X ПОТЕМКИН

У императрицы передышка: ее любовники все на войне. Опасаясь этих воров, забирающихся в сердце, она воспользовалась отсутствием Орловых и велела переменить все замки у дверей своих апартаментов, приказав убрать оттуда втихомолку весь их скарб. Императрица была довольна, предвкушая сделанный ею Орловым сюрприз.

Григорий Орлов, «перед лицом бородатых турков» расхаживал по Яссам в своем новом камзоле, усыпанном бриллиантами. Он ослеплял молдавских дам, которые сидя на шелковых диванах, мололи всякий вздор, перебирая пальцами янтарные четки и взмахивая своими бархатными ресницами. Потемкин, все еще находясь в неврастении, осаждал Силистрию и ждал, что его произведут в генерал-лейтенанты. А Екатерина осмелела в это время и поселила в комнате рядом со своей спальней Васильчикова, смуглого юношу, которого ее зоркий взгляд успел рассмотреть в то время, когда она, высунувшись из окна кареты, быстрым аллюром мчалась в Царское Село на восьмерке белых коней.

Без всяких предисловий она послала элегантному офицеру золотую табакерку… Она сияла.

По ее приказанию, вошедшему потом в ее обычай, молодой Васильчиков должен был подвергаться докторскому осмотру. Лейб-медик Роджер- сон бесцеремонно разглядывал его со всех сторон в лупу, чтобы удостовериться, что его здоровье не внушит никаких опасений его милостивой владычице.

Васильчиков покорно, но с легким любопытством спокойно подвергался этому осмотру, высунув даже язык по требованию доктора. На Протасовой и графине Брюс лежала обязанность выведывать секреты новых кандидатов, которым они вели строгий список; они оспаривали друг у друга честь испробовать нового кандидата в любовники императрицы, но опасались увлечься своей ролью «пробирдам». Пройдя осмотр и испытание, кандидат допускался к самой императрице. Его сразу окружала роскошь, богатство, бесчисленные слуги, и, чтобы дать ему возможность стать на ноги, в ящике стола на виду были приготовлены сто тысяч рублей золотом, ждавшие только, чтоб их истратили! При наступлении вечера Екатерина клала свою властную руку на руку сияющего, краснеющего от гордости фаворита, который становился центром всеобщего внимания, зависти и ненависти и увлекала его за собою, как увлекают юную новобрачную.

Сторонники Орлова, видя императрицу сияющей, бросили свою беспечность и поторопились послать в Молдавию весточку своему далекому другу. Обеспокоенный Орлов, как был, вскочил на лошадь и, меняя лошадей на подставках, безостановочно мчался вперед, не думая ни о пище, ни о питье. Страх, что он впал в немилость, гнал его через степи, болота и поля. Была ли Екатерина для него только стареющей любовницей, сыплющей милостями, – или чувствовал он ревность, которая пришпоривала его? Он не анализировал свои чувства, он мчался галопом с безнадежной пустотой в мыслях. Однако он торопился напрасно. У Петербургской заставы его ждал приказ выдержать карантин в Гатчине.

Императрица видеть отказалась Орлова, и все же она его еще чуть-чуть любила. Но неужели между вчерашней любовью и сегодняшним равнодушием нет места для чувства дружбы? Она смягчилась и спросила свою горничную Перекусихину:

– Что делать со старой выцветшей иконой?

– Сжечь.

– Нет, лучше потопить ее, – решила государыня.

Она, однако, не потеряла интереса к своему старому другу. Здоров ли он? Достаточно ли у него белья, сорочек? Как добрая хозяйка, она заботится обо всем, не забыв в то же время потребовать у него свой портрет, чтоб отдать его новому фавориту… Нет, с портретом он никогда не расстанется. Вот бриллианты – пожалуйста. И он послал ей камни, вынутые из оправы портрета, которую они украшали. Екатерина рассердилась, грозя бросить его в тюрьму, Но он делал вид, что принял ее слова за шутку. Он смеялся над ее угрозами. Он с радостью готов был подчиниться каждому наказанию, исходящему от нее! В таком случае, ему лучше всего уехать из Петербурга! Потерявшая терпение императрица не противилась больше его желанию вернуться в столицу: пусть возвращается! Она наградит его титулом князя – только бы он не заартачился и согласился подчиниться новому фавориту.

Все эти люди утомляли ее. Сколько ничтожных мелких дрязг в то время, как на Дунае еще бились с врагом отечества! Она устала от окружающих, ей нужен какой-нибудь новый стимул.

Ей хотелось бы снова увидать Потемкина, единственного человека, который умел ее развлечь.

Лишь бы этот сумасшедший не лез сам вперед, подставляя себя под вражеские пули под Силистрией, лишь бы сам не лез навстречу окружающим его со всех сторон опасностям! Не дай Бог он умрет – она была бы безутешна! Екатерина оказалась более доступной, чем эта неприступная крепость; осада Екатерины кончилась, она была завоевана.

Она написала ему, что хотела бы уберечь всех настойчивых и храбрых людей, воюющих на ее службе; в приписке, однако заключалась главная мысль письма:

«Я всегда очень расположена к вам».

На этот призыв Потемкин отвечал ярким письмом, отразившим трепет загоревшегося сердца. Храбрый вояка умел быть нежным поэтом.

«С тех пор. как я увидел тебя, я думал только о тебе одной; твои чарующие глаза пленили меня, и я трепетал, боясь сказать, как я тебя люблю. Любовь покоряет все сердца и одинаково связует узами, скрытыми под цветами. Но, о Боже! Какая мука любить, не смея сказать той, которую любишь, той, которая никогда не может стать моею! Жестокое небо! Зачем создало ее такой великой! Зачем было угодно судьбе, чтоб я полюбил ее, только ее? Ее одну, чье священное имя никогда не сорвется с моих губ и чей чарующий образ никогда не изгладится в моем сердце».

Он любил ее. Он забавлял ее, и она преклонялась перед ним: наконец-то она нашла достойного сотрудника! Ничтожному Васильчикову оставалось только сложить с себя свои обязанности и очистить комнату фаворитов. Отсылая его, Екатерина наградила его ста тысячами рублей, подарила ему семь тысяч крестьянских душ, на шестьдесят тысяч бриллиантов, серебра на пятьдесят тысяч и дала ему ежегодную пенсию в двадцать тысяч рублей. Васильчиков был только мимолетною прихотью Екатерины.

– Потемкин стал совсем на другую ногу, нежели я, – пишет спроваженный Васильчиков.

– Я был просто девицей на содержании. Со мной и обращались, как с таковой. От меня требовали, чтобы я не видал никого, чтоб я не смел выходить из отведенных мне апартаментов.

Когда я обращался с вопросом – мне не отвечали. Когда я просил что-либо для себя – та же история. Захотев получить орден св. Анны, я обратился к императрицы: на следующий день в моем кармане очутился сверток с тридцатью тысячами рублей. Мне всегда зажимали рот подобным образом и отсылали меня в мою комнату. Потемкин же получает все, что ему угодно.

Он диктует свою волю. Он – властелин.

– Действительно, он стал властелином. Екатерина по нему с ума сходила. Они, казалось, были созданы друг для друга, так как были глубоко противоположны друг другу. Спускаясь по мраморной лестнице дворца Орлов повстречался как-то с Потемкиным, шедшим ему навстречу, и спросил его, что слышно нового при Дворе?

– Ничего, кроме того, что вы спускаетесь, а я подымаюсь! – сказал остроумный Потемкин.

Она не могла больше обходиться без своего Циклопа: так звала она его за то, что у него был только один глаз. Она устроила его во дворце, и он входил вместе с нею во все государственные дела. Он сызнова поражал се то глубокой ленью, то притворством, не знавшим устали, Ожидала ли она застать его за работой? – Он мечтал целыми днями, не вскрывая ни одной депеши.

Должен ли уехать? Случилось, что его карета ждала у дверей по несколько месяцев, а он – нечесанный, грязный, мог часами сидеть и грызть ногти.

Злилась ли императрица – он обнимал ее, целовал, ласкал.

– Голубка, я ведь думал о тебе.

– Григорий Александрович, ты не намерен одеться?

Она не могла противиться ему, в нем была какая-то сила, порабощавшая всякую волю. Он был какой-то бурей, ураганом – и в то же время у пего был мягкий, чарующий голос.

– Брось, Катерина, я хочу иметь тебя в своих объятиях.

– Но меня ждет прусский принц.

– Подождет.

– А послы?

– Подождут.

– А Двор? А Дидро?

– Что за важность! Я хочу обнять сегодня всю Россию. Императрица выскользнула из его объятий.

– Властелинушка мой, ты прижимал к своему сердцу только одну Екатерину, – и с этими словами она поспешила уйти.

Какая необычная личность – этот сумасшедший, который носился из одного конца России в другой, питаясь луком и чесноком с черным хлебом, то насыщаясь ананасами и икрой – смотря по тому, куда было обращено его лицо – к Азии или Европе.

В светлую монастырскую келью залетели голуби – пегие, сизые, темно-серые с переливчатыми перьями на горлышке. Их коралловые лапки суетливо перебирали по досчатой постели, на которой спала Екатерина; они стучали клювами по дереву, слышалось их любовное воркотание. Императрица проснулась и вскочила, испугав заметавшихся голубей. Что это за стены, просто выкрашенные краской? Память стряхивает с себя дремоту и в одно мгновение ока напоминает ей ее приезд вчера вечером в Троице-Сергиевскую Лавру. Она далеко не набожна, но чтобы заслужить любовь народа надо помолиться и принести древнему монастырю свой дар – бисерный нарамник, который она сама вышивала. Нарамник этот лежит теперь во всем своем великолепии на соломенном стуле. На окне стоит яркая герань вся в цвету, за окном виднеются зеленые византийские купола двенадцати церквей, высящихся в пределах монастыря.

Как сладостно это пробуждение под щебетание птичек и рокот голубей! Не постучав в дверь, входит послушник, держа перед собой огромный поднос, на котором груды золотистого печенья с анисом, с фисташками и всякой всячиной. Где его крылья? Он так похож на архангела со своими золотистыми шелковыми кудрями, спадающими до самых плеч. Юноша красив, как херувим! Нос его чуть-чуть вздернут, все его существо объято таким искренним чистосердечием, которое очаровывает. Что если она осмелится? Нет… Не осмелилась… Он опустил глаза; ну и лицемер! При утренней свежести, когда сквозь предрассветный туман едва пробиваются теплые лучи зари, кожа Екатерины казалась матовой, перламутровой и была чуть тронута влажностью. Во время сна у нее соскользнула косынка. Кокетливая ножка дрожа чуть прикоснулась к холодному каменному полу. А если осмелится?..

Послушник покраснел и почтительно прикоснулся губами к высокому подъему ножки.

Голуби с шумом разлетелись.

Ей вдруг захотелось видеть Потемкина. Где он болтается в такую рань, почему не приветствовал ее при пробуждении? Может быть, он еще спит в своей келье? Нет, дверь кельи открыта.

Екатерина спустилась и отправилась на поиски его. Она обошла все церкви, в которых утренние молитвы возносились к небу вместе с тающей росой. С приездом Екатерины в монастырь ворвалась струя чего-то мирского. Начиная с отца- настоятеля и до послушников в белых рясах, вплоть до звонарей на колокольнях, где неумолчно переговаривались колокола, – весь монастырь молился как-то несосредоточенно, сердца всех тянулись к государыне.

В огороде, где вперемешку среди цветов росли огурцы и капуста, ей навстречу поспешили монахи. Среди них был старец, глаза которого струили слезы, оставившие бороздку на его изрезанных морщинами щеках. Веки его покраснели, длинная борода была покрыта пылью и разлеталась, путаясь и цепляясь о его суковатый посох. Это отшельник, пришедший издалека, чтобы повидать Екатерину.

Это ты, императрица, живешь развратницей, когда могла бы освятить свой греховный союз перед алтарем под звуки хвалебных песнопений? Какой пример ты подаешь народу? Не забывай, женщина, что настанет день, когда ты должна будешь отвечать за все свои поступки. Ты вдова, свободна, кто мешает тебе освятить эти плотские узы перед Богом?

Потемкин отстранил старца, отодвинул монахов. Он скинул шелковые одежды, бросил треуголку и шпагу; он подошел к ней, одетый в грубую монашескую рясу и упал к ее ногам.

– Матушка, прости меня. Я люблю тебя, но совесть душит меня, сердце терзается сомнениями, не хочу я больше жить в таком грехе. Если я недостоин быть твоим супругом, оставь меня, и я посвящу себя на служение Богу. Было время и я был честолюбив, мечтал быть министром или архимандритом, хотел властвовать, командовать либо солдатами, либо попами. Теперь же, раз ты этого хочешь, я в своем смирении стану скромным служащим Бога. Я поступлю в монахи.

Неужели это просто ловко разыгранная комедия? Екатерина не сомневалась в этом и искренно любовалась ловким умением автора инсценировать. Потемкин распространил свое обаяние даже на этих простодушных монахов, которых любил за чистое сердце, за их песнопение, за пухлые руки, вечно пахнувшие ладаном. Какие разговоры, сколько споров с отцомнастоятелем в трапезной, где Потемкин жадно пил квас и ел кашу с постным маслом!

Отрекаясь от мирских страстей, он не был искренним. Но лишь только слова его слетали с губ, как он сам поверил в то, что говорил. Каждому славянину присуща эта черта – быстро придумывать исход, принимать решение, и как только оно облечется в явную форму и будет высказано, – самому увериться в искренности того, что он говорит. Это большая сила убеждения, которая с чудесной чисто восточной вежливостью, освобождает память, выкидывая за пределы времени, звучавшие перед тем слова.

Сад был напоен ароматом роз и ладана. Потемкин с чувственными толстыми губами, наслаждался нежным дыханием утра.

– Я вполне понимаю твое душевное состояние, Григорий Александрович, – отвечала императрица. – Я знаю, что твое решение неизменно и бесповоротно. Оно разбивает мне сердце, но ты должен послушаться голоса, зовущего тебя. Я не буду бороться против твоего призвания, я отдам тебя Богу.

– Спасибо, матушка, спасибо! Братья, откройте двери ваших святых келий и примите заблудшегося. Дайте ему приют, которого жаждет его душа. Я не выйду больше из этого монастыря, где при жизни еще вырою себе могилу. Тут я стану искать покоя и забвения.

– Послушайся своей совести. Безумец, ты был честолюбив. Но что такое честолюбие – коварный, вечно мучающей щип. Благослови небо, что оно выдернуло его у тебя. Когда я устану любить, когда под тяжестью возложенной на меня ответственности согнутся мои плечи – я буду вспоминать тебя в твоем святом убежище и завидовать тебе, Григорий Александрович…

Прощай…

Опешивший Потемкин провел в монастыре несколько месяцев. Екатерина радовалась втихомолку: как ее неистовый любовник должен был беситься в своей узкой келье! Он был обманут своей коварной владычицей. Время шло. Никаких вестей из города; вокруг него смыкалось молчание. Время его любовного владычества уже считалось отошедшим в прошлое. Слишком умный, чтобы спокойно подчиниться немилости, он постарался извлечь из создавшегося положения выгоду. Из монаха он стал сводником, как был раньше полководцем и министром, как был бы архиепископом – просто в силу необходимости.

Помпадур, увидя, что ее прелести оставляют Людовика XV равнодушным, постаралась разбудить притупившиеся чувства монарха, заказав Франсуа Буше – королевскому художнику – картину, изображавшую св. Семейство, предназначенную ею для набожной Марии Лещинской.

Моделью для пресвятой девы послужила молодая ирландка, красавица Морфиль, чья округлая гибкая шейка, казалось, была создана для того, чтобы прельстить самого усталого, самого пресыщенного из всех королей. Она-то и послужила приманкой в планах Помпадур, так как образ прелестной брюнетки, изображавшей Богоматерь, вскружил голову влюбленному королю. Так хитроумная маркиза сама втолкнула девушку в заповедный сад, ключи которого она зорко берегла сама… Потемкин стал действовать по тому же принципу. При помощи одного из своих родственников, который был ему многим обязан и в чьей преданности он был уверен, он попрежнему мог твердой рукой направлять капризы Екатерины. Он намечал ей новых любовников, приказывал убивать на дуэли тех из них, кто был нежелателен ему, подсыпая, где надо, яда или, наоборот, возбуждающих средств.

В противоположность Людовику Екатерина никогда не была пресыщена. Что за крепкая натура! Какая необычайная сила! Ей как будто была присуща вечная молодость. Если ей надоедал фаворит, ей не приходилось прибегать после него к каким-либо ухищрениям, чтобы заинтересоваться новым любовником. Фаворитки короля Людовика вроде Помпадур или Дю Барри вечно должны были подбадривать чем-то чувства развращенного монарха и придумывать что-то, чтобы развлечь его, заставить его стряхнуть с себя угнетенное состояние духа, навеянное скукой Версаля, который надоел и опротивел ему. Екатерину развлекало все. Она радовалась новому фавориту, замещал ли его другой – какая удача! Тело ее всегда ненасытно. Это какая-то огнепышущая Этна, вечно находящаяся в извержении. Но она всегда брызжет весельем и осыпает своих усердных слуг целым каскадом всяческих наград.

Все ее любовники, кроме Потемкина, были писанные красавцы, божки без пьедестала.

– Меня считают непостоянной и изменчивой, но ведь меня влечет красота.

Насмешник Вольтер охотно допускал это, но считал, что имя «Екатерина» плохо согласуется со всеми героями, окружавшими ее. Он даже предлагал переименовать ее.

– Вы созданы не для имен, находимых в календаре. Юнона, Минерва или Венера больше подходят вам.

– Я не променяю своего имени на имя завистливой Юноны, тем менее на имя Венеры; эта прекрасная дама имела слишком многое на своем веку.

– Не беспокойтесь! Если у Венеры были свои завистники и злословившие враги, восседавшие в облаках, то о Северной Семирамиде, такой снисходительной, услужливой, великодушной, менее привязанной к своей жертве, чем к вечно снедающему ее желанию любить, болтали еще больше.

Любовь у Екатерины была столь же непостоянна, как и у Людовика XV, последнего властелина, который, как и она, осмелился жить, как ему хочется. Опираясь на неограниченную власть, которая служила им принципом, оба властелина, несмотря на различие характеров, были сходны во многом. Обоим благоприятствовал нежный и галантный век. В молодости Людовик XV играл с сестрами Майн-Нель; Екатерина наслаждалась братьями Орловыми. Незаконнорожденные в тот век вообще не шли в счет… Позже царит Помпадур – министр в юбке, и Потемкин – полководец в халате. Брошенная маркиза устраивается в уединенном домике, скрывающемся в Версале; князь – сводник и поверенный, устраивает своих протеже на видных местах в Царском Селе. В заповедный сад допускались только прирученные лани. В тот век великосветское общество как русское, так и французское легко смотрело на измену.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх