• Глобальная экспансия
  • Территориальный контроль
  • Оценка России
  • Миссия Бирнса
  • Холодная зима 45/46
  • ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

    ПОЗИЦИЯ СИЛЫ

    Глобальная экспансия

    Американская глобальная экспансия середины ХХ века стала опираться на две существенные, приобретенные в ходе войны основы. Первая, европейская — оккупация значительной части Германии — империалистического соперника, который бросал вызов Америке и в первую, и во вторую мировые войны. Вторая основа — азиатская. Это разгром и оккупация территории тихоокеанского противника — Японии. 10 августа 1945 г. государственный секретарь Дж. Бирнс заявил членам кабинета, что в Японии не будут повторены ошибки, допущенные при создании оккупационного режима в Германии. Г. Трумэн писал: «Мы хотели, чтобы Япония контролировалась американским командующим… Я был полон решимости не повторять — в случае с оккупацией Японии — нашего немецкого опыта. Я не хотел совместного контроля или раздельных зон».

    По мнению американского руководства, Советский Союз должен был признать право США на мировой контроль, на определение тех внешних и внутренних условий, в которых он должен развиваться. Если же Советский Союз не признавал этого права за США, то, по логике трумэновского окружения, он автоматически становился врагом Америки. НАТО, блоки и базы вокруг СССР — это было уже производным.

    Для подрыва изнутри антигитлеровской коалиции было необходимо создать ситуацию, при которой один из трех главных участников этой коалиции — США предъявил другому — Советскому Союзу абсолютно неприемлемые условия. В данном случае это и произошло — быстрое расширение сферы американского влияния смело барьеры осторожности и осмотрительности. Выступая на словах за равенство всех наций в новом послевоенном мире, Соединенные Штаты на самом деле боролись за утверждение собственного главенствующего положения на мировой арене. Нет никаких, ни прямых, ни косвенных доказательств того, что советское руководство в те годы стремилось к конфликту с США.

    Президент отвечал, что «даже самые энергичные контрмеры американцев не могут принести стопроцентный успех. Но можно рассчитывать, что СССР при определении нового положения дел в Восточной Европе уступит не менее чем на 85 процентов».

    Для характеристики внешней политики США после 1945 г. как нельзя лучше подходят слова Г. Киссинджера, который писал (исследуя, правда, иную политическую ситуацию): «Как только держава достигнет всех своих целей, она будет стремиться к достижению абсолютной безопасности… Но, поскольку абсолютная безопасность для одной державы означает абсолютное отсутствие безопасности для всех других, она… может быть достигнута лишь посредством завоевания». По этому пути и устремились Соединенные Штаты.

    Национальное богатство США (стоимость всего, чем владеют американцы, — строения, оборудование, дома, товары, земля) увеличилось с 0,5 трлн. долл. в 1942 г. до 12,5 трлн. долл. в 1982 г.. Валовой национальный продукт США увеличился с 211,9 млрд. долл. в 1945 г. до 11 трлн. долл. в 2004 г.

    В стране был создан устойчивый общеcтвенный консенсус по поводу американского лидерства в мире и готовности платить за это лидерство. Одна часть истэблишмента говорила об охране «факела свободы», о защите ценностей западной цивилизации (Дж. Кеннеди, Дж. Ф. Даллес, Д. Ачесон, Р. Рейган). Для не склонных к высокопарной риторике деятелей движущими мотивами внешней политики США были «осуществление мировой ответственности», исполнение выпавшей на долю США «миссии управления миром» (Г. Трумэн, Д. Эйзенхауэр, Л. Джонсон). Лидеры, заявлявшие о своей приверженности «политическому реализму», считали основной идеей американской политики создание некоего «мирового порядка», «стабильности», упорядоченной эволюции (Р. Никсон, Г. Киссинджер, Дж. Картер).

    При этом США — лидер, у него есть союзники, ни один из которых не равен им. Это — первый ряд государств. У США есть союзники, которые полностью зависят от них. Это — сателлиты, находящиеся во втором ряду. Есть державы, которые не имеют формальных связей с США, но жаждут американской помощи, займов, инвестиций. Это — третий ряд. Таким образом, налицо — иерархия.

    Территориальный контроль

    Вторая мировая война привела к колоссальным разрушениям во всей огромной Евразии и одновременным глобальным подъемом Северной Америки. По мере расширения зоны американского влияния в мире увеличивалась значимость аппарата федеральной власти, готового теперь к решению не только американских проблем. Государственная машина США за годы второй мировой войны превратилась в гиганта. Расходы по федеральному бюджету увеличились с 9 млрд. долл. в 1940 г. до 98 млрд. долл. в 1945 г.

    В ходе Второй мировой войны Соединенные Штаты приобрели датскую Вест-Индию — ставшую американскими Вирджинскими островами. Во Второй мировой войне американской территорией стали острова тихоокеанской Микронезии и многие другие тихоокеанские острова. Вашингтон выступил с инициативой создания мировой организации — Организации Объединенных наций. Соглашения, подписанные в Ялте в феврале 1945 г. фактически дали Советскому Союзу контроль над третьей частью мира, а Соединенным Штатам — над остальными двумя третями. Этот статус кво подвергался серьезному испытанию за неполные полсотни лет лишь трижды: берлинская блокада 1948-1949 гг.; Корейская война 1950-1953 гг.; Карибский кризис 1962 г.

    Политолог Арнольд Вольферс указал, что «наиболее чувствительными к угрозам нациями являются те, которые в недавнем прошлом перенесли нападение или, пройдя долгий период сравнительной безопасности, внезапно нашли себя уязвимыми». Вольферс говорил об Америке после Второй мировой войны. Не повторять ошибки 1919 г., не уходить из внешнего мира, из Восточного полушария, откуда пришли две мировые войны, — этот лозунг имел свои привлекательные для американского капитала черты и пользовался известной популярностью в деловых и политических кругах страны. Но он предполагал не просто присутствие в нескольких критически важных районах, но и контроль над происходящими в них процессами. Взять на себя ответственность за порядок в этих районах означало, как минимум, следующее: собственные американские представления о порядке в мире возводились в абсолют; проблемы данных регионов рассматривались с меркой их соответствия американским интересам.

    После победы над военными противниками в Европе и Азии следовало обеспечить контроль над территорией поверженных врагов, предвоенных конкурентов, достичь доминирования в лагере «западных демократий», противопоставить друг другу СССР и Китай. Новый президент воспринял эти цели и привнес свои методы в их достижение. Его восприятие мира зиждилось на том, что у всех международных кризисов есть вполне определенный источник — СССР, неуправляемая и непредсказуемая страна. Второй «кит» внешнеполитического кредо Г. Трумэна — абсолютная уверенность в том, что все мировые и региональные процессы имеют прямое отношение к Америке и могут получить из ее рук справедливое решение. Находясь на перекрестке двух дорог — либо продолжение союза пяти стран — главных участников антигитлеровской коалиции, при котором США пришлось бы считаться с мнением и интересами своих партнеров, либо безусловное главенство как минимум над тремя из них (Великобританией, Францией, Китаем), Г. Трумэн без долгих колебаний избрал второй путь, обещавший ему эффективное руководство западным миром и дававший надежду на то, что силовое преобладание Запада склонит к подчинению обескровленный войной Восток.

    Необходимо отметить, что в это же время на политическую арену выдвигается плеяда профессиональных военных. Никогда — ни до, ни после — в США не было такой тесно сплоченной когорты высших военных и военно-морских чинов, решивших всерьез взять опеку над внешней политикой страны. Это были «пятизвездные» генералы (высшее звание в американских вооруженных силах, введенное во время второй мировой войны): Дж. Маршалл, Д. Эйзенхауэр, О. Брэдли, Д. Макартур, Г. Арнольд, адмиралы флота У. Леги, Э. Кинг, Ч. Нимиц. Один из них впоследствии стал президентом США, другой — госсекретарем, а Д. Макартур фактически был губернатором Японии. Это были люди с необычайными амбициями, немалыми способностями, с уверенностью в том, что пришел «век Америки». Слава военных героев помогала им.

    Колоссальный бросок из Западного полушария в Восточное, в результате двух войн, потребовал формирования новой плеяды глобально мыслящих проводников новой политики, и они появились в лице трех президентов — Франклина Рузвельта, Гарри Трумэна и Дуайта Эйзенхауэра и их помощников Дж. Маршалла, Д. Ачесона, Дж. Кеннана. Ни в один период американской истории — за исключением времени отцов-основателей республики — американская политическая арена не формировала столь глубоких характеров, такой утонченности, такого знания европейской цивилизации. Опыт этих людей, прошедших две мировые войны, великую депрессию, колоссальные социальные сдвиги первой половины ХХ века позволил им подняться над обстоятельствами, сформировать характер, способность обобщать разномастные явления, увидеть дальние горизонты.

    В 1945 г. идея необходимости для США взять в свои руки управление значительной частью мира охватила государственный аппарат, деловые круги, лоббистов Вашингтона, верхушку реформистских профсоюзов, академическую элиту, прессу. Идея Америки, «вознесшей факел над погруженным во мрак миром», была привлекательна для многих. Президента-демократа поддерживали влиятельные республиканцы, такие как братья Даллесы и У. Макклой, влиятельный на Капитолийском холме сенатор А. Ванденберг, представлявший элиту северо-восточного истэблишмента Г. Стимсон, лидеры республиканской партии во главе с Т. Дьюи.

    В государственном департаменте Джозефа Грю сменяет в качестве заместителя государственного секретаря Дин Ачесон, менее антисоветски настроенный, но уже полагавший, что войны, видимо, не избежать. Гарриман, как бы отшатнувшийся от призрака войны говорит следующее: «Мы должны признать факт проживания на той же планете, что и русские, нравится нам это или нет; мы должны найти способ ладить». Некий мирный просвет виден и во взглядах Джона Фостера Даллеса: «Для обеспечения единства необходимым бывает идти на компромисс в достижении идеалов. С другой стороны, достижение идеалов бывает иногда возможно только за счет раздела мира на зоны влияния. Выбор между двумя альтернативами нелегок. Но я не думаю, что мы идем к этой альтернативе, поскольку мы еще не дали нашим принципам наиболее благоприятного шанса для достижения успеха». Даллес отказывался соглашаться с тезисом, что раздел мира на зоны влияния неизбежен. Нота надежды слышна в его выступлении перед Советом по внешней политике в конце октября 1945 г.: «Россия испытывает подлинный страх, подозревая Соединенные Штаты в планах окружения России. Если мы сможем убедить русских в том, что у нас нет планов такого окружения, они могут пойти на заключение мира на общих условиях». Даллес выдвинул три причины разочарования русских в ходе лондонской сессии Совета министров иностранных дел. 1. У русских появились «подозрения в отношении Запада» в свете не только прежней истории, но и совсем недавних событий. Некоторые из их нынешних подозрений оправданы, если иметь в виду, скажем, доклад Отдела стратегических служб, в котором описывается деятельность лондонско-польского радиоцентра, базирующегося в американской зоне оккупации Германии и работающего на Польшу. 2. Русские — упорные переговорщики, и в Сан-Франциско они получили впечатление, что американцев можно «додавить». 3. Советские лидеры не только «желают тесных отношений с Западом», но и стремятся к сближению с Западом, чтобы не раздражить свой собственный народ.

    Но в настроении главного лица — президента Трумэна уже чувствуется ожесточение. После Лондонской сессии он пишет Бирнсу: «Делайте все, что считаете необходимым для продолжения диалога, но, в конечном счете, если чувствуете свою правоту, пошлите их к черту». В октябре 1945 г. Трумэн многократно обращается к оценке военного арсенала Америки. 5 марта 1945 г. при обсуждении планов сокращения американских вооруженных сил на два миллиона он говорит Гарольду Смиту: «Не слишком ли быстро мы демобилизуемся?» 8 октября президент Трумэн развил тему американского превосходства в научном знании, инженерном ноу-хау и «ресурсы совместно с индустриальной основой». Последний секрет, сказал Трумэн, является главным. Для других наций, чтобы догнать последний фактор, «чтобы поймать нас на этом, должны проделать всю нашу работу так же, как это сделали мы». И президент полагал, что это едва ли возможно.

    На следующий день к Трумэну приехал один из его старых миссурийских друзей с вопросом, «означает ли сказанное гонку вооружений в будущем?» И президент ответил «Да». Мировой правительство будет создано еще, может быть, через тысячу лет, а пока оно «в настоящее время всего лишь одна из многочисленных теорий». Земляк вспоминает: «Было впечатление, что президент решил для себя что-то важное и теперь был в высшей степени полон решимости относительно правоты принятого им решения».

    Еще более важное заявление президент Трумэн сделал 27 октября в День Военно-морского флота, когда Трумэн точно знал, что его услышат в Москве. «Соединенные Штаты не признают на Балканах правительств, навязанных извне иностранной державой». Разделение мира на зоны влияния — ложный принцип. Что касается атомной бомбы, то она будет «священным образом» доверена Америке на неисчисляемое время. Стало окончательно ясно, что интернационализация атомного оружия невозможна.

    Чтобы как-то смягчить выпад против Советской России, президент Трумэн сказал, что две возникающие супердержавы страдают из-за языкового барьера и что «Россия плохо представлена в нашей стране». Он сказал Стеттиниусу, что «практически неизбежно иметь противоречия с СССР, но не следует воспринимать их слишком серьезно… Проблемы можно разрешить, хватило бы времени… У русских огромные проблемы внутри их страны. Это частично объясняет происходящее». По мнению Трумэна, Сталин «оказывает смягчающее влияние» внутри Кремля. «Было бы подлинной катастрофой, если бы Сталин умер в текущее время».

    В центре разворачивающегося дипломатического тайфуна стоял государственный секретарь Джеймс Бирнс. На внутриамериканской арене на него оказывали давление самые разнообразные силы. «Рижская аксиома» получала преобладание внутри государственного департамента. Оттуда исходило требование перестать «умиротворять» русских. Возглавивший Ближневосточный отдел госдепа Ллойд Гендерсон в особом меморандуме требовал перейти к политике «не исключающей риск», в противном случае, мол, линия Вашингтона в мире будет попросту слабой. Элбридж Дерброу вспоминает 8 декабря 1945 г., что его жизнь «становится одним сплошным АДОМ. Советы проникают в Маньчжурию, Корею, Иран равно как в восточную и юго-восточную Европу и другие районы советских махинаций… Мы все же пытаемся приготовиться к хорошей схватке».

    Но имели влияние еще и умеренные силы. Автор речей Бирнса и его доверенное лицо — Бен Коэн, деятель «Нового курса» призывал к терпимости, полагая, что не в интересах США начинать дипломатическую паузу. Две сверхдержавы еще поддерживали контакты, беседовали между собой, прилагали усилия по смягчению противоречий. Из этих усилий может возникнуть и общий язык. Бывший посол в Москве Дэвис проводил во встречах с Бирнсон свою обычную линию: русских следует понять. Бирнс ответил, что «Молотов непереносим». Если он расскажет, что ему говорил Молотов, ситуация в американо-советских отношениях ухудшится значительно.

    Оценка России

    Треть земной поверхности была недосягаема для Вашингтона. И уже в 1945 г. государственный департамент потребовал прекратить рассмотрение вопроса о помощи СССР до тех пор, пока советская политика «не будет полностью соответствовать нашей официальной международной экономической политике». Говоря об экономических средствах воздействия (обещание займа и др.), Г. Трумэн подчеркивал, что «все козыри находятся в наших руках и русские вынуждены будут прийти к нам».

    14 сентября 1945 г. группа американских конгрессменов во главе с членом палаты представителей М. Колмером (Миссисипи) посетила Москву, жестко ставя вопрос о советских войсках в восточноевропейских странах. Группа эта буквально потребовала прозрачности советского бюджета, «полного и честного» раскрытия экономической статистики — только тогда можно будет говорить об американском займе Советскому Союзу. Сталин отвел в сторону сопровождавшего группу Кеннана: «Наши войска собираются покинуть восточноевропейские страны и проблемы будут решены. Скажите это вашим коллегам, чтобы они успокоились».

    После неудачи лондонской сессии Совета министров иностранных дел осенью 1945 г. американское руководство пытается определить потенциал и намерения единственной неподвластной страны — Советского Союза. Вернувшись после кругосветной поездки, помощник военного министра Джон Маклой говорит на банкете в Американской академии политических наук, что, «куда бы вы не пошли, повсеместный предмет обсуждения — обеспокоенность амбициями России, насколько далеко она собирается идти, как обращаться с ней — об этом говорят во всех углах мира… Ответить на эти вопросы — первостепенная задача всех государственных деятелей мира».

    В этом процессе ориентации в мире более легкой подсказкой оказалась «рижская аксиома», подозрительное отношение к России как к наступающей стороне. Пройдет значительное время, прежде чем в американской среде зададутся вопросом: «Зачем говорить о безграничных советских амбициях, если Сталин преследовал консервативную, ограниченную, даже традиционалистскую внешнюю политику?».

    В незнакомой, новой обстановке гораздо удобнее и привычнее было обратиться к высшей мере подозрений. Ялта давала более сложный вариант, проще было не искать нюансов, не видеть оборонительного характера, отвернуться от всего, что могло показаться двусмысленным, что не обещало немедленной массовой поддержки. Гораздо легче было публично подчеркнуть угрожающий аспект советской внешней политики, тогда логичным выглядел вильсонизм трумэновской политики, усиленный только что кончившейся войной. Экстренность войны ушла в прошлое, атомное оружие усилило чувство вседозволенности, необходимость терпимо относиться к могущественным союзникам испарилась. В то же время представление о советской политике как об экспансионистской делало доктрину национальной безопасности гораздо более основательной.

    4 октября 1945 г. советник американского посольства в Москве Джордж Кеннан прислал государственному секретарю каблограмму, в которой предсказывал, что русские «постараются организовать максимальные трудности для западных правительств посредством деятельности определенных групп в западных странах». Бирнс ответил личным письмом: «Ваше послание дало мне значительную пищу для размышлений». В эти дни Бирнса довольно сурово критиковали в Комитете по международным делам американского сената за недостаточную твердость в отношении русских. 16 октября госсекретарь показал военному министру Паттерсону и военно-морскому министру Форрестолу карту, которая, с его точки зрения, убеждала в том, что русские нуждаются в Ливии как опорном пункте по дороге на Бельгийское Конго. «Русские в этом отношении действительно серьезны». Бирнс сказал, что это главная из его обеспокоенностей.

    А посол Гарриман тем временем летел в Гагры к Сталину, который впервые за девять лет позволил себе отдых. На американцев этот отдых не распространялся. После часовой поездки из Адлера Гарриман оказался на окрашенной в белое вилле — летней резиденции Берии, когда тот возглавлял коммунистическую партию Грузии. Вокруг гектары садовых деревьев. Неизменный зеленый забор. В дверях стоял Сталин. Он провел гостя в кабинет из красного дерева. И сказал, что все сообщения от американцев следуют к нему немедленно.

    Сталина интересовала Япония. Правильным решением было бы создание Союзной контрольной комиссии. Эта комиссия (не Совет, как в Германии) не ограничила бы власть генерала Макартура. СССР не собирается слать свои войска на Японские острова. Сталин, однако , становился все жестче. Советское правительство, напомнил он, ни разу не было проконсультировано по поводу решений, принимаемых по Японии. «Советский Союз, как суверенное государство, имеет самоуважение. Но ни одно решение, принятое Макартуром не было передано этому правительству. Фактически Советский союз стал сателлитом Соединенных Штатов на Тихом океане. Эту роль СССР принять не может. С Советским Союзом не обращались как с союзником. Но Советский Союз не будет сателлитом Соединенных Штатов ни на Дальнем Востоке, ни в каком другом месте».

    Гарриман протестовал: у Трумэна не было желания унизить Советский Союз. Но Сталин на этот раз не был намерен спрямлять углы. Макартур изменил систему японского правительства, ни в малейшей степени не оповестив советскую сторону, не объяснив причины. Японскому радио было позволено поносить СССР. Антироссийски настроенные японские генералы вовсе не находятся в местах заключения, а разгуливают на свободе. «Было бы более честным, если бы Советский Союз покинул Японию, чем терпеть ситуацию, когда его представители находятся там как предметы мебели». По мнению Сталина правильным решением было бы создать в Токио союзную контрольную комиссию. «Долгие годы американцы жили, руководствуясь политикой изоляции. Может быть и России лучше уйти в изоляцию?».

    Гарриман перешел в контратаку: «Политика изоляции означает поддержку советского доминирования во всей Восточной Европе и использование коммунистических партий Западной Европы и в других местах для усиления русского влияния. В этом месте Сталин возмутился. Он сказал, что Россия содержала от двадцати до сорока дивизий на маньчжурской границе на протяжении последних десяти лет, и эти дивизии явились вкладом в окончательное поражение Японии. Никто не может сказать, что Советский Союз не сделал ничего. „Я был готов помочь Соединенным Штатам посылкой войск на Японские острова — но это предложение было отвергнуто“. (Как пишет переводчик — Эдвард Пэйдж, „когда Сталин делал это замечание, было совершенно очевидно по тону его голоса и выражению лица, что он очень уязвлен американским отказом на высадку советских войск на Хоккайдо“. Гарриман полагал, что в советском руководстве шли жестокие дебаты и, ввиду отношения к СССР со стороны Запада, было решено больше полагаться на себя.

    Гарриману оставалось только откланяться. Сталин сказал, что принял его не только как посла США, но и как друга. «И так будет всегда». Гарриман пишет в Вашингтон 13 ноября, что русских обижает американская тактика «свершившихся фактов. Япония на протяжении двух поколений была постоянной угрозой русской безопасности на Дальнем Востоке и Советы желают обезопасить себя от этой угрозы… Сталин сделал для меня абсолютно ясным. Что вопрос Японии для него связан с вопросом Румынии и Болгарии. Он не сделает и шага на Балканах, если его позиция не будет учтена в Японии». Гарриман предсказал, что, если советские пожелания не будут учитываться, «советское правительство пойдет по пути односторонних действий ради надежной защиты интересов своей безопасности».

    Посол Гарриман думал об окончании своей дипломатической миссии в Москве и о человеке, которому здесь принадлежала такая огромная власть. «Я видел его исключительный ум, фантастическое владение деталями, его проницательность и удивительную человеческую чувствительность, которую он способен был показать — по крайней мере, в военные годы. Я нашел его лучше информированным, чем Рузвельт, большим реалистом чем Черчилль, в определенном смысле он был самым эффективным из военных лидеров. В то же время, он был, конечно, кровавым тираном. Я должен признаться, что для меня Сталин самым противоречивым и не поддающимся анализу человеком, из всех, кого я знал — и пусть окончательное суждение сделает история».

    Миссия Бирнса

    Государственный секретарь Бирнс колебался. Через несколько недель он сказал скептически слушающим его Паттерсону, Маклою и Форрестолу, что позиция Сталина в отношении Японии «здравая», и что Советы «полагают, что весь мир группируется против них». В своей речи 31 октября 1945 г. Бирнс попытался неким образом совместить «рижскую» и «ялтинскую» аксиомы. Он сказал, что Соединенные Штаты вполне понимают «особые интересы безопасности» Советского Союза в восточноевропейских странах. Соединенные Штаты «никогда не присоединятся к неким группам в этих странах, которые затевают враждебные интриги против Советского Союза». Но Бирнс при этом подчеркнул, что в атомном мире США стоят за «мировую систему. Региональный изоляционизм еще более опасен, чем национальный изоляционизм. Мы не можем создать необходимое для мира сотрудничество в мире, поделенном на сферы влияния и особых привилегий».

    Чувствуя, что примирительная часть его политики распадается, он предпринял два существенных шага.


    1. Первым была миссия Этриджа на Балканы. Тупик в Лондоне, полагал Бирнс, был результатом взаимного непонимания в этой части Европы. Бирнс полагал, что американские дипломаты в этих странах настроены заведомо антисоветски и вредят реализации американских целей. Следовало послать стороннего и объективного наблюдателя. Бирнс выбрал издателя газеты «Луисвил Курир-Джорнэл» Марка Этриджа. Задача: «С неудачей лондонской конференции в наших отношениях господствует отчуждение и я хочу установить контакт». Расчет был на независимость Этриджа и его «свежий» взгляд. При этом было известно, что Этридж, деятель рузвельтовской эпохи, верит в налаживание двусторонних отношений. Его напарником был молодой принстонский историк Сирил Блэк (который ныне — 2003 — написал самую впечатляющую биографию ФДР).

    Два американца покрыли в своих переездах 20 тысяч километров между Москвой Бухарестом и Софией. Но результирующий доклад Этриджа и Блэка показывает, как противоречия на Балканском полуострове повлияли на общую американскую политику в Европе. Это была победа «рижской аксиомы». Авторы доклада исходили из того положения, что Россия «ведет себя как империалистическая держава», используя местные коммунистические партии для установления экономического и политического доминирования над Румынией и Болгарией.

    Как вести себя Вашингтону? Доклад вел к мысли об опасности вести «нереалистическую мюнхенскую политику в отношении этих стран, ныне оккупированных Россией». Все же Этридж и Блэк считали, что «Россия исправима… Если бы мы могли читать в умах российских политических деятелей, то увидели бы их сомнения в собственных действиях». Если США будут твердо вести свою линию, то России придется корректировать свою линию. А альтернативы улучшению двусторонних отношений нет. Но доклад оправдывал стратегию и тактику поведения государственного департамента. «Американский народ должен знать больше». Госдеп получил превосходное оправдание своей тактики и своих предложений.

    Посмотрим на доклад из исторического отстояния. Советская Россия категорически нуждалась в прикрытии, это прикрытие могло восприниматься как зона влияния. А на кого должен был полагаться СССР? На проамериканскую ООН? Положиться на США? Когда президентом был Рузвельт, это виделось возможным. Но новый президент жестко держался за атомную монополию. Оставалась автаркическая альтернатива.

    Бирнс решил не публиковать доклад, который углублял пропасть. Это могло вызвать общественный взрыв и сокрушить карьеру Бирнса как миротворца.

    Итак, русские следовали автаркической оборонительной политике, которая воспринималась американскими сторонниками вильсоновских универсальных принципов как агрессивная и потенциально опасная.

    Посол Гарриман 15 ноября 1945 г. шлет Бирнсу свое объяснение происходящего. «Нужно иметь в виду, что высшее советское руководство прожило свою жизнь в обстановке страха или напряжения, начиная с дней конспирации и революционной борьбы. Они боялись капиталистического окружения и раскола во внутренних рядах партии, что привело к двум ужасающим чисткам… Германское вторжение почти уничтожило их. Они должны ныне испытывать чувство огромного облегчения — теперь, когда начался прилив. С победой пришла уверенность в Красной армии и в контроле над внутренним развитием, что дало им впервые чувство безопасности для себя лично и для их революции, такого чувства они еще не испытывали. И здесь возникает атомная бомба, лишающая их чувства безопасности… Русский народ снова вернулся к мысли, что перед ним враждебный мир. Американский империализм стал угрозой России».

    Даже если бы советские цели ограничивались Восточной Европой в духе процентного соглашения Сталина с Черчиллем от октября 1944 г., американская сторона отныне не была намерена мириться с подобным отходом от глобальных принципов. Но русские не собирались обращаться в новый вильсонизм «демократии и открытости по всем азимутам». Нужды их безопасности были выше любых благих пожеланий. К тому же у победоносной России были силы защитить себя и свой, воспринимаемый как оптимальный, курс. Восточная Европа была рядом и американское вмешательство вызывало разочарование вплоть до ярости. Разве позволяет Америка кому-нибудь вмешиваться в «доктрину Монро»?

    Сталин говорит сыну Чан Кайши в январе 1946 г., что его (Сталина) намерением является укрепить позиции своей страны повсюду, где это возможно — в Восточной Европе и в других регионах. Говоря о Дальнем Востоке, Сталин поделился советскими планами индустриализовать Сибирь в течение следующих пятидесяти лет. «Он полагал, что в течение этого времени соединенные Штаты не прибегнут к войне и это позволит ему укрепить советские позиции на Востоке. Он сказал, что Китай и Советский Союз должны работать вместе, и что промышленность Маньчжурии жизненно важна для индустриализации Сибири».

    Спустя десятилетия видно, что государственный департамент и посланцы типа Этриджа, не видели мировой картины полностью; они решительно отмежевывались от любой оценки в духе того, что Соединенные Штаты сами создают собственную огромную зону влияния. Через три десятилетия Сирил Блэк напишет, что «на большой арене мировой политики Соединенные Штаты в реальности обменивали влияние в Болгарии (а также в Румынии и Венгрии) на доминирующую роль в Италии и Японии».

    Но престиж Бирнса по-прежнему был под угрозой. Одиноко сидел он в госдепартаменте, пытаясь найти выход. Если Советский Союз не войдет в Комиссию ООН по атомной энергии, то сама ООН может потерять всякий смысл. Многое стояло на карте. Что можно было назвать позитивным? В Лондоне он пытался выйти непосредственно на Сталина.


    2. И он предпринял еще одну попытку сближения. Может быть больший эффект будут иметь встречи в более узком кругу — США, СССР, Британия? Бирнс 23 ноября 1945 г. попросил Гарримана уговорить Молотова собрать в Москве совещание «тройки» Бирнс-Молотов-Бевин. Бирнс прибыл в пургу 14 декабря в заснеженную Москву.

    Повторить ход Рузвельта, сузить круг обсуждающих. А может абстрагироваться даже от англичан? Они встретятся в Москве. Рядом с ним будет сравнительно небольшая делегация, они отгородятся от зловредной прессы. Он обойдет упрямого Молотова и встретится непосредственно со Сталиным. В 5 часов вечера 15 декабря в особняке на Спиридоновке началась сессия. Первоначальное продвижение было медленным. Эта конференция началась немалыми сложностями. Русская метель закрыла поле видимости и пилот посадил Бирнса на далекий от желаемого аэродром. Но еще сложнее было для американцев приспособиться к расписанию Сталина, спавшего днем и работавшего ночью. Это буквально выматывало американцев и англичан.

    Бирнс с самого начала постарался «купить» Сталина. Он сказал ему, что русские зря обвиняют американцев в блокировании с англичанами — те не были даже оповещены об изменении формата встречи. У Сталина это не вызвало оживления: «Это просто еще одна завеса прикрыть реальности блока».

    А приверженцы жесткого подхода уже концентрировали силы, опасаясь «излишней» примирительности Бирнса. Будучи членом делегации Джордж Кеннан пишет, что Бирнс — еще один ненадежный «ирландский петушок». Он желает договориться с русскими неважно за какую цену. А почему бы и не договориться жертвуя интересами каких-то корейцев, румын и иранцев? Так в изображении Кеннана размышляет Бирнс, ничего о них не знающий. «За поверхностный успех он заплатит реальную — и немалую цену».

    На этот раз Кеннан ошибался. Ирландский «петушок» Бирнс, мобилизовав добрую волю, добился реального успеха. Правда, начало было трудным, необычная прежде язвительность уже стала признаком когда-то гораздо более сердечного общения. Когда Бирнс спросил впервые за несколько лет отдыхавшего Сталина, что тот делал в дни отпуска, Сталин ответил: «Читал ваши речи». Бирнс поздравил Сталина с превосходным вкусом, а тот ответил, что для него «чтение этих речей абсолютно обязательно».

    Бевин жаловался Бирнсу, что русские «пытаются подорвать британские позиции на Ближнем Востоке… Точно как британский адмирал, который, когда видит остров, инстинктивно стремится захватить его… Мир, кажется, стремится к позициям трех „доктрин Монро“. Соединенные Штаты уже имеют свою зону „Монро“ на американском континенте и расширяют ее на Тихий океан». Бирнс попросил вычеркнуть последнюю фразу, но Бевин отказался сделать это. Молотов спросил Бирнса, когда американцы выведут войска из Китая. Бирнс ответил, что Молотов задает вопрос только для того, чтобы услышать тембр его голоса. Молотов ответил, что у Бирнса очень приятный голос, «но самым приятным было бы услышать решение о выводе войск из Китая».

    И все же Московская конференция была своего рода светлым пятном. Был в значительной мере преодолен лондонский балканский тупик, было достигнуто соглашение о процедуре мирной конференции по формированию послевоенных договоров. Советское правительство «посоветовало» болгарскому правительству включить в свой состав двух некоммунистов. Послы Гарриман и Кларк Керр отныне должны были присоединиться Вышинскому, образуя таким образом состав комиссии, которая обязана была отправиться в Румынию для наблюдения за включением в румынское правительство двух некоммунистов.

    Бирнс предложил советскому руководству создать Агентство по атомной энергии при ООН, которое создаст систему контроля над атомным оружием. Сталин соглашался на создание такого агентства, если оно будет подчиняться Совету Безопасности ООН, но Бирнс настаивал на подчинении агентства Генеральной Ассамблее ООН. Но в целом это американское предложение было воспринято советской стороной положительно. И серьезно. Когда на прощальном банкете Молотов стал шутить по поводу идей Джеймса Конанта (главного научного консультанта «Манхэттена»), Сталин сразу же встал и тихо сказал, что атомное оружие — не предмет для шуток. И дальше: «Я поднимаю этот тост за американских ученых и за то, что они сделали. Мы должны теперь работать вместе, чтобы это великое изобретение служило мирным целям».

    Неожиданно смягчился вопрос о контроле над Японией. В пик русских (и английских) протестов в адрес американской односторонности в Японии Бирнс выдвинул компромиссные предложения по Восточной Европе, которые в свою очередь копировали систему американского контроля над Италией, и советская сторона смягчила свое первоначальное неприятие диктатуры Макартура в Токио. Очень важно: участники конференции согласились с присутствием американских войск в Китае до окончательного разоружения японцев. Сталин объяснял Бирнсу: «Советское правительство не против сохранения этих войск, но оно желает оповещения об этом». Несколько глухо было сказано советской стороной, что Чан Кайши является объединителем Китая. Но было сказано. Американцы были в высшей степени удовлетворены, они контролировали Чан Кайши и ситуация их устраивала.

    Беседуя с журналистами перед отбытием из Москвы, госсекретарь Бирнс сказал, что не желает замещения японских войск в Японии советскими войсками. «Экономические и стратегические интересы США определяют американскую политику в Китае».

    Cталин был неожиданно откровенен с американцами и англичанами. Бевин вспоминает: «Британия владеет Индией и другими владениями в своей сфере влияния; Соединенные Штаты контролируют Китай и Японию, в то время как Советский Союз не имеет ничего». На что Бевин ответил: «Русская сфера простирается от Любека до Порт-Артура. (Как, представляется, верно замечает Д. Йергин, относительно того, что „Сталин, безусловно, играл роль геополитика. Он также сказал Бевину, что англичане не должны покидать Египет и «с симпатией“ говорил о британских проблемах в Индии).

    Бирнс 24 декабря 1945 г. послал Трумэну телеграмму, смыслом которой была удовлетворенность конференцией. «Ситуация вдохновляющая». Единственный вопрос, не разрешенный в Москве, был вопрос о советских войсках в Иране, но западные союзники решили не педалировать этот вопрос, чтобы не потерять достигнутого.

    Холодная зима 45/46

    Государственный секретарь Бирнс отсыпался в самолете. Он был удовлетворен — проснувшись на Азорских островах, он начал диктовать отчет — вплоть до Ньюфаундленда, в котором отчетливо просматривались оптимистические ноты. Ощутим значительный прогресс. Спасен почти распавшийся союз, подход Рузвельта оправдан заново. 30 декабря 1945 г. Бирнс выступал перед всей нацией. Мир, говорил он, нуждается в «справедливости и мудрости». Этой цели так успешно достигал в прежние времена Франклин Рузвельт. В Москве, говорил Бирнс, он нашел значительные возможности для дипломатического успеха. Соглашения помогут подписать договоры с немецкими сателлитами, а затем последует и вывод войск. Основа дипломатии — компромисс. Встреча в Москве послужит лучшему взаимопониманию. Бирнс сказал Джозефу Дэвису, что «проделана большая работа и осуществлен значительный прогресс». Но удовлетворенный Бирнс жил в мире международных контактов, а над ним сгущались тучи в собственной стране. Влиятельные силы были недовольны «певцом компромисса». К ним все чаще примыкал и сам президент Трумэн.

    Прежде всего, московскими соглашениями были недовольны в государственном департаменте. Американская миссия в Бухаресте увидела в них «распродажу американских интересов». Посол США в Италии (и прежний полномочный посланник в Москве) Александер Кирк сказал, что Бирнс «ужасен» и что он «отдал слишком много русским». В то же время Лой Гендерсон как бы от лица госдепартамента определил советские цели как максималистские: «Представляется, что Советский Союз полон решимости сокрушить структуру, которую в свое время создала Великобритания с целью предотвратить переход Россией Турции, Дарданелл и ее выход в Средиземное море, через Иран и через Персидский залив — в Индийский океан. В последние пять лет исчезли два барьера на пути русской экспансии — Германия на западе и Япония на востоке. Судя по последним событиям на Ближнем Востоке, Россия сейчас концентрирует силы, чтобы ликвидировать третий барьер — на юге». Американская политика на Ближнем Востоке слаба и наивна. США должны найти средства исправить положения и не пустить события на самотек. Эти взгляды кардинально отличались от взглядов Джеймса Бирнса. Агрессивные позиции занимало все большее число сотрудников госдепартамента — они теперь открыто «разоблачали» советскую политику, «подлинные цели Москвы».

    А со стороны сенатора Ванденберга прозвучала угроза отойти от поддержки внешней политики демократической администрации. Еще при назначении Бирнса Ванденберг сказал, что США движутся в сторону предприятия «Бирнс и Ялта». Ванденберг стал жаловаться, что с ним не проконсультировались. Ванденберг не одобрил идеи отдать американское атомное оружие под надзирание ООН. В ноябре 1945 г. он вместе с другими сенаторами посетил Белый дом, воодушевляемый бескомпромиссной идеей, что США не должны ничем делиться с русскими. В Московском коммюнике ему не нравились слова о международном атомном агентстве: американское достояние распродается недалекими политиками.

    Трумэн — сам «выходец» из сената, всегда внимательно следил за настроением, и мимо него не прошла эта сенатская оппозиция. Он не поддержал полностью Ванденберга, но задумался. Немаловажно отметить, что именно в это время резкие антирусские позиции начинает занимать министр военно0морского флота Джеймс Форрестол.

    Но наибольшее значение начинает занимать мировоззрение главного советника Трумэна по внешней политике в его сравнительно небольшом аппарате Белого дома — адмирала Уильяма Леги. Некогда поклонник Бирнса, Леги (которого довольно часто обвиняли просто в ксенофобии) начинает осенью 1945 г. меняться в отношении Бирнса. Стремление сохранить союз военных лет начинает казаться Леги поверхностным. Имел место и личный мотив. С сильным госсекретарем значимость Леги в системе государственного аппарата уменьшалась. Да и Бирнс говорит в августе 1945 г., что недоволен Леги, который мнит, что «он все еще является фактическим государственным секретарем, каковым на самом деле он и был при Рузвельте». Бирнс сказал, что смотрит на Леги иначе.

    Старый морской волк этой осенью начал контратаку. В конце октября 1945 г. он резко выступил против планов создания Дальневосточной комиссии для наблюдения за оккупацией Японии. Леги боялся, что дело закончится «советским контролем над Японией, что в высшей степени повредит американским планам в Азии». Адмирал был доволен речью Трумэна в день военно-морского флота. В дневнике он пишет, что все больше начинает вспоминать при президенте о Мюнхенском умиротворении. И президент его понимает: Мюнхен не повторится. «Нашим дипломатам-умиротворителям придется , больше внимания уделять жизненным интересам Америки».

    Именно в это время разгорается скандал с советским перебежчиком Гузенко, который занимался дешифровкой секретных посланий в Оттаве (Канада). Канадский премьер-министр Макензи Кинг спешно вылетел в Вашингтон, чтобы оповестить американское руководство о сети советского атомного шпионажа. Трумэн немедленно сделал свой вывод: «Следует предполагать такое же проникновение русских в Соединенные Штаты». Но Трумэн не верил в то, что «расследование министерства внутренних дел покажет предательство одного из лиц, приобщенных к „манхэттенскому проекту. Я думаю, что система защиты была безупречной“.

    Одновременно гроза полыхнула и у антиподов. 27 ноября 1945 г. американский посол в Китае Хэрли демонстративно снял свои посольские полномочия. Ему надоела как чанкайшистская продажная клика, так и неблагодарная война с государственным департаментом. Хэрли, будучи в США и раньше грозился покинуть дипломатическую стезю, но его отговорили. Но через несколько недель он пришел к заключению, что война американской прессы против него инспирирована дипломатами из госдепа, и он не выдержал.

    Хэрли обвинил профессиональных дипломатов в поддержке коммунизма и (одновременно) традиционного колониализма. (Напомним, что Сталин лично заверил Хэрли в том, что СССР не оказывает помощи коммунистическим дивизиям; Сталин обещал поддерживать Чан Кайши и в дальнейшем). Сотрудники госдепа уже спрашивали друг друга, когда окажутся в федеральной тюрьме Алькатрас. Дополнительную силу обвинениям Хэрли придала поддержка адмирала Леги, который охарактеризовал обвинения Хэрли как «очень малая толика того, что описывали мне как коммунистические симпатии у многих сотрудников государственного департамента». После встречи с Трумэном, Бирнсом, и генералом Маршаллом (которому предстояло заменить Хэрли) адмирал Леги записал в дневнике: «Сегодня я впервые ощутил, что у госсекретаря Бирнса нет иммунитета к коммунистическому влиянию». Попытки Бирнса стабилизировать отношения с Россией отныне стали все больше восприниматься как уступки и как свидетельства «антиамериканизма». 26 декабря Леги пишет в дневнике, что Бирнс «постоянно делает уступки… России уступают по каждому возможному поводу». Московское коммюнике — это «документ умиротворения». Леги все более становился главой антирусской партии в исполнительном аппарате.

    А в масштабах страны волну нарождающейся «холодной войны» возглавляли адмирал Леги, сенатор Ванденберг, высший слой бюрократии государственного департамента, ряд сотрудников исполнительной власти. Их давление президент Трумэн, лишенный опыта и собственного мировидения, ощутил сразу. Старому рузвельтовскому советнику Розенману он жалуется, что во внешней политике у него все идет от кризиса к кризису. Трумэн, прежде обещавший Бирнсу большую свободу действий, теперь все более жестко обращается к Бирнсу. Самая большая головная боль президента (признается он своему штату помощников) — русские. «Они руководствуются дипломатией свершившихся фактов, и мы мало, что можем сделать». Сказано в середине декабря 1945 г.

    Трумэн начинает изменять свое отношение к Бирнсу. Он называет госдепартамент слабейшим из своих министерств. И возвращение Бирнса из Москвы с весомыми результатами не было встречено аплодисментами. Более того, президент сказал, что с ним мало консультировались по поводу Московского коммюнике. Он приказал прибывшему из Москвы Бирнсу немедленно прибыть к нему на борт президентской яхты, бороздившей Потомак. Во время обеда Леги в лоб спросил, какие выгоды получили Соединенные Штаты от Московской встречи? Было очевидно, что против Бирнса формируется камарилья.

    В первый день нового, 1946 г., адмирал Леги пишет, что госдапартамент и лейбористское правительство Британии заняли позицию умиротворения Советского Союза, напоминающее поведение Чемберлена в Мюнхене и «враждебное интересам США и Британии». Тем пристальнее был интерес Леги к критикам американской внешней политики. Один из них, Марк Этридж, пишет, что «мир может быть обеспечен только он будет основан на подлинно представительном правительстве во всех странах, имеющих западную политическую традицию».

    Где усмотрел Этридж «западную политическую традицию» в Румынии и Болгарии? Но на президента Трумэна произвело огромное впечатление описание Этриджем «монополизация коммунистами политической жизни на Балканах». Трумэн пишет Бирнсу письмо, которое наилучшим образом характеризует точку зрения президента на отношения с СССР в январе 1946 г..

    Трумэн пишет, что не признает Румынию и Болгарию — «полицейские государства». Изменения польских границ возмутительны. «Русские всегда были для меня сплошной головной болью». Присутствие русских войск в Иране «возмутительно». Очень важно то, как Трумэн начал воспринимать грядущее поведение Советского Союза. «нет сомнений в том, что Россия намеревается вторгнуться в Турцию и захватить черноморские проливы до Средиземноморского побережья. Если России не противопоставить военный кулак и жесткий язык, то начнется новая война. Они понимают только один язык — „сколько вы имеете дивизий? Я не думаю, что мы должны стремиться к компромиссу“.

    Трумэн выдвигает новую программу: непризнание Болгарии и Румынии «до тех пор, пока они не удовлетворят наши требования»; американская позиция по Ирану теряет свою расплывчатость; происходит интернационализация Киля, Рейнско-Дунайского водного бассейна и Черноморских проливов; поддерживается полный контроль над Японией и всей акваторией Тихого океана; воссоздаются сильные центральные правительства в Китае и Корее; Россия возвращает корабли, полученные от Соединенных Штатов по ленд-лизу. Президент сделал приписку, выдававшую его настроение: «Я устал нянчиться с Советами».

    Не все американские историки согласны с утверждением, что американская администрация «нянчилась» с СССР. «Бирнс не нянчился с русскими; он вел с ними переговоры. Как бы там ни было, но Московская конференция, что демонстрация силы не действует в переговорах с Советским Союзом… Это были те переговоры, за которые всегда стоял Рузвельт: спокойные попытки „отставить“ жесткие принципы, чтобы сформировать отношения великих держав в послевоенном мире».

    Позднее Трумэн скажет, что его замечание об усталости от «няньчения русских, будет „отправным пунктом нашей внешней политики“. То был уход от „линии Рузвельта“. Как бы символом этого стала смерть в январе 1946 г. Гарри Гопкинса, единственного американца, которому Сталин „открывал душу“. Гопкинс, человек Ялты, долго был воплощение американо-советской дружбы — от страшного лета 1941 г. до победного лета 1945 г. Он служил президенту, для которого ялтинская „аксиома“ была основой отношений между Вашингтоном и Москвой; теперь в Белом доме жил другой президент — для которого Ялта была символом уступок. В эти дни Трумэна спросили, что с признанием Румынии и Болгарии. „Мне еще предстоит сказать финальное слово“. В самой Америки на арену выходили силы, для которых союз с СССР не представлял ценности.





     


    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх