ВВЕДЕНИЕ

Холодная война была сложным процессом, частью которого была психология, различное восприятие мира, иная мыслительная парадигма. Это была ошибка колоссальных пропорция, и сделали эту ошибку в Москве не более, чем создали ее в Вашингтоне. В данной книге мы пытаемся разобраться в причине этой ошибки, стоившей миру огромного напряжения и затрат, как минимум, десяти триллионов долларов за период 1945— 1991 гг.

Президент Рузвельт после нападения Германии на Россию написал адмиралу Леги, что «это означает освобождение Европы от нацистского доминирования. В то же время я не думаю, что нам следует беспокоиться о какой-либо возможности русского доминирования».

Но под влиянием победившего в «холодной войне» Запада само это явление — холодная война — подается как результат вторжения России во внешний для нее мир, как попытку Москвы завладеть контрольными позициями во второй половине 1940-х годов как в Европе, так и в Азии. Ничего не может быть дальше от правды, чем такое изображение периода, последовавшего сразу же после окончания второй мировой войны.

В поисках фундаментальных источников холодной войны мы должны обратить первостепенное внимание на интересы и позиции наций-государств, являющихся базовым фактором международной системы. Как определяет историк Ф.Н. Хинсли, «международная система независимых стран не может просто отставить свою первостепенную обеспокоенность в отношении интересов своего общества, конкурирующего с другими государствами». Этот императив приложим к государствам черпающим свое вдохновение из марксизма равным способом, как и к государствам, построенным на учении Локка — или на божьем промысле.

Прежде всего следует сказать, что любой серьезный историк неизбежно по ходу анализа Второй мировой войны делает вывод, что колоссальный конфликт создавал грандиозный силовой вакуум в Европе, и у всех наблюдателей исчезали сомнения в том, что мощь России и ее потенциал становились первостепенными факторами складывающейся в результате войны международной системы. Так, в частности, полагал американский президент Рузвельт. Он считал, что Россия более не может рассматриваться как аутсайдер мировой политики. В контексте ведущейся войны было ясно, что главным среди всех наземных фронтов является Восточный фронт. Через год после начала германского вторжения в СССР президент Рузвельт объявил, что «русская выдержка является главной силой союза».

Принятие на себя Советским Союзом основной ноши битвы с немцами конкретно означало возможность разительного уменьшения американских потерь. Русские заведомо брали на себя главную людскую ношу, а Америка тем временен окончательно выходила из кризиса и поразительно увеличивала военное производство. В сложившейся ситуации президент Рузвельт считал Советский Союз не неким социалистическим авангардом, а геополитическим фактором, имеющим свои интересы. Политика Москвы скорее похожа на политику царской России. Рузвельт подчеркивал важность государственных императивов, а не роль идеологии. Он считал ложным постулат, что жесткая внутренняя политика неизбежно ведет к жесткой внешней политике. Не видя в России революционный авангард, Рузвельт создал так называемую «ялтинскую аксиому» — Великий военный союз мог продолжать действовать и после окончания Второй мировой войны, подчиняясь обоюдоприемлемым нормам поведения. Рузвельт знал, что после окончания войны СССР будет поглощен задачами восстановления и будет отчаянно нуждаться во внешней помощи, ценя при этом стабильность, порядок, мир. Самый выдающийся президент США в ХХ веке считал предотвращение взаимного недоверия одной из главных своих задач.

ФДР постоянно настаивал на увеличении объема поставок по ленд-лизу и ускорении этих поставок. Он настаивал на высоком уровне постоянных контактов. После визита Гарри Гопкинса в Москву в июле 1941 г. Сталин все более виделся в Белом доме как реалист и рациональный политик. В Тегеране и Ялте это мнение укрепилось. «Одним из фундаментальных положений политики Рузвельта, — пишет американский историк Д. Ергин, — было признание жизненной важности того, что Соединенные Штаты должны иметь реалистичную оценку советской мощи и создаваемой им сферы влияния и отдавать „должное“ потребностям безопасности Сталина. Сферы влияния были не предметом фривольного выбора, но скорее основными данными системы международных отношений».

Но Рузвельту приходилось разговаривать на двух разных языках. Со Сталиным он говорил на языке политического реализма, а в США взывал к вильсоновскому мировому идеализму. С русскими он говорил на языке Великого Союза, основываясь на реальностях международной политики. В своей собственной стране он излагал свою программу на идеалистическом вильсоновском языке, получавшем все более широкое распространение. Смесь реальполитик и вильсонизма могла породить горючую смесь. 1 января 1945 г. Рузвельт сказал слова, важность которых трудно переоценить. «Оккупирующие силы владеют властью на территориях, где присутствуют их армии и каждый знает, что другие не могут изменить эту ситуацию. Русские владеют силой в Восточной Европе. Практично использовать нашу силу только с целью несколько улучшить ситуацию». Что же касается всемирной организации, то «единодушие практически является строго необходимым». Мир такой, какой он есть. Россия определяет свою безопасность по своим границам. Спорить с ней по некоторым вопросам не только безнадежно, но и опасно пытаться подчинить русских американской воле.

Довольно рано Рузвельт пришел к умозаключению, что новые советские границы включат в себя часть польской территории, Бесарабию, балтийские государства и часть Финляндии. Он знал теперь, что российское влияние проникнет глубже в Европу. В таких обстоятельствах было бы бесполезным противостоять непосредственным целям Сталина, поскольку в его силах было завладеть этими землями при любых обстоятельствах. Лучше было постараться смягчить характер советского влияния. «Единственным практическим курсом было бы попытаться улучшить ситуацию в целом». В том же духе Рузвельт пришел к умозаключению, что «мир нужно видеть таким, какой он есть; Россия обеспечит интересы своей безопасности вокруг своих границ. По некоторым вопросам было бы не только бессмысленно, но и, собственно, опасно принуждать Россию следовать американской воле"».

«Двуязычие» было характерно и для Черчилля, чье сознание буквально делилось надвое. Это было заметно для непосредственного окружения. Лорд Галифакс в 1942 г.: «Не могу не восхититься быстрыми переменами фронта Уинстона в отношении России. За предложение Идена найти компромисс со Сталиным он назвал его всеми словами от собаки до свиньи, а сейчас предлагает президенту сделать подобное же предложение Сталину». После встречи в Москве в 1944 г. доктор Моран заметил, что премьер-министр «кажется раздвоенным между двумя линиями действий… В один час он готов просить президента создать общий фронт против коммунизма, а в течение следующего часа он готов просить Сталина о дружбе. Иногда эти линии сменяют друг друга с поразительной быстротой».

Мы видим как два главных политика ХХ века в конце концов приходят к выводу, что Россия нуждается в «поясе безопасности». И в страшной войне, когда в руках немцев были мощности, производившие до войны 45 процентов валового национального продукта, 47 процентов используемых сельскохозяйственных земель, она, восстав из пепла, положив в полях цвет своего юношества, заслужила эту зону своего преобладания.

Впрочем, советское руководство в роковой час своей истории, находясь на грани национального выживания, было готово и на другой вариант. Теряющая жизненные силы Россия просила о помощи и взамен готова была пойти практически на все, включая передачу контроля своим западным союзникам над Восточной Европой. 13 сентября 1941 г. Сталин предложил премьер-министру Черчиллю «расположить 25-30 дивизий на советской земле». Если Лондон беспокоился о послевоенной карте, о зонах влияния в послевоенной Европе, то не было лучшей возможности самим войти на Балканы и в Польшу. Но следовало сделать кровавый вклад в общую победу, защитить свою империю, сохранить молодое поколение — и Черчилль не пошел по пути, который помог бы ему лучше спать в 1945 г.

Оба западных союзника предпочли издалека наблюдать за битвой под Москвой. Не о выживании думали в Вашингтоне и Лондоне, а о перспективах, которые начал обещать остановленный блицкриг. Не только об удовлетворении первым поражением Гитлера говорят пожелтевшие документы того февраля 1942 г. Государственный секретарь США Корделл Хэлл пишет президенту Рузвельту: «Нет сомнения в том, что советское правительство имеет огромные амбиции в Европе и на каком-то этапе Соединенным Штатам и Великобритании придется выразить свое несогласие с этими требованиями. Предпочтительным было бы занять твердую позицию уже сейчас». Макиавелли восхитился бы хладнокровием своих последователей. Впереди еще Харьков, Сталинград, Прохоровка, Днепр, Припять — а стратеги, охраняемые двумя океанами, задумались над судьбами Европы.

Пытаясь оценить «будущего Сталина», некоторые западные деятели искали свои критерии. Скажем, для государственного секретаря Корделла Хэлла и военного министра Генри Стимсона важным было отношение московских коммунистов к религии. Послабления 1943 г. их в этом плане воодушевили. В сентябре 1943 г. Сталин восстановил Священный Синод православной церкви. В годы войны традиционная партийная пропаганда изменилась — говорили о славянских победах, а не о достоинствах марксизма. Офицерский корпус обрел вид и значимость традиционные для «докоммунистической» России.

Для другой группы западных наблюдателей поверхностных изменений было недостаточно. Более жестких взглядов придерживаются специалисты государственного департамента, которые советуют заранее вести в отношении СССР более жесткий курс — воспротивиться использованию Советами коммунистических партий в соответствующих странах.

Окончание войны подорвало связующую нить великой коалиции — ненависть к германским и японским агрессорам. Осталось ли нечто, что могло спасти великий военный союз на долгие мирные времена, в процессе строительства нового мира? С неделями и месяцами второй половины 1945 г. становилось ясно, что один из членов коалиции — Соединенные Штаты — решил идти собственным путем, реализуя свое видение мира будущего. Вашингтон поставил перед собой весьма амбициозные задачи: остановить сдвиг мировых сил влево, возвратить состояние дел в мире максимально близко к довоенному, ворваться на рынки освобожденных от влияния Германии и Японии государств, сделать ООН инструментом строгих полицейских акций. Кто стоял на пути, не желая взять на себя роль сателлита? Только одна страна Советский Союз, возвышавшийся в новой мощи между руин Германии и Японии.

И если Советский Союз принес максимум жертв на алтарь общей победы, то Соединенные Штаты пожертвовали в только что закончившейся войне значительно меньше. Их территория не пострадало, а молодое поколение вернулось домой к невиданным высотам благосостояния. Редко в мировой истории одна страна получала такое неслыханное могущество на фоне обессиленной Западной Европы, лежащей в ядерном пепле Японии и рухнувшего социального порядка в Восточной Европе. Всякое равновесие разрушилось, США просто доминировали. Три цели стояли перед новым Вашингтоном как перед самопровозглашенным центром мира: проблема самостоятельности большого и победоносного Советского Союза; создание плотины на пути левых сил в мире с сохранением базовых основ прежнего порядка; замена западноевропейского колониализма новой международной системой, базирующейся на Организации Объединенных наций.

Важно то, что вожди новой, послевоенной Америки отчетливо представляли себе степень невероятного могущества своей страны, способного, как им казалось взять историю под уздцы. СССР вышел победителем, но какой ценой? Способен ли он обойтись без помощи благожелательного опекуна?

Со Второй мировой войной на дно истории ушел Старый порядок — евроцентрический мир с колониальной системой. Вперед вышли два государства, менее значительные при Старом порядке — Соединенные Штаты (незначительно вовлеченные в мировое соотношение сил) и СССР, практически исключенный из мировой системы в период между двумя войнами. СССР и США имели довольно мало в плане общих традиций, у них не было даже общего политического словаря. Они смотрели на себя как на естественные конкурирующие модели для всего человечества.

Холодная война не была предопределена, она родилась из специфической дипломатии отчудившихся друг от друга сторон. При этом многие серьезные, реалистично настроенные американцы верили, что «русские могут работать вместе» с Западом. Но на капитанском мостике американской дипломатии решили иначе. В пику СССР встали три элемента американского самосознания:

• Вильсонизм, идеология либерального интернационализма, основа американской внешней политики в ХХ веке — явила собой стремление спроецировать американские ценности на мировую политику; вильсонизм стремился ликвидировать прежнюю основу мировой политики — баланс сил, раздел мира на сферы влияния и т. п., а вместо нее спроецировать на мир американские ценности— ценности либерального общества, основанного на широком локковском консенсусе, обеспеченном общими ценностями. США будут работать в рамках Старого порядка только с целью реформировать его. Вильсоновская программа искала средний путь между реакцией и революцией, она включала в себя национальное самоопределение, представительное правление, лигу наций, развал прежних империй, непризнание революционных перемен, сохранение демократических свобод и гражданских прав, ослабление гонки вооружений, веру в «просвещенное мировое общественное мнение, мир, открытый для торговли.

• Своеобразная интерпретация советских целей. Она вышла из долговременной аналитической работы 1920-х — 1930-х годов. Основой представления СССР стал образ этой страны как мирового революционного центра, отрицающего возможности сосуществования, мессиански направленного на мировое могущество. Теоретики такого пошиба концентрировались до признания Америкой Советского Союза в латвийской столице Риге; поэтому такая интерпретация получила название «рижской аксиомы»; именно рижская аксиома заложила основание антикоммунистического консенсуса в 1945— 1949 годах. Один из апологетов «рижской аксиомы» — Чарльз Болен пишет в 1949 г.: «Я убедил себя и всех тех, кто целенаправленно работает над проблемами отношений с Советским Союзом, что причины противоречий между Советским Союзом и несоветским миром проистекают из характера и природы советского государства, его доктрин, а вовсе не из-за ленд-лиза или займов». Взгляды подобного рода исключали возможность дипломатического разрешения проблем, они делали такие попытки опасными, ибо противостояние в холодной войне представлялось как генетически предопределенное революционным, мессианским характером Советского Союза.

Американские лидеры, которые полностью приняли «рижскую аксиому» оказались жертвами ложного представления об объеме и интенсивности советского вызова, интерпретации характера советских целей; они неправомочно потеряли веру в дипломатию — новая американская доктрина «национальной безопасности» вела к ложному представлению о неотвратимо нависшей военной опасности Соединенным Штатам. Такая доктрина явила собой экспансивную интерпретацию потребностей американской национальной безопасности — главного элемента американского отношения к внешнему миру. Если американские интересы оказывались касающимися всего мира, то проявление любой советской активности за пределами границ СССР виделось угрозой Америке. При этом любая форма компромисса представлялась умиротворением — дурным словом после 1938 г.

Нам важно отметить, что еще до начала Второй мировой войны среди американских дипломатов возобладала «рижская аксиома», а ведь именно этим дипломатам в 1943-1949 гг. придется решать судьбы мира, судьбы «холодной войны».

Эти дипломаты, которым предстоит решать судьбу «холодной войны», начали изучать русский язык, культуру и историю в 1928 г. У молодых американских дипломатов было за спиной прекрасное образование: Джордж Кеннан учился в Берлине, а Чарльз Болен и другие расширили свое образование в Париже. Они вращались в примечательных кругах интеллигентов-иммигрантов, получая знания о России и все боле утверждаясь в негативном отношении к России после 1917 г. Дж. Кеннан напишет в мемуарах: «Никогда — ни тогда, ни в какой-либо момент в будущем — я не рассматривал Советский Союз достойным союзником или сотрудничающей державой, нынешней или в будущем, для моей страны». И этим знатокам России доверили выбор курса в решающий момент, когда Россия вышла из унижения поражений и отступлений, когда она в 1945 г. стала сверхдержавой.

Не все они видели в послереволюционной Советской России только культурное падение. Первый посол США в Москве Уильям Буллит докладывает в Вашингтон, что советские лидеры — «разумные, софистичные, энергичные» люди, которых нельзя убедить «потратить их время на обычную дипломатическую рутину… Они чрезвычайно склонны к контактам с обладателями первоклассного интеллекта, с людьми большого калибра как личности. Они, в частности, были восхищены молодым Кеннаном, который был со мной». Сталин сказал послу: «Если вы пожелаете увидеть меня в любое время дня и ночи, дайте мне только знать, и мы встретимся». Буллит сообщил президенту Рузвельту, что Сталин выглядел «как пожилой цыган с непостижимыми для меня корнями и эмоциями». Буллит восхищен «великолепным лбом» Молотова, который напоминал ему «первоклассного французского ученого, сдержанность, мягкость и интеллигентность». Кеннан пишет с теплым чувством: «По правде говоря это было удивительно восхитительное время… пример того, чем советско-американские отношения могли быть в иных обстоятельствах… Большинство из нас вспоминает эти дни как высшую точку своей жизни». Посол Буллит: «Любое обобщение в адрес России может иметь лишь мимолетную ценность».

Но «медовый месяц» длился недолго. Смягчение противоречий на Дальнем Востоке лишило американо-советские отношения потенциала военно-стратегического союза, а споры о долгах осложнили и личные контакты. Посол Буллит перестал восхищаться гостеприимством советского правительства в начале 1935 г. Буллит воспринял как личное оскорбление приглашение на конгресс коммунистического интернационала летом 1935 г. представителей Американской Коммунистической партии. Буллит стал требовать от Вашингтона разрыва дипломатических отношений. В марте 1936 г. Буллит пишет: «Россия — хорошая страна для сосен, сенбернаров, полярных медведей. Что до меня, то я мечтаю о возвращении». Летом 1936 г. Буллит стал послом в Париже. Теперь он называет Сталина Филиппом Македонским, готовым захватить все греческие (западноевропейские) города, «Афины и Спарту, Францию и Германию». Смелое умозаключение.

В Восточной Европе, более чем в каком-либо другом регионе американцы усмотрели опасность того, что они назвали советским экспансионизмом. Между тем для непредубежденного наблюдателя было достаточно ясно, что именно «война окончательно и бесповоротно уничтожила традиционные восточноевропейские политические и экономические структуры, и ничто, что Советский Союз мог сделать, не в силах было изменить этого факта, ибо не Советский Союз, а лидеры „старого порядка“ в Восточной Европе сделали этот коллапс неизбежным. Русские могли работать в новых структурных ограничениях самыми различными способами, но они не могли выйти за пределы новой реальности. Более осведомленные, чем кто-либо относительно своей слабости в случае конфликта с Соединенными Штатами, русские пошли достаточно консервативным и осторожным путем повсюду, где могли найти местные некоммунистические группы, согласные на отказ от традиционной политики санитарного кордона и анти-большевизма. Они были готовы ограничить воинственных левых и правых, и, принимая во внимание политическую многоликость региона, они питали не больше, но и не меньше уважения к нерожденной еще функциональной демократии в Восточной Европе, чем американцы и англичане продемонстрировали в Италии, Греции или Бельгии. Ибо ни американцы, ни англичане, ни русские не желали позволить демократии возобладать где-либо в Европе за счет важнейших стратегических и экономических интересов… Русские не намеревались большевизировать в 1945 г. Восточную Европу, если — но только если — они могли найти альтернативу».

Склонность советской стороны к компромиссу сказалась прежде всего в практике Единого фронта, в составе которого Россия фактически заставляла прислушивающиеся к ее мнению левые партии подчиняться вождям гораздо более широких коалиций, часто традиционным консервативным деятелям. Задачей Москвы в годы войны было не создание максимального числа социалистических стран, а предотвращение возвращения в власти в восточноевропейских столицах горячих приверженцев отсекновения России от Запада, приверженцев cordon sanitaire, сторонников замыкания России в Евразию.

Если бы это было не так и Сталин стремился бы распространить социализм на всю Евразию, то он, как минимум, готовил бы соответствующие правительства для потенциальных кандидатов от Норвегии до Турции. Между тем все правительства с которыми он в конечном счете имел дело, выпестовывались независимо или в совсем других местах. Показателен пример Эдварда Бенеша. Не был «старой заготовкой» Болеслав Берут, не говоря уже о послевоенных министрах венгерского, румынского, болгарского и прочих правительств.

Америка же предвосхищала полуколониальное место восточноевропейцам, положение зависимых от западноевропейского центра стран, участника мирового разделения труда на положении поставщика самых примитивных продуктов и сырья. Свобода и демократия были своего рода «вторым эшелоном» соблазна; первым был допуск на рынки развитых стран. Итак, Китаю, Корее, Индокитаю и Восточной Европе предлагался все тот же «Старый порядок» колониализма и зависимости всего мира от финансового и технологического треугольника Нью-Йорк — Лондон — Париж. То, что «старый порядок» уже совершил самоубийство в Восточной Европе и Восточной Азии, практически не принималось вашингтонскими стратегами во внимание. Лишь интервенция извне спасла капиталистический порядок в ряде оккупированных стран. Американцы и англичане создали прецедент в Италии в 1947 г. На виду у всего мира американцы уничтожили совместный характер Союзных контрольных комиссий в надежде на то, что мощь Запада сдержит революционные перемены и создаст контролируемую Западом демократию.

Именно нежелание видеть полный крах старого, довоенного порядка, а также стремление ограничить сферу влияния Советского Союза в послевоенном мире заставило Соединенные Штаты отказаться от подлинно простого, сурового и жесткого мира с Германией и Японией. К концу войны влиятельная часть американской элиты пришла к той точке зрения, что полный крах Германии и Японии послужит на пользу только России. Влиятельные американские политики пришли к той точке зрения, что остаточная германская и японская мощь могут понадобиться для уравновешения советской мощи. «В этом смысле Вторая мировая война стала казаться американскому правительству трагической ошибкой, потому что империалистические Германия и Япония стали казаться предпочтительнее в качестве „спутников в будущем, чем СССР“.

* * *

Можно сказать, что «холодная война» родилась из противоречия, которое создатель Организации Объединенных наций президент Рузвельт старательно стремился не замечать. С одной стороны, новая международная организация должна была идти по вильсоновскому пути и решать свои проблемы на «общем собрании», на Генеральной Ассамблее. С другой стороны, основные проблемы мира обязаны были решать Великие Державы (Совет безопасности ООН). Противостояние между двумя этими фактически противоположными подходами в ходе Второй мировой войны как бы камуфлировалось. Но с наступлением мира оно стало очевидным противоречие этих двух подходов. Мощь, а не «коллективный разум» стали основой решения спорных проблем, это и породило «холодную войну».

Мир был возможен лишь в случае согласия великих держав. Рузвельт, мастер компромисса, верил в это согласие. В марте 1943 г. он говорит, что «союзные державы на 95 процентов вместе. Хотелось бы, чтобы некоторые люди забили этот факт в свои трубки и курили именно этот табак».

Американское руководство так и не могло найти общий язык с советскими дипломатами. Ради истины мы должны признать, что различия между Советским Союзом и Соединенными Штатами были весьма значительными в видении внешнего мира, в опыте, традициях, обычаях, контактах. Часть этих различий видна в отчете военного министра Стимсона с новым послом Советского Союза в Соединенных Штатах А.А. Громыко. Исключения подчеркивали правило. Военный министр встречает нового советского посла в США А.А. Громыко. «Удивительно, но у нас сложились весьма хорошие человеческие отношения с ним — впервые такие отношения с одним из русских. Я достал мою русскую карту… и спросил его, где он жил; он указал мне на место в северо-западной части России, ныне оккупированной нацистами. Его глаза наполнились слезами, когда он сказал мне, что ничего не слышал о своих родственниках и не знал, живы ли они. Я сказал ему, что надеюсь, что старая столица — Киев не будет разрушена, но он сказал, что не надеется на это. Это был молодой человек и он казался мне более человечным, чем многие другие советские».

* * *

Был ли Советский Союз с его специфической идеологией и политической системой причиной распада мира победителей на блоки и начала «холодной войны»? Чем больше мы узнаем о процессе возвышения США, тем значительнее сомнения в такой «демонизации» Советской России. Трудно не согласиться с, возможно, лучшим западным исследователем современной данного вопроса Дж. Л. Геддисом: «Не многие историки готовы отрицать сегодня, что Соединенные Штаты были намерены доминировать на международной арене после второй мировой войн задолго до того, как Советский Союз превратился в антагониста». Именно революционный переход прежде изоляционистских Соединенных Штатов в державу, проявляющую активность по всем азимутам, столкнули их со всеми, кто не был готов передоверить Вашингтону свою выстраданную безопасность. Представляя исследовательский центр «РЭНД корпорейшн, американский аналитик „ К. Лейн не без основания утверждает, что „Советский Союз был значительно меньшим, чем это подавалось ранее, фактором в определении американской политики. На самом же деле после второй мировой войны творцы американской политики стремились создать ведомый Соединенными Штатами мир, основанный на превосходстве американской политической, военной и экономической мощи, а также на американских ценностях“ Несогласие огромного мира с абсолютным доминированием США и повело мировое сообщество к «холодной войне“.

Более трезво ныне смотрят на «холодную войну» американские исследователи. К примеру, Джон Холловэй с большим основанием утверждает, что «нет доказательных свидетельств того, что атомная бомба удержала Советский союз от вторжения в Западную Европу в первые четыре года после войны. Соединенные Штаты не имели достаточно атомных бомб в первые послевоенные годы, чтобы быть в состоянии препятствовать советской оккупации Западной Европы, причем Советский Союз знал об этом. Нет и доказательств, что Сталин намеревался вторгнуться в Западную Европу, разве в случае большой войны; а его политика вообще свидетельствует, что он стремился избежать такой войны, и не только потому, что Соединенные Штаты обладали атомной бомбой».

Резюмируем. В конце второй мировой войны в Вашингтоне утвердились несколько аксиом. Первая. Европа после периода 1914-1945 гг. ослабла радикально и надолго. Центр мира переместился за океан, и США не должны бездарно повторить отход от глобализма, выразившийся в отказе от поддержки президента Вудро Вильсона в 1919 г. На этот раз американцы утвердятся на всех континентах и предложат свои решения основных спорных проблем от Филиппин до Греции. Новый американский интервенционизм получит массовую поддержку в США.

Второе. США заполнят вакуум, образовавшийся после крушения Германии и Японии. В Европе американскими сателлитами станут союзники и жертвы Германии. Поражение же Японии выдвинет вперед в Азии сателлита американцев Чан Кайши и всех потенциальных партнеров воинственного Токио по «великой азиатской сфере сопроцветания». Тихий океан превратится в американское озеро, а окружающие народы будут получать от американцев все — начиная с конституции, и кончая долей американского рынка.

Третья аксиома: Россия, ощутившая благоприятные стороны ленд-лиза, будет смиренно ждать помощи и в более широком смысле. Она будет строить свою безопасность на основе дружественности Америки, у нее не будет альтернативы следованию в фарватере США по всему периметру советских границ. Ослабленная чудовищными испытаниями Москва вынуждена будет пойти на любые уступки при решении германского вопроса, на Балканах, в Польше, на Дальнем Востоке. А иначе ей не видать экономической помощи при восстановлении страны, не получить весомой доли репараций из Германии. Она лишится полностью влияния в таких странах как Иран и не получит прежде обещанной помощи в турецких проливах.

Четвертая аксиома. Атомное могущество нивелирует любые попытки подорванных войной великих держав восстановить долю мирового баланса. Отсталой стране, такой как Россия, понадобятся многие десятилетия для создания своего «абсолютного» оружия, русским не под силу пройти путь американской науки 1939-1945 гг., требующий чудовищной концентрации ресурсов и адекватных научных кадров. Атомная бомба станет неоспоримым аргументом американской дипломатии, тем «козырным тузом», который поможет Америке во всех спорных вопросах.

Такой анализ послевоенного мира оказался упрощенным. Предлагать американские рецепты развития по всему миру окажется накладно и, как покажет Вьетнам, невозможно даже для такого гиганта как Америка. Без согласия США великий Китай пошел своим путем в 1949 г., Индия в 1950-е годы, колониальные народы в ходе деколонизации 1960-х годов. В заполнении германо-японского вакуума примут участие другие народы, для которых американские решения не выглядели оптимальными. Ценя экономическую помощь, Россия все же не соблазнится обменом ее на независимость. Народы ценят собственные традиции и презирают жалкий конформизм — в чем и убедилась могучая Америка на примере с Россией. Атомное оружие оказалось эффективным как научное изобретение, но не показало ожидаемой эффективности в дипломатических дебатах.

С точки зрения западного мира, Россия была хороша, сражаясь против Германии в фактическом одиночестве, защищая несчитанными жизнями своих сыновей цивилизацию от нацистского варварства, но недостаточно хороша при обустройстве нового мира. И все же в 1947 и 1948 годах еще не было признаков наращивания вооруженных сил. Осенью 1947 г. Москва учредила Комитет по информации, возглавляемый Молотовым, для координации и оценки данных иностранной разведки. Это было ответом на создание в этом году ЦРУ.

Двойной стандарт, когда свои интересы священны, а чужие едва ли не бессмысленны, породил «холодную войну». Ради силового противостояния Москве Америка не только разрушила в конце 1940-х годов союз военного времени, но пошла на немыслимые в военные годы меры: заново вооружила Германию, создала Североатлантический союз, постаралась осуществить контроль над мировым экономическим развитием.

Именно России (а не противостоящей стороне) пришлось новыми своими новыми жертвами через сорок лет придется ликвидировать барьеры между двумя мирами, подписав в 1990 г. Договор об обычных вооружениях (лишавший ее безусловного превосходства на европейском театре), распустит Организацию варшавского договора, уничтожит Совет экономической взаимопомощи, запретит коммунизм, сломает «железный занавес», объединит Германию, чтобы снова — на рубеже ХХ и XXI веков — убедиться в том, что не коммунизм, а геополитические интересы превалируют в американском мышлении, воссоздавшем «железный занавес» и расколовшем Европу теперь уже по менее благоприятным для поверженной России границам. США попросту снова распространили свой военный союз до российских границ на западе и на юге. Если бы с Америкой поступили подобным образом, то ее обвинения в коварстве просто не знали бы предела





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх