она состоялась под Гимрами, куда оба прибыли с небольшими конвоями. Клюгенау горячо убеждал Шамиля не упускать счастливого случая воспользоваться благосклонностью императора, обещал полное прощение и соблазнял неслыханными благами, предъявлял неоспоримые аргументы в пользу прекращения войны и обрисовывал прелести мирной жизни.

    Шамиль, казалось, сочувственно внимал благим советам Клюгенау, здраво входил в положение вещей и вовсе не был против мира, который недавно заключил с Фезе. Но о поездке в Тифлис ничего определенного не ответил, заметив, что не может принять такое решение, не получив согласие Ташов-Гаджи, Кебед-Магомы и Абдурахмана Карахского, с которыми у него на подобные случаи заключен клятвенный договор, тем более что они тоже приглашаются на аудиенцию. Между прочим, Шамиль упомянул и о прежних мирных договоренностях с Клюгенау, которые, хоть и не по воле генерала, были нарушены.

    По настоянию своего окружения Шамиль при встрече не подал генералу руки, но, прощаясь, хотел все же пожать ему руку, сообразуясь с требованиями дипломатического этикета. И тут приближенный Шамиля — наиб Ахвердилав отвел его руку, чем вызвал гнев и без того раздосадованного Клюгенау. Вспыльчивый генерал замахнулся на дерзкого горца своей тростью, Ахвердилав выхватил кинжал… Чтобы не допустить кровавой стычки, Шамиль схватил генерала за трость, а Ахвердилава за руку с кинжалом. Ситуацию разрядил адъютант Клюгенау штабс-капитан Н. Евдокимов, оттащив за полу сюртука яростно бранящегося командира.

    Однако Клюгенау не терял надежды на удачный исход переговоров. Но на следующий день получил письмо Шамиля, в котором говорилось:

    "От бедного писателя сего письма, представляющего все свои дела на волю Божью — Шамиля, ген. — майору Клюки фон Клюгенау.

    Сообщаю вам, что наконец решился не отправляться в Тифлис, если даже и изрежут меня по кускам, потому что я многократно видел от вас измены, которые всем известны".

    КАТАСТРОФА РОЗЕНА

    Розен был в отчаянии. Шамиль засел в своих горах, а император неумолимо приближался к Тифлису. Даже осенняя распутица не в силах была задержать царский поезд.

    К тому времени город заполнили зеваки, среди которых замечены были злостные жалобщики. В приемных толпились отпрыски знатных семейств, нахлынувшие на Кавказ в поисках чинов и крестов и искавшие аудиенции с государем в надежде получить выгодное назначение. Канцелярия трещала от челобитных, в которых излагались все безобразия, чинимые пьяными офицерами в местных заведениях. Да к тому же сам начальник тифлисской полиции принял для храбрости так много горячительного, что, когда протрезвел, оказался уже уволенным от должности.

    Дела в крае шли из рук вон плохо. Интриги, доносы и очковтирательство стали местным обыкновением. Казнокрадство не только превышало мыслимые пределы, но и принимало причудливые «военные» формы. В надежде, что война все спишет, некоторые командиры устраивали набеги на мирные аулы, если узнавали, что мужчины ушли на подмогу мюридам. Набег выдавался за победу, награбленное имущество спускалось на базаре и пропивалось, фураж и скот употреблялись на воинские нужды, а полагающееся на это денежное содержание тихо присваивалось. Маркитанты кутили с чинами, от которых зависели подряды, и не забывали щедро одалживать их из своих барышей. Население принуждали строить дороги и крепости, забывая платить за работу. Не говоря уже о торговле с горцами порохом, свинцом и прочим казенным имуществом.

    Одним словом — война. И казалось, что конца ее желают лишь царь да гибнущие на ней солдаты.

    Чтобы как-то спасти положение и умилостивить государя, известного своим крутым нравом, Розен устроил великолепный военный парад на Дидубийском поле под Тифлисом. Но тут-то его и ожидал главный конфуз. Оказалось, что Николай весьма осведомлен о творящихся на Кавказе злоупотреблениях. И первой жертвой монаршего гнева пал зять самого Розена — уличенный в казнокрадстве командир Эриванского гренадерского полка флигель-адъютант князь А. Дадиани. Князь располагал большими суммами, предназначенными для особых поручений — наград, выкупа, подкупа, но, как выяснилось, не все деньги использовал по назначению и жил в Тифлисе на широкую ногу.

    Перед всем строем император самолично сорвал с него аксельбанты и тут же надел их на сына барона, Александра Розена. Дадиани был отправлен в Бобруйск, в крепость 3-го класса, охранять армейские склады и арестантов. А сам Розен не снес унижения и подал в отставку. Прошение его было удовлетворено 30 ноября 1837 года На посту командира Отдельного Кавказского корпуса его сменил генерал-лейтенант Е. Головин.

    ПУТЕШЕСТВИЕ ИМПЕРАТОРА

    Покинув Тифлис, Николай направился по Военно-Грузинской дороге во Владикавказ. По пути в Аксайскую станицу, где его ждал наследник цесаревич атаман всех казачьих войск, царь посетил Пятигорск, Георгиевск и Ставрополь.

    В ту ночь в номере губернской гостиницы пировала компания молодых офицеров. Были среди них и два поэта — М. Лермонтов и А. Одоевский. И свел их здесь недавно погибший на дуэли А. Пушкин. Лермонтов был сослан на Кавказ за стихотворение "На смерть поэта", а декабрист Одоевский попал сюда из сибирской ссылки, где прославился ответом на пушкинское "Послание в Сибирь". Строка Одоевского "Из искры возгорится пламя" вошла в историю и даже украсила в виде эпиграфа ленинскую "Искру".

    Встречать царя вышли толпы ставропольчан. Была даже устроена иллюминация вдоль дороги горели смоляные бочки. Наконец показались казаки с факелами, сопровождавшие царский поезд. Одоевский объявил, что это похоже на похороны, и вдруг прокричал в темноту на манер гладиаторов, салютующих императору: "Ave, Caesar, morituri te salutant! (Славься, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!)" Встревоженных приятелей он успокоил тем, что "русская полиция по латыни еще не обучена". Возможно, тогда друзья припомнили и другие строки его знаменитого стихотворения:

    …И вновь зажжем огонь свободы,
    И с нею грянем на царей
    И радостно вздохнут народы.

    После Аксаевской император посетил Новочеркасск — столицу войска Донского, а затем, через Воронеж и Москву, вернулся 10 декабря в Царское Село.

    Вскоре и друзья-поэты оставили Ставрополь, направляясь к местам своего предписания на беспокойном Кавказе. А гладиаторское приветствие Одоевского, к сожалению, оказалось пророческим.

    ДЕКАБРИСТЫ НА КАВКАЗЕ. БЕСТУЖЕВ-МАРЛИНСКИЙ 4

    Если бы всех декабристов, оказавшихся в разное время на Кавказе, удалось собрать вместе, они легко могли бы организовать тайное общество и составить новый заговор. С середины 1826 года около 70 офицеров и более трех тыс. рядовых участников было сослано на Кавказскую войну. Рассудив, что немалый военный опыт офицеров-декабристов более пригоден для баталий, чем для каторги, Николай позволил им искупать свою вину кровью на Кавказе.

    Прослышав, что многие ранее сосланные на Кавказ декабристы сумели не только восстановиться в чинах, дворянских званиях и правах, но даже и вышли в отставку, большинство каторжан сами просили отправить их на войну. Конституционные иллюзии сменились романтикой кавказских сражений, которая, впрочем, тоже во многом оказалась иллюзией, к тому же весьма опасной для жизни. Но воевали они с горцами неохотно, "лишь для вида", считая их скорее союзниками в борьбе против самодержавия, чем врагами.

    Вскоре оказалось, что вслед за бывшими каторжанами переместился на Кавказ и российский литературный Олимп. Воспетый Пушкиным Кавказ сделался местом паломничества литераторов. Именно здесь, под грохот пушек и в сиянии сабель, русская литература обрела новое свежее дыхание. Пасынки остывшего севера становились преданными сыновьями пламенного юга. Здесь, в чарующем калейдоскопе необычайных событий, писатели быстро получали известность. А наиболее удачливые стяжали громкую славу и даже составили себе приличные состояния. Но для многих из них вершины Кавказа стали и надмогильными памятниками.

    Одной из самых ярких фигур кавказской литературной академии стал декабрист Александр Бестужев-Марлинский.

    Штабс-капитан, известный писатель и соиздатель альманаха "Полярная звезда" за участие в мятеже был приговорен к 20 годам каторги. Почти пять лет пробыл он в Якутске, успев тем не менее издать пять томов своих сочинений. Двое его братьев — Михаил, тоже приговоренный к 20 годам, и Николай, которого, как деятельного заговорщика, приговорили к вечной ссылке, — маялись на Нерчинских рудниках, а третий — Петр, разжалованный из мичманов в рядовые, отслужив три года на Кавказе, уже возвращался домой.

    Энергичный характер и пылкое воображение Бестужева звали его из леденящего душу Якутска в полные жизни и опасностей горы. Он несколько раз подавал повинную, прося отправить его на войну. И наконец в 1829 году разжалованный в солдаты Бестужев был брошен в пламенные объятия Кавказа.

    Кавказ изменил его, а он изменил представление российского общества о Кавказе. "Я вижу Кавказ, — писал Марлинский, — совсем в другом виде, как воображают его себе власти наши". Прекрасная, окутанная чарующими легендами страна, ее воинственные жители, их героическое противоборство с северным титаном, смешение языков, рас, религий, политических интересов и человеческих страстей — все это стало для Бестужева бурным источником творческого вдохновения. Здесь в день приключалось столько необыкновенного, что иным краям хватило бы на годы. Герои Ф. Купера бледнели в сравнении с персонажами бестужевских произведений.

    Кавказские произведения сделали Бестужева популярнейшим писателем. Его очерками из кавказской жизни, "Письмами к доктору Эрману", "Письмами из Дагестана", "Кавказской стеной", "Рассказом офицера, бывшего в плену у горцев", повестями «Аммалат-Бек», "Мулла-Нур", "Шах Гусейн" зачитывались все от сентиментальных девиц до императора. Начитавшись Бестужева, юноши стремились, а то и бежали на Кавказ, как на первое свидание.

    Но героям Бестужева было далеко до популярности самого писателя, сделавшегося человеком-легендой. У всех на устах были его отчаянная удаль и головокружительные романы с местными красавицами, его грандиозные пиры и самые фантастические предприятия, на которые другие способны были решиться лишь в воображении. А образ декабриста-мученика добавлял славе Бестужева трагический ореол.

    Его книги выходили огромными тиражами. Издатели боролись за его новые произведения. Размеры гонораров приводили в изумление публику и писателей, еще не привыкших находить в литературе средства к существованию.

    Рядовому солдату Бестужеву завидовали генералы. Бестужева обходили заслуженными наградами, но не забывали одолжить у него денег. Его посылали в самые опасные экспедиции, а он и там бросался в самые рискованные дела, поражая сослуживцев бесшабашной отвагой. Но там, где другого ждали бы генеральские эполеты, Бестужев лишь вернул офицерское звание.

    Он жил в Дербенте, как восточный шейх. Он шил солдатские шинели из самого дорогого сукна, собирал коллекции редких ковров и драгоценностей. Его оружие было дороже полковых обозов, а кони украсили бы торжественные выезды царей. Он дарил павлинов, устраивал орлиные охоты и даже водные феерии, на которые выезжал в украшенной цветами галере на манер фараонов. Однажды, намереваясь выкрасть красавицу из гарема богатого купца, Бестужев устроил фейерверк, который должен был отвлечь внимание горожан. Но затея провалилась, так как власти решили, что подверглись нападению горцев, и гарнизон был приведен в боевую готовность.

    Бестужев обследовал остатки кавказской стены, пробовал найти огромную цепь, некогда запиравшую дербентскую гавань, и скупал древние карты с обозначением кораблекрушений под Дербентом.

    "Не ищите земного рая на Евфрате, он здесь…" — писал Бестужев, сроднившийся с Кавказом, как перелетная птица, обретшая родину вдали от гнезда. Искренне восторгаясь горцами, видя в них братьев по духу, Бестужев восклицал "Черт меня возьми, какие удальцы, что я готов расцеловать иного!" У него было много кунаков среди горцев, он узнал их, как никто другой. "Кавказских горцев напрасно обвиняют в жестокости, — писал он. — Очень редко были примеры, чтобы они терзали попавшихся им русских даже в пылу гнева или мести, на самом поле сражения. У себя дома горец заботливо промочит раны пленнику, "попотчует бузой", разделит пополам черный чурек свой…"

    Бестужев сам стал похож на горца в своей дорогой бурке и лихой папахе, в манерах и воинской дерзости. Он ввел моду на все кавказское, и мода эта проникла в высшее общество. Уже и самого императора живописцы изображали в черкесском костюме на фоне кавказских гор. Но при всем том Бестужев заронил в общественное сознание идеи о необходимости мирного сосуществования с народами Кавказа, о том, что лишь добром и наглядной пользой можно привлечь кавказцев в единое отечество, а насилие лишь углубляет пропасть между ними. И главное — о том, что мужественных и сильных детей гор куда лучше иметь друзьями, чем врагами: "Я топтал снега Кавказа, я дрался с сынами его — достойные враги… Как искусно умеют они сражаться, как геройски решаются умирать!"

    Бессмысленное кавказское братоубийство делалось для писателя все более тягостным. "Я дерусь совершенно без цели, без долга даже", — признавал Бестужев. Он видел, как с обеих сторон здесь гибли лучшие, как целые народы исчезали в водовороте истории.

    Так же бессмысленно, нелепо исчез и сам Бестужев-Марлинский. Случилось это в сентябре 1837 года во время черноморской экспедиции под началом Г. Розена, перед самым визитом императора на Кавказ. У мыса Адлер был высажен десант, в первых рядах которого бросился на приступ неприятельских позиций прапорщик Бестужев, Оттесняя горцев, гренадеры бились врукопашную. Увлекшись схваткой, раненый Бестужев углубился в лес, и больше его никто не видел.

    Тело его не нашли. Против обыкновения, не выдали его и горцы, хотя даже обещана была награда. Потом говорили, что будто бы видели у кого-то его дорогое оружие. Но в столицах больше были увлечены другими слухами — якобы Бестужев перешел к горцам, что в большом у Шамиля почете и даже сделался генералом и что вот-вот нахлынет со своими мюридами на Тифлис брать в плен императора. Что же произошло с Бестужевым на самом деле, так и осталось тайной, еще долго будоражившей воображение публики.

    Зато ясно обнаружилось другое — пока царь завоевывал Кавказ, Кавказ Бестужева успел покорить Россию.

    У легендарного писателя появилось множество подражателей, а кавказская тема породила новое романтическое направление в литературе. В отличие от Бестужева, глубоко проникшего в душу Кавказа, подражателей, по словам В. Белинского, больше занимало "изображение неистовых страстей и неистовых положений".

    Поддался очарованию Бестужевым и А. Дюма, который перевел и опубликовал некоторые его произведения, а позже и сам явился на Кавказ, влекомый необыкновенными героями и событиями. А популярная писательница Е. Лачинова сделала Бестужева, под именем Александра Пустогородова, героем своего романа "Проделки на Кавказе". Правдивое описание кавказских дел вызвало такое негодование Николая I, что роман был запрещен, большая часть его уничтожена, а за автором установлен полицейский надзор.

    СТАРЫЕ ПРОБЛЕМЫ НОВОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО

    Воодушевленные успехом Шамиля и побуждаемые невыносимыми условиями существования, заволновались жители Южного Дагестана и Азербайджана. Неспокойно было и на Западном Кавказе, где черкесы сопротивлялись усилению царской власти и строительству новых крепостей вдоль Черного моря, которые лишали их возможности получать порох, свинец, оружие и другую помощь от Турции и Англии. Новый главнокомандующий генерал Головин считал утверждение на черноморском побережье делом куда более важным, чем «внутренние» дагестанские неурядицы. К имевшимся крепостям добавились новые укрепления — Навагинское на реке Сочи, Вельяминовское на реке Туапсе и ряд других. Но это мало помогало усмирению черкесов. Крепости, города и вся Военно-Грузинская дорога постоянно находились на осадном положении. Лихорадка и прочие южные болезни косили гарнизоны, а неурожаи и голод в горах не оставляли горцам иного выбора, как искать хлеба в непрестанных набегах. Барон Г. Засс, командующий Кубанской линией, оттесняя горцев суровыми ермоловскими методами, старался заселять отнятые земли казачьими поселениями, считая их более надежной опорой, чем дорогостоящие и малополезные крепости. Горцев он пытался укротить не только силой, но и внушением страха перед своими сверхъестественными способностями. Черкесским старшинам Засс показывал всевозможные фокусы с волшебными зеркалами, электрическими машинками, музыкальными шкатулками и самобеглыми колясками. Пораженные горцы прозвали его шайтаном, но воевать не переставали.

    Вообще же, представления о том, что горец, суть, дитя малое и есть совершенная игра природы, как и горы, его сохраняющие, имели среди офицеров широкое распространение.

    "Превесело воевать с этим народом! — сообщал в своих записках комендант Анапы полковник Трегубов. — …Прибыв в Анапу, я разочаровался, узнав о подвигах предшественников моих. Они с такими средствами, какие и я теперь имею (до 2 тысяч войск на бумаге, притом разбросанных по укреплениям и станицам), могли вести войну вот какую: тайным образом, посредством лазутчиков, захватывали у горцев по ночам отары овец, отдалявшихся от аулов к нашей стороне, и едва уносили сами ноги, а потом расплачивались за это слишком невыгодно, кроме потери при этих случаях.

    Раздраженные горцы нередко захватывали в плен наших поселян и скотину и не давали работать в поле беспрерывными набегами.

    …Чтобы отдалить этих каналий от наших поселений — это другое дело, но для этого надо немного больше сил: с 5-ю или 6-ю стами не суйтесь к аулам. На пути вы наткнетесь на сторожевых, пронзительный крик коих тотчас передается по ущельям, и всадники, как черти, летят к вам со всех сторон.

    …Вы видите только дымок, да слышите выстрелы, кусты стреляют, а каждый раз из фронта убыль, конечно, наши ребята тотчас запустят батальный, инда верхушки кустов летят, а уж небу-то достается порядком.

    …Не успели вы сказать: "Уж верно досталось!" — как пропавшая кучка на том же месте. Стоит удивления, как проворно падают эти канальи на землю при появлении дыма из орудия. Ружейного нашего огня они не слишком боятся, наши любят стрелять без прицела, почти всегда вверх. Удивительно ли после этого, что джигеты прогуливаются вдоль цепи, под выстрелами ее, шагах во ста и остаются невредимыми.

    …Около года я не имел покоя, но все денные и ночные набеги отражались с успехом и горцы всегда были в накладе.

    …Опять представлен за какие-то неутомимости также в генералы, но это будет слишком часто и потому, думаю, представление не пойдет далеко. Да Бог с ним. Если бы царь знал, сколько я сделал, сблизив к нам непокорных и к какому это поведет результату, то не поскупился бы наградить.

    …Горцы после всегдашних неудач начали поговаривать, что я колдун, и потеряли охоту делать набеги. Потом некоторые желали познакомиться со мною. Приехал сначала один из старшин, вот другой, третий, а там и десятками и началась дружба. Я наговорил им всякой всячины и поселил уважение к нам, которого они вовсе не имели, называя нас грабителями. "Твой Падишах — добра, генерал — не добра, ты — добра!" Толкуйте с ними!.."

    ШАМИЛЬ НАЧИНАЕТ РЕФОРМЫ

    Шамиль закладывал основы своего будущего могущества. Фундаментом его были равенство и свобода — то, чего и без проповедей желало большинство народа и что соответствовало требованиям шариата.

    Первым делом Шамиль уничтожил сословные различия и лишил знать всех привилегий, уравняв их в правах с остальным населением. Затем он сделал то, с чего в свое время начинал Пророк Мухаммед — освободил рабов и зависимых крестьян. Это было важнее мобилизации — освобожденные рабы всегда были первыми борцами за свободу. Даже пленные обрели некоторые права и возможность стать свободными гражданами, а дети их получали это право безусловно.

    Знать, лишенная прав и какой-либо власти, стала беспомощным посмешищем. Те, кто не успел спастись бегством, выселялись в особые аулы, где им предоставлялась возможность добывать себе хлеб наравне с бывшими рабами и слугами. Более дальновидные сами переходили к Шамилю со своими подданными.

    В горах было немало и таких обществ, которые, по своей природной недоступности, вообще не желали признавать чью-либо власть. Шариат, ограничивавший их необузданные нравы, они считали делом слишком обременительным и мюридов к себе не пускали, хотя в походах, суливших добычу, участвовали весьма охотно. Убедившись, что одними проповедями сладить с ними не удается, Шамиль взял в одну руку Коран, а в другую — саблю и сурово проучил самых закоренелых отступников. Остальных он или расселял в другие общества, разрушая их прежние пристанища, или обкладывал такими штрафами, что более ревностных исполнителей шариата уже трудно было сыскать.

    Народ вскоре убедился, что новое управление весьма выгодно отличалось от деспотизма ханов. Теперь все были равны, никто никому не кланялся, а единственным обращением стало "Салам алейкум!" — "Мир вам!". Расовые или национальные различия тоже ушли в прошлое. Аварцы, лакцы, даргинцы и множество других народов горной страны стали единым народом — дагестанцами, а национализм был объявлен тягчайшим преступлением.

    Формирующееся государство оказывало все большее влияние на сопредельные области. Даже «мирные» горцы в ответ на требования начальства отвечали, что сделают что-либо, только если имам разрешит. Когда какому-то обществу требовалось построить мост или исправить дорогу, то, испрашивая денег у царского начальства, они не забывали спросить разрешения и у Шамиля.

    Уже первые реформы привлекли к Шамилю такое количество горцев даже из неподвластных ему областей, что для их поселения, как некогда в древней Палестине, предоставлены были покинутые аулы со всеми их землями, а также государственные льготы и пособия.

    Из самых преданных приверженцев имам образовал гвардию — подразделения мюридов. Они, в отличие от тарикатских мюридов, более походивших на монастырских послушников, стали самыми деятельными проводниками имамских установлений, примером мужества и отваги в ратных делах.

    Предвидя, что в покое его не оставят, Шамиль принялся возводить столицу Имамата — крепость Ахульго. Остатки крепости на огромной скале, окруженной глубокими ущельями, и теперь еще поражают своей грандиозностью. Тогда же твердыня Ахульго (Призывная гора) считалась и вовсе неприступной. Мощные защитные сооружения, обустроенные пещеры и подземные ходы, многоярусные боевые укрепления строились лучшими мастерами под руководством наиба Магомеда Ахвердилава (сына беглого армянина Ахвердяна) и искусного военного инженера чеченца Хаджи-Юсуфа, изучавшего премудрости фортификации в Египте и Турции.

    Жена Шамиля уже не справлялась с разросшимся хозяйством имама. Двое непоседливых сыновей и непрерывные визиты многочисленных гостей превращали ее жизнь в сущую каторгу. К тому же гимринцы роптали, что Шамиль предпочел жену из другого аула. Шамиль решил взять вторую жену. Гимринка Джавгарат ладила с первой женой имама, помогала ей с детьми, а вскоре и сама родила сына. Мальчика назвали Саидом.

    Когда новая столица была более-менее обустроена, Шамиль перевез в Ахульго свою семью. Примеру имама последовали и его сподвижники. Даже большая библиотека Шамиля была привезена в Ахульго и помещена в специальном подземном хранилище.

    ГОЛОВИН ГОТОВИТ ЭКСПЕДИЦИИ

    Сплочение горских народов в единое государство открывало новые военные перспективы. Шамилевские стратеги задумывали походы в ханские владения, а пути сообщения между царскими крепостями стали небезопасны.

    Не имея сил для радикального решения проблемы, Головин пробовал покончить с Шамилем иными способами. К нему направлялись доверенные люди с предложением прекратить сопротивление. В ответ Шамиль предлагал царским властям оставить Дагестан и обещал казнить новых «доброжелателей». Регулярно велась работа по дискредитации Шамиля, по обществам распространялись всевозможные пасквили. Однако эти предприятия не имели успеха. К имаму засылались и тайные агенты, которым за голову Шамиля была обещана большая награда. Но вместо головы имама обратно прибывали в мешках головы самих охотников.

    Получаемые сведения рисовали тревожную картину: повсюду в Дагестане проходили народные сборы, постановлявшие присоединиться к Шамилю, толпы мюридов стекались в его ставку, казна Имамата пополнялась, выделка оружия принимала промышленные размеры, а бегство русских солдат к Шамилю стало обычным делом.

    Все говорило о том, что Шамиль необычайно усилился и реально угрожает царскому владычеству на Кавказе. В результате к концу 1838 года взгляды Головина резко изменились. Теперь он сообщал императору: "На правом фронте мы хотя и имеем сильного неприятеля, но там никогда не было единства, там народ не соединяется общими силами, как это есть в Дагестане… По этим соображениям, я считаю усмирение Дагестана делом первостепенным, для которого употребить должно все способы. Усмирение же племен черкесских считаю делом второстепенным".

    Николай вполне разделял опасения Головина и велел покончить с Шамилем одним решительным ударом, "ибо без оного ни покоя, ни верного владычества иметь на Кавказе не можем".

    Новая экспедиция в глубь Дагестана готовилась долго и основательно. Необходимы были не только опытные войска, но также припасы и обоз, без которых движение в горы встречало множество трудностей. На прежних союзников теперь нельзя было положиться, а провианта и фуража в горах было не достать. Охрана же большого обоза сама по себе была нелегкой задачей ввиду непременных покушений на него горцев.

    Горы и леса, вечные и самые надежные союзники горцев, предоставляли обширное поприще любителям дерзких набегов. Когда же отряд был обременен неповоротливым обозом, то ждать можно было чего угодно. Если горцам недоставало сил для атаки, в дело вступали снайперы, деятельность которых сильно затрудняла продвижение отряда. Поджидали непрошеных гостей и искусственные горные обвалы, лесные завалы и разрушенные мосты. На привадах, особенно ночью, целыми табунами пропадали лошади. Особым удальством считалось у горцев угнать лошадей особых — артиллерийских — и оставить противника без тяжелого вооружения. А «проводники» из горцев частенько заводили солдат в такие дебри, выбраться из которых уже было подвигом, если не чудом.

    ДАБЫ ИМЕТЬ СВЕДЕНИЯ…

    Головин делал попытки разведать дороги, подступы к аулам, расположение укреплений и воинских подразделений Имамата.

    Начало тайным службам на Кавказе положил еще в 1830 году фельдмаршал Паскевич: "Дабы иметь сведения о всех происшествиях между горцами и о намерениях их и предприятиях, нужно послать лазутчиков". Он скрупулезно расписал, сколько, каких и в каком народе нужно иметь осведомителей и куда они должны доставлять сведения. Определил Паскевич и их жалованье: "…Всех лазутчиков — 21, и на содержание их — 420 руб. в месяц, каждому по 20 руб. серебром, для чего отпустить начальникам сумму из экстраординарного распоряжения главнокомандующего. В случае важнейших услуг и открытий лазутчики представляются особо к наградам сверх жалованья. Они должны служить на своих лошадях.

    Полезно склонить для сего людей, оказавших преданность, и из фамилий, значущих между теми народами, куда посылаются".

    Не особенно полагаясь на купленные сведения, в горы направлялись и профессиональные разведчики для обозрения и описания местности. Для больших экспедиций требовались точные карты, а их не было. Картографическая служба в русской армии была поставлена отменно, сохранилось множество подробнейших карт и планов, замечательных как в научном, так и художественном отношении. Ни один штурм не начинался без детальной рекогносцировки местности, плана устройства подкопов и проведения других фортификационных работ. В отсутствие картографических сведений не только об укреплениях горцев, но даже о дорогах, ведущих к ним, задачей разведчиков была, в первую очередь, глазомерная съемка местности.

    Ценные сведения собрал картограф полковник Генерального штаба барон Федор Торнау, которому удалось дважды перейти через Кавказский хребет. Но удача, в которую он так верил, все же отвернулась от него. Торнау оказался в плену у кабардинцев, где и провел два года. Один из местных князей, хоть и считался «мирным», но затаил на что-то обиду и взял барона в плен. Поначалу он собирался получить за Торнау большой выкуп, но затем решил оставить его у себя. Иметь в плену большого начальника считалось делом необычайно престижным. Торнау жил у князя довольно свободно, почти на положении гостя. И не терял времени даром, внимательно изучая быт и нравы горцев. "Лета у горцев в общежитии выше звания, — писал Торнау. — Молодой человек самого высокого происхождения обязан вставать перед каждым стариком, не спрашивая его имени, уступать ему место, не садиться без его позволения, молчать перед ним, кратко и почтительно отвечать на его вопросы. Каждая услуга, оказанная седине, ставится молодому человеку в честь".

    Торнау пытался бежать, но неудачно. По просьбе главнокомандующего выручил его из плена кумыкский князь. Он подкупил охрану и увез Торнау прямо из дома, в котором тот содержался.

    Результатом приключений Торнау в горах стала книга "Воспоминания кавказского офицера". Его записками пользовался Л. Толстой, работая над "Кавказским пленником". Именем Торнау был назван один из кавказских перевалов.

    Однако в обитель мюридизма — недра дагестанских гор, куда еще не ступала нога солдата, удавалось проникнуть немногим. Туземцам командование не доверяло, да и необходимых военно-инженерных понятий они не имели. Русским же путешествовать в горах было опасно, а действовать долго и скрытно — и вовсе не было никакой возможности. Так что отважиться на такое рискованное предприятие мог лишь умалишенный или… за такового себя выдающий.

    Этот смертельно опасный трюк, судя по документам, удался штабс-капитану Мочульскому, хотя и не до конца. Искусно прикидываясь глухонемым, а то и вовсе юродивым, с мирными горцами-провожатыми он сумел проделать немалый путь в глубь дагестанских гор по еще неизвестным дорогам. Правда большую часть его успеха следует приписать не шпионским уловкам и маскараду, которые вызвали сильные подозрения горцев уже в самом начале путешествия, а законам гостеприимства и другим местным традициям. Хозяева, в чьих домах останавливались разведчики, не соглашались выдавать их на расправу горцам, убежденным, что гости не те, за кого себя выдают. Когда же количество счастливых случайностей превысило все пределы, и горцы прибегли к особому средству, которое легко могло обнаружить в Мочульском иноземца через отсутствие обрезания, в дело вмешалась угроза кровной мести. Насильственное спускание штанов считалось крайним позором, и горцы отступили. Однако ненадолго. Чуя подвох, они устроили засаду на дороге. Но хозяин последнего дома, в котором ночевали путники, дал им понять, что не стоит больше искушать судьбу и лучше вернуться назад, пока есть возможность. Нашелся и добродушный провожатый, мюрид Шамиля, который доставил их до границы с Грузией.

    Особо ценные сведения доставляли командованию русские пленные, которых выкупали или обменивали на захваченных горцев.

    Один из них, вернувшись из полугодового плена, составил столь обстоятельную записку, что старшие чины ее переписывали и, слегка подправив, даже подписывали своим именем, представляя далее по начальству.

    "Соображения горцев для военных действий здравы, дальновидны, всегда основаны на знании местности и обстоятельствах, — сообщал бывший пленник. Когда угрожает опасность одному неприятельскому пункту, они обращаются туда, где их не ожидают, в ту часть края, которая обнажена от войска; таким образом отвлекают наши силы и ободряют своих. При слабости с нашей стороны делают одновременные вторжения с нескольких сторон или самые быстрые, и нечаянные нападения на удаленные от них места, где вовсе их не ожидают.

    Искусство укрепляться у горцев доведено до совершенства. Завалы и все укрепления их всегда имеют сильный перекрестный огонь; против артиллерии они вырывают канавы с крепкими навесами, засыпанными землей, где совершенно безопасны для ядер и гранат; а для большей безопасности защитников делают крытые ходы; иногда подземные канавы устраиваются в несколько ярусов или рядов. Вообще же завалы делаются из камня или деревянных срубов, пересыпанных землей.

    Горцы ведут войну положительную, иногда с целями важными — завоевания или защиты аулов и обществ; встречают нас большею частью открытым боем на крепких позициях; усиливают их завалами, башнями, подземными канавами с навесами для защиты от гранат; занимают пещеры, переправы через реки, овраги и держатся в них с удивительной решимостью; стреляют метко, дерутся до последней крайности; на позициях же некрепких или удобообходимых слабо защищаются; на обозы и партии фуражиров редко нападают. Потеряв решительное дело, все кругом усмиряется и успокаивается…

    Самая постройка аулов у горцев придает им решимость. Брать с боя аул дело отчаянное и допускается только в обстоятельствах, важных для края.

    …Во сне и пище горцы чрезвычайно умеренны; несмотря на то, сильны, ловки и неутомимы. Кусок чурека с куском бараньего сала или сыру и десяток хинкала составляют всю их пишу.

    Несмотря на бедность свою, горцы сакли свои содержат в большой чистоте; вообще дома их удобны и красивы… Постройки все из камня, плит или голышей, хорошо сложенные на глине в 1 и 2 яруса… Сакли их вроде замков; над многими устраиваются башни, иногда сакли обнесены стеной, и в каждом доме в каждой стене проделаны бойницы. Весь аул представляет особого рода крепость: каменные хорошо обороненные сакли плотно притыкают одна к другой и сакля над саклей в несколько ярусов… Аулы гнездятся в ущельях или на уступах гор, иногда примкнуты к скалам, иногда окружены кручей; часто доступ и самый въезд в них чрезвычайно трудный. Улицы в аулах так узки, что трудно повернуться на коне; сверх того, некоторые сакли построены поперек улицы и оставлены только низкие ворота для проезда".

    В отличие от агентов Головина разведчики Шамиля действовали более эффективно. Помогало им и население. Ценнейшие сведения доставляли перебежчики. Любое движение царских войск быстро становилось известным Шамилю. А устроенная им эстафетная "летучая почта" быстро доставляла наибам необходимые распоряжения. Так было и на этот раз. О готовящейся экспедиции Шамиль узнал заблаговременно и предпринял необходимые меры.

    БИТВА ЗА АХУЛЬГО

    Высочайше утвержденный план Головина состоял в том, чтобы уничтожить резиденцию имама Ахульго, утвердиться на реке Андийское Койсу, контролируя оттуда нагорный Дагестан, и учредить укрепленную линию по реке Самур, чтобы изолировать юг Дагестана от Азербайджана.

    Сам Головин отправился усмирять жителей Южного Дагестана и строить там крепости. Действовать же непосредственно против Шамиля был назначен отряд нового начальника войск на Кавказской линии и в Черномории генерал-лейтенанта графа П. Граббе. Он был новичком на Кавказе, но имел боевой опыт войн с Наполеоном, против турок в Валахии, где при переправе через Дунай был ранен пулей в ногу, и в Польской кампании 1831 года, где командовал пехотным корпусом.

    9 мая 1839 года, при выступлении из крепости Внезапной в Чечне, отряд Граббе имел 8 тысяч штыков и сабель, 22 орудия и до трех тысяч горской милиции. Но по пути в Дагестан отряд был встречен повстанцами во главе с наибом

    Шамиля Ташов-Гаджи. Наиб даже успел построить укрепление у села Мискит, откуда совершал набеги на крепости Сунженской линии и готовился ударить в тыл Граббе, когда тот двинется на Дагестан. После первых ожесточенных боев с повстанцами Граббе понял, что вместо Шамиля ему придется иметь дело с его наибами в Чечне. Собрав все силы в кулак, Граббе двинулся против Ташов-Гаджи. Несмотря на завалы, разбитые мосты и неожиданные нападения, Граббе захватил и разрушил укрепления повстанцев, сжег несколько аулов и штурмом взял аул Саясаны. Не настигнув самого наиба и его главных помощников, потеряв часть отряда и обоз, Граббе вынужден был вернуться во Внезапную. Тем не менее он полагал, что путь на Ахульго теперь открыт.

    Отвоеванное время Шамиль употребил на укрепление подступов к Ахульго, устройство гигантских каменных завалов и разрушение дорог. В крепости были превращены и окрестные села, жителей которых имам переселил в горы и в само Ахульго.

    Укрепив свой отряд, 21 мая Граббе вновь выступил в поход на Ахульго. Задолго до цели, на высотах у села Буртунай его встретили огнем передовые отряды имама. Взять высоты с ходу не представлялось возможным, и Граббе предпринял обходной маневр, вынудивший горцев отступить. Когда Граббе занял Буртунай, то оказался на безлюдном пепелище. Он столкнулся с тактикой "выжженной земли", когда горцы отдавали противнику аулы, от которых уже не было никакой пользы победителю: ни фуража, ни припасов, ни пленных. Это напоминало то, как Наполеону была отдана Москва.

    Отступившие горцы укрепились на очередном рубеже обороны — в ауле Аргвани. Миновать его уже было невозможно, и Граббе пришлось сперва под пулями исправлять дороги к селу и только затем вступить в бой с мюридами Шамиля, занявшими выгодные позиции.

    Горцы предстали перед неприятелем большой организованной силой, твердо руководимой самим главнокомандующим, на позициях, искусно сооруженных грамотными инженерами с учетом всех преимуществ горной местности.

    Первые атаки Граббе были отбиты с большим для него уроном. Пушки палили по каменным саклям без видимого успеха. Граббе пытался атаковать аул с разных направлений, но Шамиль стойко отражал все атаки, пока перед завалами горцев не выросли завалы из убитых. После долгого рукопашного боя отряды Граббе все же сумели ворваться в село. Каждую саклю приходилось брать по нескольку раз, потому что горцы уходили по подземным коридорам в другие сакли, а затем вновь возвращались и оказывались в тылу нападавших. Битва продолжалась до глубокой ночи. Обе стороны понесли большие потери.

    Аул был взят, а Шамиль с остатками своего отряда отошел к Ахульго. Граббе бросился преследовать имама, но позиционные бои затрудняли движение уставшего отряда. Только 12 июня Граббе достиг резиденции имама.

    Грозный вид Ахульго поразил даже видавших виды солдат, которые говорили: "Легче снять месяц с неба, чем полумесяц с минарета Ахульго". Крепость располагалась на скалистом полуострове, окаймленном глубокими ущельями. Здесь была устроена многоярусная система обороны, включавшая боевые башни, орудийные расчеты, подземные жилища и ходы, крытые траншеи, окопы, завалы. На самом высоком месте стояла Сурхаева башня, прикрывавшая все подступы. Лишь узкий перешеек соединял Ахульго с соседними горами, но и он находился под контролем Шамиля. По этому перешейку Ахвердилав перебрасывал на Ахульго подкрепления и оружие. Гарнизон Ахульго состоял из пяти тысяч горцев и горянок.

    Готовясь к штурму, Граббе установил на окрестных вершинах артиллерийские батареи и рыл траншеи, чтобы как можно ближе подобраться к укреплениям горцев.

    Тем временем ополченцы начинали угрожать войскам Граббе с тыла. Опасаясь повторения телетлинского конфуза, Граббе открыл по ополченцам орудийный огонь, а затем бросил на них кавалерию и несколько батальонов пехоты. После двухдневных боев ополченцы были рассеяны. А их место занимали подоспевшие отряды горской милиции, предводительствуемые дагестанскими ханами.

    В ответ Шамиль возглавил ночную вылазку, результатом которой было приведение в негодность осадных работ Граббе.

    Затем целую неделю Граббе бомбардировал и штурмовал важную позицию горцев — Сурхаеву башню. Она была взята лишь тогда, когда погибли все ее защитники. С этой вестью приполз к Шамилю мюрид Магомед-Мирза, которому ядром оторвало обе ноги и на которого у солдат не поднялась рука.

    На штурм Ахульго Граббе пошел тремя колоннами. Войскам приходилось под перекрестным огнем спускаться по лестницам в пропасть, а затем вновь подниматься по крутому склону. Атака, стоившая Граббе около тысячи человек убитыми и ранеными, была отбита. А дерзкие ночные вылазки горцев вносили смятение в ряды штурмующих.

    Тогда были сооружены передвижные укрытия из бревен, под защитой которых удавалось вплотную подойти к крепостным завалам. Но и эти укрытия были уничтожены в очередной вылазке мюридов.

    Граббе стремился установить полную блокаду Ахульго. Это удалось лишь тогда, когда Головин прислал ему на помощь часть своего отряда с горными орудиями и осадными мортирами. Кольцо осады замкнулось в начале августа. Каждый клочок Ахульго теперь простреливался со всех сторон. У осажденных появились трудности с водой, так как Граббе устроил акведуки и отвел от Ахульго речку Ашильтинку, из которой мюриды брали воду. Теперь ее приходилось добывать из Койсу, с риском для жизни, "отдавая на погибель каждую ночь по одному человеку", как писал хронист.

    Мужество защитников Ахульго доходило до невероятия. Друг и сподвижник Шамиля Алибек Хунзахский, когда пушечное ядро раздробило ему правое плечо и рука повисла на одних жилах, просил друзей отрубить ее, чтобы не мешала сражаться. Когда никто не решился это сделать, Алибек наступил на свою руку ногой, отрубил ее и вновь бросился в бой. Другие бросались в пропасть, стараясь на лету перерубить веревки, по которым взбирались солдаты. Женщины заряжали ружья, а дети метали камни пращами.

    Несмотря на блокаду, многие прорывались в Ахульго, на помощь имаму. Они влезали по самым опасным уступам, вонзая в гору свои кинжалы.

    Не менее поразительной была храбрость русских солдат, штурмовавших Ахульго на плечах друг у друга, взбираясь на веревках и лестницах над головокружительной пропастью, под огнем мюридов и лавинами камней. К сожалению, история сделала тех отчаянных удальцов не союзниками, а противниками.

    ПЕРЕГОВОРЫ

    Но взять Ахульго не удавалось, и Граббе пошел на переговоры, которые предложил Шамиль. Имам надеялся выиграть время и повторить успех переговоров с Фезе.

    На этот раз для встречи с Шамилем отрядили генерала Пулло. Условия Граббе больше походили на ультиматум, главным пунктом которого были выдача в аманаты старшего сына Шамиля — 8-летнего Джамалуддина — и выход имама из Ахульго. В обмен на это Граббе гарантировал имаму и его сподвижникам жизнь, неприкосновенность семей и имущества и обещал вернуться на плоскость.

    Шамиль отверг предложенные условия. И 17 августа Граббе вновь пошел на штурм.

    Битве за Ахульго не было видно конца. Разрушенные днем укрепления горцы заново возводили ночью. Женщины надевали мужскую одежду, чтобы казалось, что в Ахульго еще много защитников, а порой и дрались наравне с мужчинами. Шамиль, казалось, держался из последних сил, но силы Граббе тоже были на исходе. И тем и другим не хватало продовольствия и боеприпасов. И тех и других косили болезни. И все до крайней степени устали.

    Как писали очевидцы, гора содрогалась от взрывов, а изнуренные блокадой горцы, будто ища в смерти спасения от бесконечного ужаса, решались на самые отчаянные предприятия. И что даже сам Шамиль выходил молиться на открытое место или просто подолгу сидел там с сыном на коленях, ожидая пули, как избавления.

    Затянувшееся противостояние и неопределенность создавшегося положения побудили стороны вновь начать переговоры.

    Шамиль решился выдать Граббе своего сына, надеясь, что это остановит кровопролитие. Объясняя свое решение сподвижникам, он ссылался на Пророка Мусу (Моисея), которому Бог определил расти во власти Фараона. Передавая сына в руки Граббе, Шамиль мысленно вручал его воле Аллаха — лучшего хранителя человеческих судеб.

    Однако Граббе не удовлетворился получением заложника, не отошел от Ахульго и требовал к себе самого Шамиля.

    Новая встреча Шамиля с Пулло проходила ввиду обеих сторон, на нейтральной территории. Но при желании Пулло мог захватить Шамиля, так как перевес сил был на его стороне. Опасаясь вероломства, Шамиль сел на край сюртука Пулло, чтобы в случае необходимости не дать ему встать первым и нанести генералу упреждающий удар. Речь Пулло сводилась к тому, что решать судьбу Шамиля и всей кампании может только сам Граббе и для окончательного утверждения условий перемирия Шамилю непременно следует явиться в лагерь командующего.

    Шамиль уже готов был броситься на генерала, который, отняв у него сына, заманивал в ловушку и его самого, вместо того чтобы выполнить прежние условия и покинуть горы. Но тут один из сопровождавших Шамиля спас положение, пропев призыв к полуденной молитве, хотя время ее еще не наступило. Шамиль сказал Пулло, что после призыва на молитву разговоров не бывает, и вернулся в Ахульго.

    Граббе еще несколько раз пытался добиться выхода Шамиля, посылая к нему его помощника Юнуса, который пришел с юным заложником Джамалуддином. Юнус уходил и возвращался, пока не последовал решительный отказ Шамиля. "Он вам не верит, — сообщил Юнус. — Вы взяли у него сына, обещая заключить мир и отвести войска, но этого не сделали".

    ПОСЛЕДНИЙ ШТУРМ

    21 августа начался решительный штурм Ахульго, подробное описание которого, как писал хронист, "составило бы толстую книгу, от чтения которой горели бы сердца, а глаза стали бы влажными".

    В ночь на 22 августа саперы заложили в скале минную галерею и произвели сокрушительный взрыв, открывший штурмующим батальонам путь в крепость. Завязалась ожесточенная рукопашная. Умирая, мюриды обещали победителям: "Наши души вознесутся на-небо, но вернутся сюда с ангелами и будут сражаться за родную землю".

    Последствия битвы были ужасны. Тысячи убитых и раненых усеяли истерзанную гору. Жена Шамиля Джавгарат погибла с младенцем на руках. Погиб его дядя Бартыхан. Сестра Шамиля Патимат закрыла платком лицо и кинулась в пропасть.

    "…В два часа пополудни на обоих замках развевалось русское знамя, рапортовал Граббе. — 23 августа два батальона Апшеронского полка брали приступом нижние пещеры, в которых засели мюриды, и истребили всех тех, которые не решились немедленно сдаться… Потеря неприятеля огромна: 900 тел убитых на одной поверхности Ахульго, исключая тех, которые разбросаны по пещерам и оврагам, с лишком 700 пленных и имущество осажденных, множество оружия, один фальконет и два значка остались в наших руках…"

    СПАСЕНИЕ ШАМИЛЯ

    Но еще несколько дней в подземных укрытиях и пещерах шли бои. В одной из этих пещер отбивался от штурмующих и Шамиль с несколькими мюридами, женой Патимат и сыном Гази-Магомедом. В период ночного затишья им удалось перекинуть над узким ущельем бревно, по которому около тридцати человек перебрались на другую сторону. Раненого в ногу сына Гази-Магомеда Шамиль перенес на себе. Там их встретила засада, но горцам удалось пробиться через кордон и уйти в горы.

    Уже почти добравшись до безопасного места, они наткнулись на конный дозор своих земляков-гимринцев. Но это были отступники во главе с аульской знатью, которая весьма пострадала от Шамиля и имела к нему свой счет. Видя, что силой пробиться уже не удастся, Шамиль вышел вперед, назвал гимринцев по именам и поклялся, что его сабля настигнет каждого, кто посмеет встать на его пути. Слова Шамиля и блеск его сабли, хорошо известной своей необычайной величиной и беспощадностью, смутили отступников. Они не посмели напасть на Шамиля и позволили пройти его небольшому отряду. Изнемогая от голода и усталости, помогая друг другу, возвращаясь за отставшими, они уходили все дальше. Раненого сына Шамиль нес на себе. Жена Шамиля, Патимат, которая вскоре должна была родить, проделала весь этот тяжкий путь безропотно. Только когда она теряла сознание и не могла идти, все останавливались, стараясь добыть хоть немного воды. Жажда заставляла их пить росу, скопившуюся в следах животных.

    Однажды утром они обнаружили, что их окружает отряд горцев. Но в этот раз ими оказались люди, преданные имаму. Их накормили, дали отдохнуть и проводили дальше. Шамиль направился в сторону Чечни.

    Сын Шамиля Джамалуддин, которого Граббе в письме военному министру А. Чернышеву называл "мальчиком бойким и свыше лет умным", был увезен с Кавказа и определен сначала в 1-й Московский кадетский корпус, а затем в Александровский кадетский корпус для малолетних сирот в Царском Селе, где был мусульманский священник.

    "ПОСМОТРИМ, ЧТО ДАЛЬШЕ БУДЕТ"

    Победу над Шамилем в Петербурге встретили с ликованием. На участников экспедиции посыпались награды. Головин получил чин генерала от инфантерии, Граббе — звание генерал-адъютанта и орден Святого Георгия второй степени, остальные участники похода — специально учрежденные серебряные медали с надписью "За взятие штурмом Ахульго".

    Штурм этот остался в истории столь значимым событием, что правительство решило увековечить его посредством живописи. На исходе века работа была поручена Францу Рубо, который создал сначала ряд картин, а затем и целую панораму

    "Штурм аула Ахульго". Панорама имела большой успех в Европе и России, принесла автору звание академика, орден Святого Михаила и новые заказы. После «Ахульго» Рубо написал панорамы "Оборона Севастополя" и "Бородинская битва".

    Образ Шамиля и события Кавказской войны нашли отражение и в произведениях множества других художников, среди которых были такие корифеи, как И. Айвазовский, Г. Гагарин, М. Врубель, Н. Пиросмани, Е. Лансере.

    Граббе уверял Николая I в полном «успокоении» Кавказа и окончательной гибели мюридизма, а самого Шамиля объявил "бесприютным и бессильным бродягой, голова которого стоит не более 100 червонцев". В докладе с места военных действий Граббе писал: "Не сомневаюсь, что настоящая экспедиция не только поведет к успокоению края, где производились военные действия, но отразится далеко в горах Кавказа, и что впечатление штурма и взятия Ахульго надолго не изгладится из умов горцев и будет передаваемо одним поколением другому. Партия Шамиля истреблена до основания; но это только частный результат, гораздо важнейшим считаю я нравственное влияние, произведенное над горцами силой русского оружия…"

    Полагая, что настало время, "когда горцы не должны уже более обманывать начальство призраком покорности", Граббе обещал составить проект системы управления горскими племенами и решительно претворить его в жизнь.

    На докладе Граббе и Пулло военный министр Чернышев сделал помету: "…Одного недоставало к славе оной — это взятия Шамиля, он успел скрыться. Теперь желательно знать, как ген. Граббе полагает воспользоваться как естественными, так и нравственными выгодами сей экспедиции".

    Усомнился в полном успехе и император, наложивший на полях доклада резолюцию: "Прекрасно, но жаль очень, что Шамиль ушел; и признаюсь, что опасаюсь новых его козней, хотя неоспоримо, что он лишился большей части своих способов и своего влияния. Посмотрим, что дальше будет".

    ШАМИЛЬ В ЧЕЧНЕ

    Молва о великом сражении на Ахульго достигла Чечни раньше Шамиля. Его встречали как героя, оказывали почести и старались превзойти друг друга в гостеприимстве. Немало жертвенных овец и быков было заколото в ознаменование чудесного спасения Шамиля. Шамиль старался нигде долго не задерживаться, полагая, что погоня если и не настигнет его самого, то способна повредить принимавшим его людям. Жители Беноя не хотели отпускать Шамиля, считая свой аул совершенно недоступным для чьих-либо покушений. Здесь Шамиль оставался некоторое время. Здесь родился и его сын Магомед-Шапи (Магомед-Шефи).

    Затем Шамиль перебрался в Ведено, а оттуда в Шатой. Сюда начали стягиваться его уцелевшие мюриды, наибы и уважаемые предводители чеченцев. Знаменитые храбрецы Шугаиб Центороевский и Джавад-хан Даргоевский старались ободрить Шамиля, обещая, что взамен павших товарищей он найдет в Чечне новых друзей, которые будут ему верной опорой.

    В тот период еще одно несчастье опечалило горцев: скончался их духовный вдохновитель и наставник шейх Магомед Ярагинский. До последних дней он поддерживал Шамиля и борьбу горцев, служа живой связью с благодатью шейхов Золотой цепи. Шейх Ярагинский был похоронен на кладбище аула Согратль, и могила его с тех пор считается священной.

    Духовное руководство горцами принял на себя преемник Ярагинского — шейх Джамалуддин Казикумухский.

    ИЛЛЮЗИИ ГРАББЕ

    Затишье, воцарившееся в горах после Ахульго, подвигнуло Граббе на энергичное введение в крае новой системы управления. Чечню и Дагестан он разделил на приставства, назначил управлять ими надежных людей. Он объявил горцам, что не хочет полупокорности, потребовал полного подчинения, выдачи аманатов и по одному хорошему ружью с каждых десяти домов. Им также было ведено "не давать убежище абрекам и мюридам и отказаться от всякого участия в пагубном учении Шамиля". Без дозволения начальства даже запрещено было переходить на жительство из одного аула в другой. Сверх того горцы были обложены всевозможными податями и повинностями. А произвол чиновников, грабежи и реквизиции скота стали повсеместным явлением. Вместе с тем Граббе понимал, что одной лишь силой оружия "нельзя дойти до покорения гор", и в будущем предполагал перейти к мерам экономическим, дабы продемонстрировать горцам выгоды его благоустроенного правления. Однако на первых порах считал необходимым утвердиться в крае крепостями и поселениями, чтобы, контролируя поля и пастбища, поставить население в полную от себя зависимость. Это, по замыслу Граббе, должно было вынудить горцев постепенно сложить оружие и привести их к совершенной покорности.

    Первые результаты новой системы вселяли оптимизм. Но это была лишь видимость покорности. Если кто и отдавал добровольно оружие, то старое и никчемное. В аманаты старались выдать людей, от которых общества и сами мечтали избавиться. Начальство на местах подкупалось или запугивалось. Скот или угонялся в безопасные места, или его предпочитали резать и сушить мясо впрок, чем подвергать опасности конфискации. А самые невероятные и пугающие слухи о грядущем поголовном разоружении, введении воинской повинности и даже запрещении женщинам носить шальвары приводили к тому, что целые аулы, не спрашивая никакого начальства, уходили в недоступные горные леса и примыкали к Шамилю.

    Дело кончилось тем, что чеченцы предпочли приставам власть Шамиля и 8 марта 1840 года провозгласили его своим имамом. Приняв это звание, Шамиль не замедлил развернуть самую энергичную деятельность. Слава героя-мученика, восставшего из пепла Ахульго, привлекала к имаму все новых приверженцев. Влияние имама стремительно возрождалось и скоро распространилось далеко за пределы Чечни. Горцы вновь взяли в руки оружие. Окруженный сильной охраной, Шамиль объезжал аул за аулом, поднимая людей на новую борьбу. Многие из назначенных приставами старшин приходили к Шамилю и разбивали перед ним старшинские значки. Реальная власть, миновав приставов, вновь оказалась в руках шамилевских наибов, число которых теперь еще более возросло. Восстанавливалась административная система Имамата и вводились новые законы.

    По приказу Шамиля люди уходили с равнин в горы, сжигая свои старые аулы и строя новые. А если какие-то аулы имели претензии друг к другу, Шамиль улаживал дело миром, основываясь на законах шариата. Тех же, кто противился шариату, он призывал вернуться на путь истинный и обещал никого строго не наказывать. Он был уверен, что люди сами поймут, что законы шариата есть благо для них.

    СХВАТКА С ВЕЛИКАНОМ

    В одном из таких сел люди обратились к Шамилю с просьбой избавить их от разбойника, от которого все страдали и с которым никто не мог справиться. Это был Сокур — гигант, обладавший злобным нравом и невероятной физической силой. К тому же у Сокура было много родственников, и убийство его односельчанами неминуемо привело бы ко всем ужасам кровомщения.

    Помня свое обещание никого не казнить, Шамиль приказал своим мюридам выколоть разбойнику глаза. Предупрежденный родственниками, Сокур решил удалиться на время из села, но был встречен мюридами. Разбойник легко разметал нападавших, а нескольких даже ранил кинжалом. Но мюриды бросались на него снова и снова, пока им наконец не удалось свалить и связать преступника. Его привели в дом кунака Шамиля Шабана, где остановился имам, поместили в отдельное помещение и там привели приговор в исполнение. Вслед за тем были освобождены пленники Сокура, сидевшие в колодках у него в подвале.

    Однако этим дело не кончилось. Ночью Сокур сумел разорвать путы и вышвырнуть в окно часового. Услышав шум, Шамиль решил, что на дом напали родственники разбойника, желая отомстить за обиду. Он бросился к двери, чтобы позвать своих мюридов, но наткнулся на разъяренного гиганта, который надвигался на него с кинжалом в руке. Шамиль обратился к стене, где висело оружие, но Сокур обхватил его железной рукой и стал наносить удары кинжалом. Он ранил Шамиля в бок, но не причинил особого вреда, потому что Шамиль сумел так крепко обхватить нападавшего руками, что тот уже не мог работать кинжалом с прежней силой. Подоспевший кунак Шабан выхватил пистолет и собирался прострелить разбойнику голову, выжидая лишь момента, чтобы не попасть в Шамиля. Но в темноте сам напоролся на кинжал и упал замертво. Шамилю ничего не оставалось, как обхватить Сокура еще крепче и кружить с ним по темной комнате, дожидаясь подмоги.

    Спас Шамиля все тот же Шабан, споткнувшись о бездыханное тело которого, противники упали на пол. Тогда Шамилю удалось придавить разбойника коленом и схватить его за руку, в которой было оружие. Изранив свои руки, Шамиль все же вырвал кинжал и тут же вонзил его в грудь разбойника. В этом положении и застал его Юнус, который с другими мюридами дежурил ночью в сторожевой башне на случай возмущения родственников разбойника.

    Умирая, Сокур произнес:

    — Узнал ли богатырь мою силу?

    — Узнал ли богатырь силу того, кто боролся с ним без оружия? — ответил Шамиль.

    Слух о побоище в доме Шамиля уже облетел аул, и люди сочли, что, должно быть, убит сам Шамиль. Этим попытались воспользоваться родственники Сокура, чтобы в возникшей суматохе отомстить мюридам за обиду. Зная, чем все это может обернуться, истекавший кровью Шамиль явился перед народом. Это произвело на собравшихся столь сильное впечатление, что большинство тут же приняло сторону Шамиля, а родственники убитого предпочли поскорее покинуть аул. После этого случая имама везде сопровождал сильный конвой из надежных телохранителей.

    Ранения вынудили Шамиля отложить намечавшуюся экспедицию в еще неподвластные ему аулы. Но молва о его невероятном подвиге и без того прибавила Шамилю множество сторонников.

    КРИЗИС НА ВОСТОКЕ

    К тому времени разразился новый восточный кризис, причиной которого стали притязания египетского паши Мухаммеда Али на передел Малой Азии. Формально оставаясь вассалом Турции, паша провел в Египте ряд важных реформ, создал сильную армию и флот и помог своему сюзерену в борьбе с греческими повстанцами. Взамен он требовал отдать ему Сирию и намеревался создать независимое государство.

    Получив решительный отказ, египетский правитель двинул свои войска на север и осенью 1831 года разгромил турецкую армию. К лету следующего года он занял Палестину, Сирию, Киликию, вступил в Анатолию, а зимой уже угрожал захватом Константинополя.

    Паша стремительно возвысился в международной политике, его притязания расширились и вскоре отразились на положении в Причерноморье. Горы Черкесии наводнили агенты паши, побуждая население к восстаниям. Этим же занималась тут и английская разведка. Вожди черкесов стали получать письма, приглашавшие их к совместным выступлениям. В письмах сообщалось, что паша уже разгромил почти все великие державы и скоро его непобедимая армия явится на Кавказ на помощь единоверцам. Попадали такие письма и в Имамат, но Шамиль позже вспоминал, что большинство этих писем сочинял его секретарь, дабы ободрить народ и укрепить в нем веру в победу. Настоящей помощи ни от турок, ни от паши он никогда не получал.

    Европейские державы отказались поддержать Турцию, и тогда султан решил обратиться за помощью к России.

    Николай I согласился помочь вчерашнему противнику, тем более что это сулило новые уступки на Черном и Средиземном морях.

    Вскоре после визита в Турцию посланника императора генерал-лейтенанта Н. Муравьева на Босфоре появилась эскадра Черноморского флота, а к Стамбулу прибыл большой сухопутный десант.

    Ошеломленная британская дипломатия попыталась склонить турецкое правительство к отказу от российской помощи, а французский посол требовал пропустить через Дарданеллы свой флот и даже угрожал пробиться силой. Однако западные державы получили отказ.

    Весной 1833 года под Стамбулом состоялся парад союзных войск. По такому случаю султан даже облачился в гусарский мундир и выучил несколько приветствий по-русски. Грандиозный парад, громогласные "ура!", взаимная раздача подарков и специально изготовленных наград произвели на послов других держав сильное впечатление.

    В 1833 году состоялось подписание Ункяр-Искелесийского договора, который устанавливал между Россией и Турцией вечный мир, дружбу и военный союз. Теперь Турция могла рассчитывать на дальнейшую военную поддержку России и обещала, в случае необходимости, закрывать проливы Босфор и Дарданеллы для военных кораблей других стран.

    Египетский паша, оставаясь вассалом Турции, поспешил отвести войска и заключить перемирие, хотя из Сирии так и не ушел.

    Для горцев Черкесии это обернулось резким уменьшением помощи из Турции. Иногда повстанцы получали по морю оружие и боеприпасы, но большей частью шхуны с контрабандой перехватывались русскими военными кораблями. Не имели особого успеха и иностранные эмиссары, хотя усилия их были настойчивы и постоянны.

    ДЕЛА В ЧЕРКЕСИИ

    Обезопасив себя со стороны Турции, царское командование начало активное строительство новых черноморских береговых укреплений, оттесняя горцев с благодатных земель все дальше в горы. В начале 1840 года на Западном Кавказе вспыхнуло всеобщее восстание. Черкесские племена обрушились с гор на Черноморскую береговую линию, разгромив ее главные крепости и редуты. О том, что это были за жаркие битвы, свидетельствует история гибели Михайловского укрепления. Защитники решились взорвать его, если не удастся устоять против горцев. Исполнить задуманное вызвался кавказский ветеран рядовой Архип Осипов. Когда горцы обложили крепость, он уже был в пороховом погребе с зажженным фитилем в руке. Так просидел он несколько часов, прислушиваясь к грохоту битвы. Наконец все смолкло и Архип услышал, как с двери в погреб сбивают замки. Порох считался лучшим трофеем, и победители спешили им овладеть. Архип перекрестился и бросил фитиль. Страшный взрыв превратил Михайловское укрепление в огромную братскую могилу.

    Отбивать крепости пришлось целый год, подтянув для этого дополнительные военные силы.

    Все это не могло не сказаться и на Северном Кавказе, где Шамиль не замедлил перейти к новым военным операциям.

    Используя проверенную тактику малых походов, заманивая, а затем контратакуя противника, изматывая его неповоротливые части своими стремительными набегами в самых неожиданных направлениях, Шамиль вскоре стал хозяином положения, диктуя царскому командованию свою стратегию. Успехи Шамиля побуждали признавать его власть все новые общества, тем самым значительно расширяя театр военных действий и делая борьбу всенародной. Тех же, кто не желал признавать власть имама, мюриды подвергали перевоспитанию, после которого "шариат становился им ближе, чем жена".

    ШАМИЛЬ ВОЗВРАЩАЕТСЯ В ДАГЕСТАН

    В недрах непроходимых ичкерийских лесов Шамиль заложил новую столицу Имамата — Новое Дарго, откуда направлял действия своих наибов. К лету Шамиль собрал сильный отряд и перешел в Дагестан, намереваясь вернуть его в свое владычество. Подойдя к богатому аулу Чиркей, Шамиль призвал его жителей выступить с ним за правое дело. Однако чиркеевцы, жившие в легкой досягаемости царского командования, стали спорить, следует ли им вступать в союз с Шамилем. Но когда мюриды предложили, чтобы те, кто предпочитает Шамиля, встали по одну сторону от сельского кадия, а те, кто не желает, — по другую, все дружно встали на сторону Шамиля. В дальнейшем чиркеевцы были среди самых верных и надежных воинов имама. Один из них — Амир-хан даже сумел добраться до Стамбула и добыть там целый корабль оружия. Но на обратном пути корабль был захвачен и добраться до Шамиля смог только сам Амир-хан.

    После Чиркея значительно пополнившийся отряд имама двинулся дальше. Обеспокоенное царское командование решило положить конец «беспорядкам» и выслало навстречу Шамилю отряд генерала Клюгенау. 10 июля старые знакомые встретились во владениях Шамхала Тарковского у села Ишкарты. О переговорах на этот раз никто и не помышлял. Шамиль атаковал генерала с нескольких сторон. Решительный натиск опрокинул авангард Клюгенау, бой завязался в селе. Мюриды накатывались волнами, сломили сопротивление и вынудили Клюгенау спешно отступить с остатками разбитого отряда.

    Развивая успех, Шамиль занял еще два больших села — Каранай и Эрпели. Сообщения между Темир-Хан-Шурой и царскими укреплениями в нагорном Дагестане были прерваны. Теперь Шамиль имел полную возможность заняться утверждением своей власти в Аварии.

    Тогда же в Эрпели Шамиль решил преподать урок неотвратимости наказания, ждущего предателей. Он разрушил и сжег дом князя Уллубия, который после битвы за Ахульго был назначен в Гимрах старшиной и сжег дом Шамиля Этот же самый Уллубий дважды пытался отравить Шамиля, подсылая к нему убийц с ядом. Но оба раза заговор был раскрыт.

    Вернувшись в Темир-Хан-Шуру, Клюгенау значительно укрепил свой отряд и вновь двинулся в горы, пылая мщением и надеясь не дать Шамилю укрепиться в Дагестане. К тому времени Шамиль, утвердив свою власть во множестве сел, пришел в Гимры, после чего распустил часть войск ввиду начавшейся в горах жатвы. Здесь его и застал Клюгенау 14 сентября. Гимры так часто подвергались нападениям, что захватом села Клюгенау мог руководить с закрытыми глазами. Те же орудия на окрестных высотах, те же завалы в ущелье на подступах к аулу, те же укрепленные сакли, которые горцы не сдавали до последнего. И все же Клюгенау потребовалась целая неделя, чтобы овладеть селом. Опытные, закаленные в боях мюриды 1840-го были уже совсем не теми новобранцами Гази-Магомеда 1832-го. Шамиль был вынужден отступить, контратаковал, но отбить родное село ему не удалось.

    Однако не удалось и Клюгенау положить конец деятельности Шамиля в Дагестане. Восстание вскоре охватило всю Аварию.

    ПРЕКРАСНАЯ ПЛЕННИЦА

    Пока Шамиль был занят дагестанскими делами, его наибы развернули в Чечне партизанскую войну. Генерал-лейтенант Галафеев не в силах был поспеть за мобильными отрядами и нес большие потери в густых лесах, а на открытых местностях находил лишь покинутые аулы. И пока одни завлекали противника в глухие дебри, другие совершали опустошительные рейды на линейные крепости.

    На рассвете 11 октября наиб Магомед Ахвердилав подошел к крепости Моздок. Все было окутано густым туманом, и наиб рассчитывал захватить городок внезапным вторжением. Однако туман скрывал не только нежданных гостей, но и разлившийся после сильных дождей Терек. Пока искали брод, туман рассеялся и горцев заметили со сторожевых вышек. Горцы бросились на приступ, но шквал картечи заставил их остановиться. В Моздоке стоял сильный гарнизон, и взять крепость открытым натиском было невозможно.

    Не сумев достичь главной цели, Ахвердилав обложил крепость и предал все вокруг опустошению. Имение генерала князя Бековича-Черкасского было полностью разорено. В Моздоке жило много состоятельных людей, и Ахвердилав захватил богатую добычу. Сверх того он взял в плен дюжину горожан, надеясь получить за них выкуп.

    Не успел Ахвердилав удалиться за Терек, как его догнали посланцы из Моздока, предлагая выкупить пленных. Ахвердилав легко расстался почти со всеми. Не вернул он лишь юную армянку Анну, дочь моздокского купца-миллионщика Улуханова. Девушка обладала удивительной красотой, которая, как надеялся Ахвердилав, смягчит его вину за неудачный штурм крепости.

    В ожидании возвращения Шамиля из Дагестана Ахвердилав устроил Анну в лучшем из имевшихся у него помещений. Деньги же, полученные за других пленных, за вычетом установленного взноса в казну Имамата, раздал нуждающимся чеченцам из своего наибства. Несколько раз прибывали посланцы купца Улуханова, предлагали за Анну огромный выкуп, взывали к милосердию и армянскому происхождению самого Ахвердилава, но тот всякий раз отвечал, что дело это особой важности и что судьбу Анны может решить только сам имам.

    Когда Шамиль вернулся в Чечню, Ахвердилав явился к нему со склоненной головой. Повинившись за невзятую крепость, он объявил, что привез имаму сокровище, которого не стоят все крепости вместе взятые.

    Увидев Анну, Шамиль, может быть, впервые ощутил незнакомое чувство, охватившее неизъяснимым трепетом все его существо. Он долго молчал, глядя на это чудесное создание. Чувствовал, как красота пленницы властно берет в плен его самого. Очнувшись от наваждения, он сказал своему наибу:

    — За ангелов денег не берут.

    Через несколько дней он велел отправить девушку обратно без всякого выкупа…Если только сама она не пожелает стать его женой.

    Но что-то свершилось и в душе юной пленницы. Она отказалась возвращаться домой и согласилась выйти замуж за Шамиля. Анне было тогда 18 лет. На Кавказе, так же как и в России, брак заключался только между единоверцами. Анна приняла ислам и новое имя — Шуайнат, после чего и был совершен обряд бракосочетания. Нарекая невесту новым именем, найденным им в книге о благочестивых женщинах, Шамиль вспоминал, как его самого обратили из Али в Шамиля и какие чудесные изменения произвело в нем это событие. Он верил, что с его юной женой произойдет то же самое. Так оно и случилось, с тех пор и до самой смерти Шамиля Шуайнат оставалась его любимой и преданной женой.

    Наиб Ахвердилав не раз становился участником необыкновенных романтических историй. Одна из них произошла с ним самим. Однажды в Чечне он увидел девушку необычайной красоты и грации. Ахвердилав решил, что это его судьба, и попросил своего друга — чеченского наиба сосватать ему прекрасную чеченку. Наиб отправился к родителям девушки и вскоре обрадовал взволнованного друга их согласием. Увозя в Дагестан свою невесту, Ахвердилав был счастлив как никогда. По горским обычаям невесте полагалось грустить, но скупые слезы невесты Ахвердилава показались ему слишком горькими. Он осторожно, мизинцем, снял слезинку с глаз девушки и попросил открыть причину ее печали. Девушка молчала. Но настойчивый Ахвердилав добился от нее неожиданного признания, ранившего его в самое сердце. Девушка любила его друга — того самого наиба, которого Ахвердилав посылал сватом. Верный мужской дружбе и своему обыкновению решать трудные дела посредством кинжала, Ахвердилав тут же отрубил свой мизинец, коснувшийся девушки. Подобные рыцарские поступки не были в горах редкостью. На свадьбе друга Ахвердилав был самым желанным гостем.

    ПЕРЕХОД ХАДЖИ-МУРАДА К ШАМИЛЮ

    В конце того же 1840 года случилось еще одно событие, заметно повлиявшее на дальнейший ход Кавказской войны.

    Аварский старшина Хаджи-Мурад был в Дагестане весьма известной личностью. Несмотря на то, что управлять Аварией после истребления ханского дома был назначен родственник аварских ханов Ахмед-хан Мехтулинский, настоящим правителем был Хаджи-Мурад. Славу свою он добыл отнюдь не участием в убийстве имама Гамзат-бека и не благородным происхождением, а безумной храбростью, неукротимой силой и воинскими талантами. На сабле его было написано: "Не вынимай из ножен без нужды", но лишь благодаря Хаджи-Мураду, которому едва исполнилось 20 лет, горная Авария все еще оставалась независимой от Шамиля.

    Как это часто случается, заслуженная популярность его в народе не давала покоя формальным правителям ханства, опасавшимся, что власть окончательно перейдет к Хаджи-Мураду. Бессильная зависть оборачивалась клеветой и доносами начальству. Но это не помогало, и Ахмед-хан старался всячески утвердить свое превосходство, допекая Хаджи-Мурада мелочными придирками и невыполнимыми приказами. Он выжидал, пока Хаджи-Мурад не выдержит издевательств и выкажет открытое неповиновение, чтобы затем уничтожить его на «законных» основаниях.

    Ждать пришлось недолго. Царский гарнизон в Хунзахе нуждался в дровах, а доставлять их с плоскости было делом хлопотным и опасным. Тогда Ахмед-хан велел Хаджи-Мураду обложить этой повинностью население ханства — по вьюку с каждого дома. Население резонно ответило отказом, потому что на Хунзахском плато леса не растут. Когда Хаджи-Мурад сообщил Ахмед-хану, что приказ его не может быть исполнен, тот решил, что настал его звездный час.

    Хаджи-Мурад был обвинен в том, что он возмущает население против властей и принуждает к неповиновению. Сверх того Хаджи-Мурад объявлялся тайным сторонником Шамиля, хотя последний должен был числить его своим личным врагом за убийство Гамзат-бека.

    Клюгенау, которого целый год преследовали неудачи, решил отличиться в раскрытии опасного заговора и сгоряча велел Хаджи-Мурада арестовать. И без того униженный вздорными подозрениями, Хаджи-Мурад был на девять дней позорно прикован к пушке и подвергался всяческим оскорблениям. Затем его заковали в кандалы, завязали рот, чтобы он не смог позвать на помощь родственников, и ночью тайно отправили в Темир-Хан-Шуру под усиленной охраной.

    Дорога была длинная и трудная. Чтобы сократить путь, конвой направился по узкой тропе, проходившей над глубоким ущельем. Начальник конвоя, прежде бывший с Хаджи-Мурадом в дружеских отношениях, из сострадания разрешил снять кандалы. Хаджи-Мурад теперь шел между двумя солдатами, державшими концы веревки, которой были связаны руки арестанта. Но не таков был гордый Хаджи-Мурад, чтобы долго сносить унижение, которое для него было хуже смерти. В самом опасном месте он вдруг оттолкнулся от каменной стены и бросился в пропасть. Увлеченные им за собой конвоиры разбились насмерть об острые уступы, а сам Хаджи-Мурад исчез в темной бездне. Конвой не сомневался, что погиб и Хаджи-Мурад, о чем и сообщил начальству по прибытии в Темир-Хан-Шуру.

    Но дело обернулось иначе. Хаджи-Мурад был искалечен, но остался жив. Его почти бездыханное тело нашли пастухи и тайно доставили Хаджи-Мурада в его родное село Цельмес. Он вскоре поправился, но ноги его были повреждены так сильно, что он хромал до конца своих дней.

    Обида и жажда мщения привели Хаджи-Мурада к решению, перевернувшему всю его дальнейшую жизнь. Вскоре Шамиль получил от него письмо, в котором говорилось: "Ты узнал мою храбрость, когда я защищал против тебя Хунзах. Желаешь ли испытать ее теперь, когда я хочу биться рядом с тобой?"

    Шамиль понял, что в этом письме Хаджи-Мурад прислал ему ключ к покорению Аварии, и мысленно поблагодарил Клюгенау, подарившего ему столь значительного союзника.

    В ответном письме Шамиль отдал должное храбрости Хаджи-Мурада и назначил его наибом нескольких аварских сел, которые еще не подчинялись Шамилю. И Хаджи-Мурад не замедлил проявить свои дарования самым опасным для царского командования образом.

    Народ принял нового наиба с радостью, а в начале 1841 года родной аул Хаджи-Мурада Цельмес, располагавшийся недалеко от Хунзаха, уже превратился в центр восстания, охватившего всю Аварию.

    Письма царского командования Хаджи-Мураду с угрозами сурового наказания, если он не прекратит подстрекать население и не явится к начальству, только подливали масла в огонь. Правивший в Аварии Ахмед-хан, опасаясь мести и растущего влияния Хаджи-Мурада, у которого даже в Хунзахе было немало сторонников, убеждал начальство незамедлительно покончить с мятежником.

    Войска в Дагестане были значительно усилены. А против Хаджи-Мурада были брошены части Апшеронского полка. Возглавить карательную экспедицию вызвался генерал Бакунин, находившийся здесь с инспекционной поездкой. Цельмес был окружен. Битва продолжалась целый день. Но подоспевшие на помощь отряды Шамиля обратили нападавших в бегство. Был убит и сам Бакунин, так и не успев отличиться. Хаджи-Мурад, преследуя отступавших, захватил и разорил несколько принадлежавших ханству сел. Взбешенный Ахмед-хан казнил в Хунзахе ближайших родственников Хаджи-Мурада. С тех пор желание отомстить кровному врагу стало одной из главных целей Хаджи-Мурада. Он подстерегал его на дорогах, делал засады и набеги. Ахмед-хан хорошо знал, на что способен Хаджи-Мурад, и принимал чрезвычайные меры для своей защиты. Он даже подсылал к нему убийц, но Хаджи-Мурад с ними разделался, а жизнь хана превратилась в сплошной кошмар.

    Союз Хаджи-Мурада с Шамилем был скреплен на долгие годы. О том, что Шамиль полностью доверял Хаджи-Мураду, свидетельствовали и письма имама по поводу возникавших в наибстве споров."…Пошли обе стороны к Хаджи-Мураду для рассмотрения известного дела и для того, чтобы все стало на свое место. И если он решит это по справедливости, — ему награда, а если нет — ему и отвечать. И мир".

    К весне власть Шамиля утвердилась на огромной территории. Следуя примеру Хаджи-Мурада, на сторону имама стали переходить влиятельные люди из еще подвластных царскому командованию областей.

    Значительным событием стал и окончательный переход в лагерь Шамиля шейха Джамалуддина Казикумухского, ставшего духовным полюсом освободительного движения.

    НЕУДАЧИ ГОЛОВИНА

    Оказавшись перед угрозой полной потери края, Головин решил переломить ситуацию. Свои войска в Дагестане и Чечне, усиленные 14-й пехотной дивизией, Головин разделил на три отряда: Дагестанский, Чеченский и Назрановский. Два первых отряда, соединившись на реке Сулак, атаковали Шамиля, засевшего на Хубарских высотах. Оттеснив имама, заняв стратегически важный аул Чиркей и желая оградить приморские владения от новых вторжений, они принялись строить на Сулаке сильное укрепление, названное в честь Головина Евгеньевским.

    Чеченский отряд вернулся в Грозную и занялся укреплением Сунженской линии, а Назрановский оседлал Военно-Грузинскую дорогу и старался удержать в повиновении окрестное население.

    Но и Шамиль не сидел сложа руки. Укрепляя свою власть, распространяя шариат и набирая новых воинов, он непрерывно совершал военные рейды. А его небольшие «летучие» отряды нападали на царские войска повсюду, где они находились, изматывая и лишая покоя самые боеспособные части.

    Его отряды легко преодолевали кордоны и появлялись в самых неожиданных местах, вплоть до берегов Каспия. Наиб Шугаиб Центороевский совершил удачный набег на Кизляр, а наиб Ахвердилав проник даже на Военно-Грузинскую дорогу, где захватил Александровское укрепление и вернулся с богатыми трофеями.

    Граббе, намереваясь вернуть в повиновение чеченцев, прошел по Чечне. Но, подвергаясь беспрерывным нападениям, штурмуя лесные завалы и не имея точного плана действий, вынужден был с большими потерями вернуться назад в Грозную.

    Неясность положения, неудачи экспедиций и грозящая отовсюду опасность повергли кавказское начальство в уныние. В столице требовали впечатляющих результатов и неоспоримых побед. Между генералами начались споры и интриги, окончательно расстроившие и без того не блестящее состояние дел на Кавказе. А попытки Головина вступить в новые переговоры с Шамилем не дали никаких результатов, кроме поднятия авторитета имама среди его приверженцев.

    ПЕВЕЦ КАВКАЗА

    Тот 1841 год был омрачен еще одним событием, возбудившим в обществе неприязненное отношение к делам на Кавказе. Сосланный в ссылку "властитель дум", знаменитый поэт Михаил Лермонтов погиб 15 июля на дуэли в Пятигорске.

    Он знал Кавказ не понаслышке. Здесь он бывал с детства. Под Кизляром, почти на самой кордонной линии, располагалось имение Е. Хостатовой — сестры его бабушки. Лермонтов подолгу жил здесь, отсюда его возили на минеральные воды."…Как сладкую песню отчизны моей, люблю я

    Кавказ!.." — писал 16-летний юноша под впечатлением первых поездок в горы. Еще тогда он впитал дух горской жизни, с восторгом слушал героические легенды и были, знал песни, танцы и обычаи горцев и казаков. "Синие горы Кавказа, приветствую вас! Вы возлелеяли детство мое; вы носили меня на своих одичалых хребтах, облаками меня одевали, вы к небу меня приучили…" — писал уже зрелый поэт.

    В 1837 году, сосланный на Кавказ за стихотворение на смерть Пушкина, Лермонтов нашел горную страну уже объятой войной.

    Живой, опасный и деятельный мир сильных людей принял Лермонтова в свои объятия, как родного. Влиятельные люди старались уберечь поэта от пуль бесконечными переводами в новые части.

    Проехав весь Кавказ, Лермонтов прибыл в Тамань. Новые впечатления и знакомства, в том числе с четой молодых черкесов-контрабандистов, промышлявших доставкой пороха и свинца немирным горцам, стали затем материалом для повести «Тамань». Здесь Лермонтов едва не стал жертвой рискованного приключения, но отделался утратой дорогого оружия и шкатулки с деньгами.

    Круиз поэта по Кавказу закончился там же, где и начался — в Ставрополе. Здесь он встретил сосланных на Кавказ декабристов, с которыми и присутствовал при въезде в город императора.

    Хлопоты бабки Лермонтова привели к переводу его в Гродненский гусарский полк в Новгород. Лермонтов до последнего откладывал свой отъезд, душа его отогрелась на юге и не желала новйх мытарств.

    Прощаясь с Кавказом, Лермонтов создал серию живописных работ, будто торопясь запечатлеть образы мира, окружающего героев «Мцыри», "Демона", «Сна», "Измаил-Бея", "Хаджи Абрека", «Беглеца», "Героя нашего времени", «Поэта» и многих других его кавказских произведений.

    Однако прощание оказалось недолгим. В 1840 году, после дуэли с сыном французского посла де-Барантом, Лермонтов был отправлен в Тенгинский полк, стоявший в Темир-Хан-Шуре.

    "Убьют меня, Владимир", — предрекал Лермонтов В. Соллогубу на прощальном вечере у Карамзиных. А уже с Кавказа писал А. Лопухину: "Завтра я еду в действующий отряд на левый фланг в Чечню брать пророка Шамиля, которого, надеюсь, не возьму…"

    В июле 1840 года Лермонтов попал в отряд под началом генерал-лейтенанта Галафеева, воевавшего в чеченских лесах с наибами Шамиля. Сражение при реке Валерик продемонстрировало столь высокое боевое искусство горцев, что Галафеев отмечал в своем донесении: "Должно отдать также справедливость чеченцам; они предприняли все, чтобы сделать успех наш сомнительным". В этой битве участвовал и Лермонтов, описавший ее в послании к В. Лопухиной: "Я Вам пишу: случайно! право…" Как свидетельствовали очевидцы, "гарцевал Лермонтов на белом, как снег, коне, на котором, молодецки заломив белую холщовую шапку, бросался на чеченские завалы. Чистое молодечество! — ибо кто же кидался на завалы верхом?!" За храбрость, проявленную в этом бою Лермонтовым, Галафеев представил его к ордену Владимира 4-й степени с бантом, но Головин заменил его на Станислава 3-й степени, так как орден Владимира давался лишь тем, у кого уже были ордена. У Лермонтова их не было, была лишь слава замечательного поэта. Но и это представление императором было отклонено. Как и более позднее представление князя Голицына о награждении Лермонтова золотой саблей с надписью "За храбрость".

    Описывая жаркое сражение, Лермонтов, наряду с документальной точностью этого "трагического балета", обнажал бесчеловечную сущность братоубийства:

    И с грустью тайной и сердечной
    Я думал: "Жалкий человек.
    Чего он хочет!.. небо ясно,
    Под небом места много всем,
    Но беспрестанно и напрасно
    Один враждует он — зачем?"

    Дальнейшая военная жизнь поэта вошла в легенды. Компания бесшабашных удальцов образовала "беззаветную команду", мало соответствовавшую воинскому уставу. Барон Л. Россильон, представитель Генштаба в отряде Галафеева, гневно сообщал: "Лермонтов собрал какую-то шайку грязных головорезов. Они не признавали огнестрельного оружия, врезывались в неприятельские силы, вели партизанскую войну и именовались громким именем Лермонтовского отряда…"

    Участвуя в походах против горцев, Лермонтов тем не менее не стал их врагом: "Я многому научился у азиатов, и мне хотелось проникнуть в таинства азиатского миросозерцания… Поверьте мне, там на Востоке тайник богатых откровений".

    Уважение противников друг к другу являло самые удивительные картины. Русских, оставшихся лежать убитыми под Гехами, наиб Ахвердилав велел похоронить по христианскому обряду. Для этого даже был выкраден священник, которого затем доставили обратно.

    А неизбежное преображение офицеров, попавших на эту войну, в людей, мало отличимых от самих горцев, Лермонтов описал в очерке "Кавказец":

    "Во-первых, что такое именно кавказец и какие бывают кавказцы? Кавказец есть существо полурусское, полуазиатское; наклонность к обычаям восточным берет над ним перевес… Настоящих кавказцев вы находите на Линии; за горами, в Грузии, они имеют другой оттенок; статские кавказцы редки: они большею частию неловкое подражание…

    Настоящий кавказец человек удивительный, достойный всякого уважения и участия. До 18 лет он воспитывался в кадетском корпусе и вышел оттуда отличным офицером; он потихоньку в классах читал "Кавказского пленника" и воспламенился страстью к Кавказу. Он с 10 товарищами был отправлен туда за казенный счет с большими надеждами и маленьким чемоданом. Он еще в Петербурге сшил себе ахалук, достал мохнатую шапку и черкесскую плеть на ямщика. Приехав в Ставрополь, он дорого заплатил за дрянной кинжал, и первые дни, пока не надоело, не снимал его ни днем, ни ночью. Наконец он явился в свой полк, который расположен на зиму в какой-нибудь станице, тут влюбился, как следует, в казачку, пока до экспедиции; все прекрасно! сколько поэзии! Вот пошли в экспедицию, наш юноша кидался всюду, где только провизжала одна пуля. Он думает поймать руками десятка два горцев, ему снятся страшные битвы, реки крови и генеральские эполеты. Он во сне совершает рыцарские подвиги — мечта, вздор, неприятеля не видать, схватки редки, и, к его великой печали, горцы не выдерживают штыков, в плен не сдаются, тела свои уносят. Между тем жары изнурительны летом, а осенью слякоть и холода. Скучно! Промелькнуло пять, шесть лет: все одно и то же. Он приобретает опытность, становится холодно храбр и смеется над новичками, которые подставляют лоб без нужды.

    Между тем хотя грудь его увешана крестами, а чины нейдут. Он стал мрачен и молчалив; сидит себе да покуривает из маленькой трубочки; он также на свободе читает Марлинского и говорит, что очень хорошо; в экспедицию он больше не напрашивается: старая рана болит! Казачки его не прельщают, он одно время мечтал о пленной черкешенке, но теперь забыл и эту почти несбыточную мечту. Зато у него явилась новая страсть, и тут-то он делается настоящим кавказцем…

    Он понял вполне нравы и обычаи горцев, узнал по именам их богатырей, запомнил родословные главных семейств.

    Знает, какой князь надежный и какой плут; кто с кем в дружбе и между кем и кем есть кровь. Он легонько маракует по-татарски; у него завелась шашка, настоящая гурда, кинжал — настоящий базалай, пистолет закубанской отделки, отличная крымская винтовка, которую он сам смазывает, лошадь — чистый шаллох и весь костюм черкесский, который надевается только в важных случаях и сшит ему в подарок какой-нибудь княгиней. Страсть его ко всему черкесскому доходит до невероятия…

    Он равно в жар и в холод носит под сюртуком ахалук на вате, и на голове баранью шапку; у него сильное предубежденье против шинели в пользу бурки; бурка его тога, он в нее драпируется; дождь льет за воротник, ветер ее раздувает — ничего! бурка, прославленная Пушкиным, Марлинским и портретом Ермолова, не сходит с его плеча, он спит на ней и покрывает ею лошадь; он пускается на разные хитрости и пронырства, чтобы достать настоящую Андийскую бурку, особенно белую с черной каймой внизу, и тогда уже смотрит на других с некоторым презрением…"

    Новые хлопоты бабушки и бесспорное отличие в службе позволили Лермонтову получить двухмесячный отпуск в Петербург. Общество упивалось его рассказами о кавказских приключениях, зачитывалось новыми его произведениями, завистники и соглядатаи писали на него доносы, а генералы вновь ходатайствовали о награждении поручика. Однако император был строг и последователен: вместо награды, прощения и разрешения выйти в отставку он повелел, чтобы Лермонтов "состоял налицо на фронте" и ни под каким видом больше не покидал полк.

    Возвращаясь на родной уже Кавказ, Лермонтов с горечью написал:

    Прощай, немытая Россия,
    Страна рабов, страна господ,
    И вы, мундиры голубые,
    И ты, им преданный народ.
    Быть может, за стеной Кавказа
    Сокроюсь от твоих пашей,
    От их всевидящего глаза,
    От их всеслышащих ушей.

    На этот раз Лермонтов ехал на Кавказ неохотно, подолгу задерживаясь в пути, будто предчувствуя и стараясь отсрочить свой роковой час. Добравшись до Ставрополя, он решил изменить маршрут. Сопровождавший его А. Столыпин убеждал не гневить начальство, но подброшенная монета решила судьбу Лермонтова выпало ехать в Пятигорск. Там он надеялся выхлопотать разрешение лечиться водами от лихорадки, якобы подхваченной в дороге. Ему разрешили. Пятигорск ожил, поглядеть на знаменитость съезжались отовсюду. Гвардейская молодежь расслаблялась после боевых будней отнюдь не минеральными водами. Завертелась упоительная курортная жизнь.

    "Лермонтов был душой общества и делал сильное впечатление на женский пол. Стали давать танцевальные вечера, устраивать пикники, кавалькады, прогулки в горы", — вспоминал декабрист Н. Лорер. Однако острый на язык Лермонтов, сам того не заметив, создал себе и партию тайных врагов, считавших его выскочкой и несносным задирой и ожидавших, что непременно найдется желающий проучить дерзкого поэта. Поводов было предостаточно. Бывший однокашник Лермонтова майор в отставке Н. Мартынов появлялся в обществе в нелепом подобии горца, с пистолетами за поясом, плетью на плече и даже с обритой головой. Лермонтов не раз выставлял его шутом и совершенно извел насмешками, на которые Мартынов не находился, что ответить. Когда же в присутствии дам Лермонтов откровенно поднял Мартынова на смех, тот вызвал обидчика на дуэль. Дуэли были запрещены, секунданты пытались предотвратить поединок, но Мартынов настоял на своем. В назначенный час дуэлянты стояли у барьера. Были нарушены важнейшие статьи дуэльного кодекса, но Лермонтова это не интересовало, он объявил, что стрелять не будет. Мартынов сначала не решался стрелять, но затем прицелился в Лермонтова, гордо скрестившего руки, и нажал на курок. Лермонтов, получив смертельное ранение, упал. В нарушение того же кодекса врача на месте дуэли не было. Остальные участники, один за другим, уехали в Пятигорск. Туда же отбыл и перепуганный секундант Глебов, накрыв Лермонтова своей шинелью и оставив умирающего лежать под разразившейся грозой. Почти в точности сбылось предсказание поэта:

    В полдневный жар в долине Дагестана
    С свинцом в груди лежал недвижим я;
    Глубокая еще дымилась рана;
    По капле кровь сочилася моя.
    Лежал один я…

    Только через четыре часа Лермонтова привезли в Пятигорск. Он скончался по дороге.

    Город наводнило невиданное количество зевак и жандармов в голубых мундирах. Духовенство не решалось хоронить Лермонтова на кладбище, как самоубийцу. Священник Эрастов спрятался с ключами от церкви. Похоронив поэта в могиле на краю кладбища, его друзья бросились искать участников дуэли: Мартынова — чтобы вызвать на дуэль, а остальных, чтобы расправиться за нарушение всех правил, приведшее к убийству. Однако все соучастники уже сидели под арестом, что их и спасло.

    Начались волнения. Ходили слухи, что Мартынов — подставное лицо. Сравнивали гибель Лермонтова с гибелью Пушкина. Особо опасные элементы были задержаны жандармами и высланы из Пятигорска к местам службы. Было немало и тех, кто тайно благодарил Мартынова. Тот же священник Эрастов позже злорадствовал: "Мало, что убили! А кто виноват? Сам виноват! От него в Пятигорске никому проходу не было. Каверзник был, всем досаждал. Поэт, поэт!.. Эка штука! Всяк себя поэтом назовет, чтобы другим неприятность наносить…"

    Через полгода прах Лермонтова был перезахоронен на его родине в Тарханах.

    Поэтический Кавказ лишился своего преданного сына, сделавшего этот удивительный край одним из очагов русской культуры. Мартынов отделался трехмесячной гауптвахтой и покаянием, секунданты были прощены. Так император отблагодарил палачей русской поэзии.







     


    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх