Огорчения и радости

Сложность творческой работы как бы она не была тяжела, а порой мучительна, вместе с тем, приносит и радостное ощущение созидания, когда постепенно прибавляются страницы в рукописи. Не говоря уж о завершении работы над книгой. Не зря писатели называют свой труд «сладкой каторгой».

После завершения приятных творческих мучений и отправки рукописи в издательство в марте 1966 года, в точном соответствии с договором, для Жукова наступил, как и для всех пишущих, период тревожных ожиданий. Что скажут? Как оценят строгие редакторы и всезнающие рецензенты? Для Жукова к этому еще прибавилась и горькая участь опального — пристальное внимание постоянно настороженных «верхов». Первые замечания «сверху» были на 50 страницах! Первым противником издания мемуаров маршала был главный идеолог, член Политбюро Суслов М. А.

«Инстанция» требовала убрать главу о репрессиях по отношению к командному составу Красной Армии и положительные характеристики Тухачевскому, Уборевичу, Егорову, Блюхеру и другим сослуживцам Жукова. Изменить отношение к политике партии перед войной и неудачам в первый год войны.

Миркина вспоминает:

«Стараясь щадить Георгия Константиновича, мы часто скрывали от него многие удары, которые обрушивались на будущую книгу. Георгий Константинович, конечно, понимал, что на нас «нажимают сверху», но, естественно, обрушивал гнев и раздражение на издательство, которое, как он полагал, работу над подготовкой книги вело недостаточно интенсивно».

Как рассказывал мне начальник Института военной истории генерал—лейтенант Жилин, в Главпуре была создана специальная комиссия, возглавлял ее зам. нач. Главпура генерал Калашник (Жилин был членом), третьим был полковник — профессор Деборин, преподаватель военно—политической академии. Эта комиссия тщательно изучила рукопись Жукова и сделала не только замечания о желательной правке, но и «помогла» маршалу, предлагая вставки. Читатели без труда обнаружат эти инородные вкрапления в текст книги, они касаются политической работы и пестрят цифровыми данными о работе промышленности и помощи тыла фронту.

В первой части моей книги о Жукове я писал о том, что добыл машинописный экземпляр рукописи маршала и приводил примеры, как он резко отвечал на замечания консультантов. Не буду повторяться, но для оживления рассказа все же приведу два свежих эпизода.

На пожелание заменить название города Сталинграда (началось развенчание Сталина, город переименовали в Волгоград) Жуков возражал:

— Не знаю такого города, я воевал под Сталинградом.

Прочитав письменные советы одного из экспертов, спросил:

— Он кто был во время войны? Капитан? Портфель за мной носил. А теперь берется рассуждать о плане операции…

— Но теперь он генерал, ученый, специалист по военной истории, — подсказывала редактор Миркина.

— Знаю я этих специалистов!

Но, обдумав спокойно, все же принимал то, что подтверждалось документами.

Генерал Павленко пишет:

«Хрущеву было известно, что генерал Ф. И. Голиков был настроен весьма недоброжелательно к Г. К. Жукову. Именно он был назначен начальником Главного политического управления Советской Армии и Военно—Морского Флота СССР. Ему же было поручено наблюдение за опалой полководца. В начале 60 годов на посту начальника Главпура оказался А. А. Епишев. Ему со своим аппаратом и довелось в течение многих лет быть на страже соблюдения опалы.

С уходом с политической арены Н. С. Хрущева многие решения, принятые в тот период, явно потускнели… многие ожидали, что опала с него (Жукова) будет снята. Но эти надежды не оправдались. Серьезным препятствием была ревность к огромной популярности полководца».

Дорого стоили Жукову переживания, связанные с нападками на его рукопись, да и вся нервотрепка в годы опалы. В конце 1967 года, во время отдыха в санатории Архангельское, его настиг инсульт. Маршала привезли в правительственную поликлинику на улице Грановского, напротив дома, в котором он жил много лет. Жуков был в тяжелейшем состоянии.

Я беседовал с академиком Чазовым, который в то время был начальником 4 Главного Управления Минздрава. В восьмидесятые годы, будучи депутатами и членами ЦК КПСС, мы с Чазовым были довольно близко знакомы. Он рассказал о тех трагических часах в жизни Жукова следующее:

«Было предприняты все возможные меры и даже сверх того. Но консилиум крупнейших профессоров специалистов пришел к выводу, что при таком состоянии больного трудно что—либо сделать. У Жукова был тромбоз мозговых сосудов. Тогда только появились первые тромболитические препараты. Только они могли спасти жизнь Георгия Константиновича. Достать эти препараты для нас не было проблемой — они у нас были. Но применить их очень рискованно потому, что трудно отличить тромбоз от кровоизлияния в мозг. Если в первом случае эти препараты спасают жизнь, то во втором наоборот. Ситуация была критическая. Когда я спросил Галину Александровну, которая тоже была врачом, что будем решать? Она сказала: «Давайте рисковать». В результате применения тромбололитических препаратов мы добились положительного эффекта».

Кроме академика Чазова я познакомился с доктором Алексеевым — лечащим врачом Жукова, он рассказал мне более подробно о течении болезни и лечении маршала. Но это очень грустная тема и я не буду описывать все детали нелегких месяцев лечения. Жукова вывели из критического состояния, но у него остались парализованными правые рука и нога, он не мог не только ходить, но даже сидеть без опоры.

А вот о том, что происходило в дальнейшем, я расскажу. Это еще раз подтверждает могучесть характера и организма Георгия Константиновича.

Его перевезли в санаторий «Барвиха», как писалось в направлении на «реабилитацию». Шутка жизни — мало ему было реабилитироваться в политическом отношении, теперь вот предстояла еще реабилитация физическая.

Мне и в этом случае повезло, я не раз отдыхал в Барвихе и среди лечащего персонала проявляла немало внимания и заботы ко мне (как бывшая фронтовичка к своему брату фронтовику) методист лечебной физкультуры Валентина Андреевна Собко. Замечательная, жизнерадостная, бывалая женщина, всегда веселая и бодрая, она не только своим мастерством физиотерапевта, но характером, умением вселить веру в выздоровление подняла на ноги очень многих. В ее добрых руках побывали маршалы Конев, Чуйков, Буденный, академик Курчатов, генеральный конструктор Королев, председатель Совета Министров Косыгин, Альенде и другие руководящие товарищи, наши и зарубежные. Она же выхаживала и Георгия Константиновича. О нем я, конечно же, попросил ее рассказать как можно подробнее.

— Был он очень плох. После инсульта не мог встать на ноги. Сидел только, когда кормили и поддерживали. Настроение у него было подавленное. Да и понятно, много месяцев в постели, перспектив на поправку он не видел. Первое знакомство. Я вошла в его люкс, представилась: «Здравствуйте, Георгий Константинович. Я методист лечебной физкультуры. Буду вам помогать». Он взглянул на меня искоса и сказал: «Мне это не поможет. Я уже ни во что не верю. Идите».

Я вышла, походила в коридоре, пришла к заведующему отделением. Рассказала. Врач говорит: «Идите снова к нему». Ну, что делать, пошла. Захожу, не успела ничего сказать, как он мне приказывает: «Я вам сказал, уходите. Нечего меня мучить!»

Я обиделась, зло меня взяло. Такой сильный был, волевой, так мы его все любили, верили ему. И вдруг он проявляет такое неверие. Я ощетинилась и, не скрывая своей обиды, выпалила:

— Вы Жуков! Вы не можете оставаться в таком беспомощном состоянии. Вы маршал! Вы должны ходить, работать! Что значит, не верите! А я могу, я умею помочь в таких случаях. Не одного выходила!

Он удивился такому отпору и спрашивает:

— Ты воевала?

— Да, в 8–й гвардейской армии.

— У Васи Чуйкова?

— И у него, и у маршала Жукова. Я была военфельдшером санроты 266 гвардейского стрелкового полка.

— А сколько же тебе лет?

Ну, тут я уже почувствовала — овладела ситуацией, отвечаю:

— Э, нет, Георгий Константинович, так дело не пойдет. Женщину о возрасте не спрашивают. Вот позанимаемся с вами лечебной гимнастикой, я вам все расскажу.

Улыбнулся. Оттаял. И стали мы с ним заниматься. С чего начали? Обнимались! Он тяжелый, я его поднять не могу. Вот я низко склонюсь над ним и говорю: «Обнимайте меня». Он обхватит меня руками. А я продолжаю: «А теперь я вас обниму». Так вот обхватим друг друга и я выпрямляюсь, а он садится. Итак, много раз. Вот с такого упражнения начинали. Он смеется: «Хорошее упражнение, с женщиной обниматься». А я рада — отходит, поверил, смеяться научился. Потом на ноги стала его поднимать, у кровати. Опять в обнимку и поднимались, и стояли подолгу. Потом первые шаги сделали. Тут я назад перешла. Со спины его обнимаю и потихоньку шагаем. Через полтора месяца мы уже под ручку ходили. Он с палочкой, я с другой стороны ему опора. Стали в парк выходить на прогулки. Галина Александровна — святая женщина! — нам помогала. Машенька вокруг бегала. Очень он их любил, однажды вздохнув, сказал:

— Да, милая Валентина Андреевна, все у нас с Галей есть и Маша есть, все, а здоровья нет. Жаль!

Совсем ожил мой Георгий Константинович. Настроение у него стало хорошее. Поверил, что вернется и домой, и к работе.

За это время о чем только мы с ним не переговорили! Все операции вспомнили. Всю войну прошли. Однажды в коридоре я везла его в коляске, он услышал голос и узнал: «Это Костя! Позовите его». Я побежала, позвала Рокоссовского. Он подошел. Они обнялись. Рокоссовский выглядел очень плохо, уже позеленел, его доедал рак. Поговорили маршалы вроде бы непринужденно, улыбались. Пожелали друг другу всего доброго. Рокоссовский поцеловал Жукова. Пристально посмотрел на него и тихо сказал: «Прощай, Георгий». И ушел, через несколько недель он скончался.

Ну, а мой больной, ничего, поднялся. Своим ходом ушел домой! Выходила!

С удовольствием вспоминаю и рассказываю об этой женщине. Она и сегодня работает в Барвихе. Выхаживает!

Болезнь на некоторое время отступила. А книга его все еще не вышла. Врач Алексеев рассказал мне, что Жукова не раз навещали Косыгин, Баграмян, Антипенко. Маршал однажды попросил Косыгина помочь.

— Уж и не знаю, где моя рукопись, последний раз послал письмо Брежневу. Ни ответа, ни привета.

Вот это письмо:

«Уважаемый Леонид Ильич!

Обращаюсь к Вам с просьбой. В 1965 году я закончил разработку своих воспоминаний, над которыми работал несколько лет. Осенью 1965 года рукопись мною передана в издательство АПН.

По имеющимся сведениям рукопись передана в отдел ЦК КПСС тов. Д. П. Шевлягину.

Времени прошло много, а судьба моей рукописи мне не известна.

Очень прошу Вас, Леонид Ильич, дать указание по изданию моей рукописи. Очень хотелось бы издать книгу к 50–летию Советской Армии.

Маршал Советского Союза Жуков.

11 декабря 1967 г.»

Второе письмо адресовал Брежневу и Косыгину.

«Глубокоуважаемый Леонид Ильич!

Алексей Николаевич!

Прошло—немало времени с тех пор, как АПН подготовило книгу «Воспоминания и размышления». Учтены все замечания и пожелания рецензентов.

Мне известно, что и отдел ЦК КПСС (тов. Степанов) дал своё весьма положительное заключение на мою рукопись.

Меня крайне огорчает ничем необъяснимая задержка в выходе книги в свет. Ведь это труд—моей долголетней жизни.

Очень прошу Вашего вмешательства.

С уважением

Маршал Советского Союза Г. Жуков.

23 февраля 1968 г.»

Косыгин обещал помочь. И, наверное, вспомнил бы обещание, но была преграда неподвластная и ему.

Об этом препятствии рассказала Миркина:

«Л. И. Брежнев пожелал, чтобы маршал Жуков упомянул его в своей книге. Но вот беда, за все годы войны они ни разу ни на одном фронте не встречались. Как быть? И тогда был найден «выход». Находясь под Новороссийском, маршал Жуков якобы поехал посоветоваться с полковником Брежневым, но, к сожалению, того на месте не оказалось. (Такой выход придумали и сформулировали в редакции. — В. К.). «Умный поймет», сказал с горькой усмешкой маршал. Эта нелепая фраза прошла во всех изданиях «Воспоминаний и размышлений» с первого по шестое включительно как и в зарубежных изданиях. Только в седьмом издании она была опущена».

Верстка была подписана в печать 24 декабря 1968 года. Рабочим в типографии рассказали, что маршал болен, и хорошо бы поскорее выпустить книгу. Один из печатников воскликнул:

— Да мы круглые сутки работать будем! Мы с Жуковым воевали против фашистов, готовы работать в три смены хоть бесплатно!

В марте Миркина схватила первый теплый экземпляр, вышедший из машины типографии газеты «Правда», и помчалась на дачу к Жукову. Георгий Константинович поставил книгу на стол и долго смотрел на нее молча…

Почти десять лет трудился над ее созданием маршал. Три года готовая рукопись лежала в «инстанциях». И вот книга родилась. Трудно передать чувство человека, который, наконец—то держит в руках свою книгу. Для этого надо быть ее автором. Иногда сравнивают явление книги на свет с рождением ребенка. Похоже. Это тоже детище. Оно рождается в муках и приносит огромную радость, удовлетворение и облегчение.

Книга Жукова была издана в 27 странах (к 1988 году) на 18 языках, миллионные тиражи раскупались очень быстро. Не трудно представить, какой резонанс в печати вызвала эта книга, какой огромный поток писем хлынул в адрес Жукова.

Георгий Константинович точно помолодел. Успех книги прибавил ему здоровья и бодрости. Огромная почта с благодарностями, советами, критикой и пожеланиями побудили маршала к немедленной подготовке второго издания.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх