• Консулы империи и местные правители
  • Попытки анализа
  • Идеи Кеннана
  • Влияние телеграмм
  • Начало «холодной войны»
  • После Фултона
  • Иран
  • Военный аспект
  • Непримиримые
  • Еретик
  • ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

    ХОЛОДНЫЙ МИР

    «Мы должны осознать, — убеждал Г. Трумэн конгресс, — что мир необходимо строить на силе». Выступая на церемонии спуска на воду нового авианосца «Франклин Д. Рузвельт» 27 октября 1945 г., президент заявил, что, несмотря на текущую демобилизацию, США сохранят свою мощь на морях, на земле и в воздухе. Готово было и объяснение политики милитаризации. «Мы получили горький урок того, что слабость республики (США) провоцирует людей злой воли потрясать самые основания цивилизации во всем мире». Президент имел в виду уроки предвоенного изоляционизма США.

    Чтобы централизовать управление всеми вооруженными силами страны, президент Г. Трумэн в специальном послании конгрессу 19 декабря 1945 г. рекомендовал создать министерство национальной обороны, которое объединило бы под своим командованием наземные, военно-морские и военно-воздушные силы США. К концу 1945 г. новые нужды потребовали реорганизации военных, разведывательных и планирующих opгaнов. Были выдвинуты проекты создания совета национальной безопасности и разведывательной организации глобального охвата — Центрального разведывательного управления (ЦРУ).

    Консулы империи и местные правители

    Без таланта плеяды администраторов и политиков подъем Соединенных Штатов не был бы таким стремительным и повсеместным. Трудно не согласиться с оценкой Дж. Курта: «В этом первом поколении над центром Американской Империи возвышалась группа исключительных по качествам деятелей, которые определили структуру этой империи, направление приложения энергии. Среди них выделялся Джеймс Форрестол, всегда гордившийся перебитым на боксерском ринге носом и незаконченном Принстонским университетом. Неизвестно, когда он стал интересоваться коммунизмом, но уже в августе 1944 г. он спрашивал де Голля о коммунизме. Он размышлял в письме Гарриману: „Существует едва ли не всеобщее представление о том, что в мире будущего Англия, Россия и мы будем в одной упряжке; Чтобы это реализовать необходимо слишком большое терпение“. Форрестол был едва ли не первым, кто стал отстаивать идею сохранения Америкой своей военной мощи.

    Одновременно выдающаяся группа талантливых людей выдвинулась в главных регионах этой империи, эта группа адаптировала и прилагала американскую имперскую политику к местным реальностям своих наций». В последнем случае речь идет о Конраде Аденауэре в Германии, Сигеру Йосида в Японии, Альциде де Гаспери в Италии, Уинстоне Черчилле в Британии, Шарле де Голле во Франции. «С приходом холодной войны, — пишет американский исследователь Курт в весьма консервативном журнале, — американская мощь и присутствие распространились по всему свободному миру (особенно очевидно в Западной Европе, Северо-Восточной Азии, в Латинской Америке) — да и по всему миру. Но еще больше мощь и присутствие Америки распространились после окончания холодной войны».

    Двумя самыми важными странами для Соединенных Штатов в ХХ веке были Германия и Япония. Именно останавливая их движение к мировому господству. Америка участвовала в двух мировых войнах. Соединенные Штаты использовали твердое основание — массовый страх перед Германией в Европе и перед Японией в Азии. Размышляя в архитектурно вычурном здании американского посольства на Манежной площади, Джордж Кеннан пришел в конце 1945 г. к выводу, что нельзя допустить попадания в руки русских трех регионов Земли: Соединенного Королевства, долины Рейна и Японских островов. Установив контроль над этими зонами, американцы методично довели дело до 1991 г. Главными вехами на этом пути были Бреттон Вудс, «план Маршалла», создание НАТО.

    С тех пор американские войска размещены в Германии и на Японских островах. Соединенные Штаты овладели контролем над двумя наиболее мощными и до второй мировой войны соперничавшими с ними индустриальными зонами — германской и японской, а также получили влияние в пределах прежних западноевропейских колониальных империй. Все это возвело США на вершину капиталистического мира, создало Вашингтону положение имперской столицы, диктующей свои условия практически всем странам за пределами мира социализма.

    Как уже говорилось, созданный в 1944 г. Международный валютный фонд (МВФ) и Международный банк реконструкции и развития (МБРР) закрепили уникальное положение доллара в мире, усиливали зависимость ориентирующихся на мировой капиталистический рынок стран от США, превратившихся в гаранта этого рынка. Валюты этих стран теперь непосредственно были связаны с долларом, стабильность их зависела от стабильности американского доллара. МВФ, МБРР и доллар давали ключи для воздействия на дружественные Соединенным Штатам и подчиненные им страны. Существовали, однако, государства, не затронутые экономическим «притяжением» Вашингтона. Прежде всего, разумеется, это относилось к Советскому Союзу, в значительной мере это также относилось к удаленным от мирового капиталистического рынка странам.

    5 января 1946 г. Г. Трумэн подготовил послание госсекретарю Дж. Бирнсу. Оно не было отправлено, но свидетельствует о взглядах президента на самую важную внешнеполитическую проблему — характер взаимоотношений с СССР. «У меня нет сомнений в том, что Россия намеревается вторгнуться в Турцию и захватить черноморские проливы, ведущие в Средиземное море… Если России не противопоставить железный кулак и язык сильных выражений, мы будем на пороге еще одной войны…».

    Такое умонастроение говорило ясно об одном: правительство США, заполняя огромный «политический вакуум», образовавшийся после поражения Германии, Японии, Италии и резкого ослабления Англии и Франции, демагогически приписывало «стремление к экспансии» своему недавнему союзнику — СССР, хотя в это время американские, а не советские войска находились в Париже, Лондоне, Токио, Вене, Калькутте, Франкфурте-на-Майне, Гавре, Сеуле, Иокогаме и на Гуаме. Стремление к созданию мировой зоны влияния сопровождалось ростом яростного антисоветизма. Таким образом, эти два направления американской внешней политики были отныне взаимосвязаны, фактически дополняли друг друга. Для создания проамериканского порядка в мире, для его поддержания Соединенным Штатам был необходим предлог, оправдывавший их действия в этом направлении. Он был найден в надуманной «коммунистической агрессии».

    30 января 1946 г. президент Г. Трумэн направил запрос конгрессу о предоставлении Англии займа в 3750 млн. долл. Великобритании эта помощь стоила дорого. От Лондона потребовали создания определенных условий, которые открывали бы рынки ослабленной английской империи для мощных американских компаний. С системой имперских преференций Лондона было фактически покончено. Заместитель госсекретаря У. Клейтон с удовлетворением писал: «Мы внесли в переговоры о займе англичанам все необходимые условия».

    O займе Советского Союза не было сказано ни слова. А всего лишь год назад, в те дни, когда западные союзники не оправились еще от шока, вызванного германским наступлением в Арденнах, посол США в СССР А. Гарриман вел в Москве переговоры о предоставлении Советскому Союзу на послевоенное восстановление помощи, в размере 6 млрд. долл. В Вашингтоне министр финансов Г. Моргентау называл другую цифру — 10 млрд. долл. После войны Вашингтон стал выискивать, какую новую, политическую, цену должен заплатить Советский Союз за американскую помощь. Цена эта становилась все более высокой. Уже в 1945 г. государственный департамент потребовал прекратить рассмотрение вопроса о помощи СССР до тех пор, пока советская политика «не будет полностью соответствовать нашей официальной международной экономической политике». Говоря об экономических средствах воздействия (обещание займа и др.), Г. Трумэн подчеркивал, что «все козыри находятся в наших руках и русские вынуждены будут прийти к нам».

    Во время встречи с А. Гарриманом 23 января 1946 г. И. В. Сталин задал вопрос об американском займе. Посол США ответил, что возникшие в отношениях двух стран трения осложняют этот вопрос.

    Попытки анализа

    В феврале 1946 г. жесткий подход к СССР окончательно побеждает в вашингтонских кабинетах власти. Это поворотный момент в переходе мира к «холодной войне». Давая установку, президент Трумэн выразил «резкое недовольство недавно проявленной позицией умиротворения в отношении Советского Союза». Президент сказал, что Соединенные Штаты «должны без промедления занять более жесткую позицию». Строго говоря, это была критика стратегии государственного секретаря Бирнса — а тот понимал приказания. И президент не сомневался в настрое новоназначенного американского посла в Москве генерала Смита. «У него правильное направление мысли», — сказал президент Трумэн.

    Происходила настоящая поляризация Востока и Запада. Вместо коалиции военных времен на горизонте оформлялась одна и вторая группировка. Прежний латентный характер спора перерастал в открытый, из кабинетов противоречия вырвались на улицы. Западные лидеры впервые стали призывать к росту военных сил, чтобы «встретить угрозу с востока». И противостояние более не ограничивалось Восточной Европой; весной 1946 г. в центр противоречий встал Иран.

    Возникает острая нужда в осмыслении и прояснении для всей американской элиты характера и смысла внешней политики СССР. Министр военно-морского флота Форрестол жалуется, что, при всех усилиях, не может найти адекватного объяснения. Вначале он мобилизует профессора Эдварда Уиллета для «решения загадки России». Вопрос: «Мы имеем дело просто с национальной единицей, или мы имеем дело с национальной единицей плюс философия, доходящая до высот религии?». Виллет пришел к выводу, что советские лидеры привержены глобальной пролетарской революции, в ходе которой «столкновение между Советской Россией и США кажется неизбежным». Форрестол был настолько удовлетворен выводами профессора, что разослал копии его доклада президенту и членам кабинета, ведущим политическим деятелям и даже папе римскому. Издателю Генри Люсу Форрестол писал: «Я понимаю, что подобные доклады легко высмеять, но среди громкого смеха давайте вспомним, что мы смеялись и над Гитлером».

    В это же время раздавал свои меморандумы Чарльз Болен; они были более умеренными. Он видел задачу в том. Чтобы «интегрировать политику диктатуры, исключительно направленной на удовлетворение интересов советского государства, с интересами международного сотрудничества». Но Болен категорически выступал за переговоры, особенно узкие — трехсторонние». Объединенный комитет разведки при Объединенном комитете начальников штабов в феврале 1946 г. пришел к сходным выводам. Цель русских — безопасность, а мировая революция. Указанная постановка вопроса привела к тому, что объектом изучения стала русская национальная психология. И на этом военная разведка споткнулась: «Точного определения и рационального объяснения не может быть дано — по меньшей мере, нерусскими».

    С ревностью неофитов американские аналитики начали изучать то, что в русской национальной стилистике мало походит на западный аналог — советские выборы, вернее предвыборную кампанию января-февраля 1946 г. в Верховный Совет СССР. Страшная война оставила отвратительные следы. Члены политбюро говорили о восстановлении, 1946 год был назван «Годом цемента». Обращаясь к внешней арене, Молотов и Маленков заверяли, что Советский союз невозможно запугать. Россия «стала важным фактором международной жизни». Союзники и Россия нуждаются в длительном периоде мира и гарантированной стабильности. Самая важная речь была произнесена, естественно, Сталиным 9 февраля 1946 г. в Большом театре. Он восславил антигитлеровскую коалицию, давшую общую победу. Главная задача страны на грядущие годы — реконструкция. (Речь откомментировали ведущие американские газеты).

    В речи И. В. Сталина 9 февраля 1946 г. была выражена озабоченность развитием международной обстановки. Не полагаясь более на помощь из-за границы, СССР принял пятилетний план восстановления, при осуществлении которого приходилось рассчитывать лишь на собственные силы. Представители Запада неспособные увидеть, сколь невелики русские возможности, интерпретировали речь Сталина как идеологию возврата к изоляционизму. Хуже: как знак приверженности ремилитаризации. Судья Верховного Суда США Уильям Дуглас сказал министру военно-морского флота, что «это объявление третьей мировой войны». Далеко не комплимент американскому обществу.

    Трезвомыслящие американцы верно поняли разочарование советского руководства, его опасения. «Я сказал У. Буллиту (бывшему послу США в СССР. — А. У.), — писал в дневнике 12 февраля 1946 г. министр торговли Г. Уоллес, — что речь Сталина в определенной мере отражает для него очевидность того, что наши военные готовы к войне с Россией, что они создают базы на всем пути от Гренландии, Исландии, северной Канады и Аляски до Окинавы… Я сказал, Сталин явно знает, что означают эти базы… Мы бросаем им вызов и эта речь говорит о том, что они принимают этот вызов».

    Речь Сталина (строго говоря, заурядный советский документ эпохи) породила череду дискуссий в государственном департаменте. Директор Европейского отдела Фримэн Мэтьюз предсказал. Что эта речь будет «Библией для коммунистов по всему миру». Лучше знавший Сталина Гарриман пытался объяснить, что речь предназначена для внутреннего потребления. «Русские устали. Они принесли невероятные жертвы во время войны. Сейчас их просят с энтузиазмом принять очередной пятилетний план, а он означает очень тяжелую работу. Он означает станкостроение и оборудование для страны, в которой минимум потребительских товаров. Этих людей просят с энтузиазмом принять огромные жертвы ради своей страны». Русские на протяжении многих столетий подозрительно относятся к иностранцам. И не без основания.

    А Элбридж Дюрброу, глава Восточноевропейского отдела, объявил, что данная речь являет собой радикальный отход от линии 1928 г. о курсе на изоляционное развитие.

    Трумэновскому руководству требовалось более или менее убедительное объяснение своей враждебности к вчерашнему союзнику. Вдохновители американской внешней политики искали необходимое идейное основание для пересмотра всех вырабатывавшихся в ходе военного сотрудничества форм американо-советских отношений. И оно было найдено. Именно в эти дни в Вашингтон начинают поступать получившие широкую известность телеграммы от американского поверенного в Москве Дж. Кеннана. Ведущие фигуры госдепартамента обратились к молчавшему до сих пор на этот счет основному интерпретатору — американскому посланнику в Москве Джорджу Кеннану, возглавлявшему посольство после отъезда Аверелла Гарримана. Кеннана мучили бесконечные посольские заботы и язва желудка. Он уже объявлял в январе, что скоро уйдет со службы.

    Почему? Кеннан полагал, что его недооценивают, он был недоволен официальным курсом, он хотел снова «пустить корни» в Америке. А пока он считал, что в мире дипломатии «методология и тактика имеют столь же важное значение, как и концепции и стратегия». Весь в зимних хворях, он засел за учебник «для тех, кто имеет дело с русскими»: «Не затевай высокопарный обмен взглядами с русскими, если инициатива хотя бы на 50 процентов не исходит от их стороны. Не колебаясь, используй „орудие главного калибра“ даже во второстепенных вопросах. Не бойся неприятностей и публичного выяснения противоречий». Получив запрос из госдепартамента, Кеннан в вышеприведенном духе написал то, что явилось самой длинной телеграммой в истории госдепартамента. И, как оказалось, наиболее влиятельной.

    Идеи Кеннана

    Нигде в телеграммах автор не говорил об агрессивности СССР, о планах завоевания мирового господства. Он писал о «традиционном и инстинктивном чувстве уязвимости, существующем у русских». Советские военные усилия он оценивал как оборонительные. Но в прогнозировании этих оборонительных усилий Кеннан проявлял немалые вольности. Он, в частности, допускал возможность таких действий со стороны СССР, как захват ряда пунктов в Иране и Турции, попытки овладеть каким-либо портом в Персидском заливе или даже базой в Гибралтаре (!). Показ СССР в качестве «неумолимой враждебной силы», с которой можно разговаривать лишь языком силы, способствовал неверным выводам Вашингтона. Вдохновители американской внешней политики искали и получили необходимое идейное основание для пересмотра всех вырабатывавшихся в ходе военного сотрудничества форм американо-советских отношений.

    Два пункта геополитического видения Джорджа Кеннана выявили (убедительно для окружающих) телеграммы Кеннана, когда он размышлял, находясь в архитектурно вычурном здании американского посольства на Манежной площади — напротив Кремля.

    Первое. Геополитически мир не равнозначен; есть зоны первостепенной важности и менее важные., Джордж Кеннан пришел в конце 1945 г. к выводу, что двумя самыми важными странами для Соединенных Штатов в ХХ веке были Германия и Япония. Именно останавливая их движение к мировому господству Америка участвовала в двух мировых войнах. Соединенные Штаты использовали твердое основание — массовый страх перед Германией в Европе и перед Японией в Азии. «Германия и Япония, — писал Дж. Кеннан, — являют собой две главные фигуры на шахматной доске мировой политики». Он настойчиво доказывал, что ни при каких обстоятельствах нельзя допустить попадания в руки русских трех регионов Земли: Соединенного Королевства, долины Рейна и Японских островов.

    Второе. Кеннан убедительно для пребывающего в недоумении Вашингтона объяснил внешнюю политику России. Основной смысл (в этом отношении) знаменитой «длинной телеграммы» 1946 г. Дж. Кеннана можно выразить его одной фразой: «Мы имеем дело с политической силой, фанатически приверженной идее, что не может быть найдено постоянного способа сосуществования с Соединенными Штатами; желательно и необходимо содействовать подрыву стабильности американского общества, уничтожению традиционного образа жизни американского общества, ослаблению внешнего влияния Америки — для того, чтобы обеспечить безопасность советской власти».» (Сейчас историки склоняются к мысли, что это было некоторое преувеличение). И добавил: «Мировой коммунизм — это злокачественный паразит, который, живет только на больной ткани».

    Кеннан не считал, что в Кремле есть некий план завоевания всей Европы и мира. Он считал Сталина и его окружение своего рода оппортунистами, использующими благоприятное стечение обстоятельств. Россия распространяет свою мощь там, где ей нет сопротивления — «как вода течет, подчиняясь законам гравитации». Ей можно поставить препятствие — и не обязательно военное.

    Основная мысль обеих («большой» и «малой») телеграмм заключалась в том, что Соединенным Штатам волею исторических обстоятельств придется долгое — едва ли не неограниченное время — сосуществовать с Советским Союзом, ожидая — спокойно, упорно и настойчиво — изменения исторических обстоятельств в более благоприятную для себя сторону. Задачей Вашингтона (считал Кеннан) было спокойно и уверенно ожидать благоприятной эволюции советского режима, он призывал не поддаваться эмоциям, избегать самоубийственной воинственности, ожидая, что со временем — после ухода Сталина — советский режим обнаружит способность смягчиться, принять менее агрессивные формы и эволюционировать в желательном для США направлении.

    Кеннан призвал Соединенные Штаты «вооружиться политикой твердого сдерживания, предназначенного противостоять русским несокрушимой контрсилой в каждой точке, где они выразят намерение посягнуть на интересы мирного и стабильного мира». В изображении Дж. Кеннана, Советский Союз «движется неотвратимо по предначертанному пути, как заведенная игрушка, которая останавливается только тогда, когда встречает непреодолимое препятствие». Таким препятствием должна быть целенаправленная политика США по «сдерживанию» СССР.

    После так называемой «длинной телеграммы» (февраль 1946 г.) Кеннана проводники американской политики получили желанное моральное и интеллектуальное оправдание своей деятельности на годы и десятилетия вперед. «Сдерживание», термин из этой телеграммы, надолго стало популярнейшим символом американской внешней политики. Историческая заслуга Кеннана: он концептуализировал стратегию «сдерживания», containment'a со значительным невоенным компонентом и в дальнейшем он руководил вырабатывающим стратегические концепции комитетом, сделавшим свой вклад в выработку «плана Маршала». Джордж Кеннан долгое время занимался Россией, ее культурой и менталитетом, пришедшей в 1917 г. идеологией. Его долгий опыт изучения русской истории и психологии убеждал его в том, что источником поведения российских правителей является особая комбинация чувства незащищенности и параллельно — цинизма, сочетание этих двух принципов формируют в Москве особую стратегическую концепцию, главенствующую в выработке и осуществлении внешней политики России.

    Но Кеннан был категорически против неких «крестовых походов» против коммунизма. Ему казались самоубийственными претенциозность, триумфализм, самоуверенность, бесшабашность в реализации американской внешней политики. Он чрезвычайно критически оценивал подачу «Американской мечты как лишенную каких бы то ни было негативных сторон».

    Кеннан выступал против «истерического типа антикоммунизма», который мог заменить прежний, предшествующий стереотип благожелательной. Готовой к сотрудничеству России — образ, сложившийся в годы администрации Франклина Рузвельта. Он постоянно повторял, что русская внешняя политика осуществляется не посредством военных захватов, а при помощи оказания политического давления. Всякие преувеличения типа того, что Россия готовится к захвату Западной Европы военными средствами «преимущественно плодом западного воображения». Перед лицом призывов к антикоммунистическому крестовому походу Кеннан спокойно убеждал: «Эти люди — не людоеды; они просто плохо ориентируются и у них искаженная психика». Кеннан не считал, что русский коммунизм смертельно опасен для Запада и Америки. Очень важно: он видел возможности

    Нигде в телеграммах автор не говорил об агрессивности СССР, о планах завоевания мирового господства. Он писал о «традиционном и инстинктивном чувстве уязвимости, присущем русским».оветские военные усилия он оценивал как оборонительные. Но в прогнозировании этих оборонительных усилий Кеннан проявлял немалые вольности. Он, в частности, допускал возможность таких действий со стороны СССР, как захват ряда пунктов в Иране и Турции, попытки овладеть каким-либо портом в Персидском заливе или даже базой в Гибралтаре (!). Показ СССР в качестве «неумолимой враждебной силы», с которой можно разговаривать лишь языком силы, способствовал выводам Вашингтона.

    Он всегда откровенно боялся «монстров, возникающих как бы ниоткуда, словно результат черной магии. Мы сами заводим себя в тупик верой в то, что, если бы от них можно было бы избавиться, как от злых духов, нанеся им военное поражение, тогда они исчезли бы полностью и наш мир был бы восстановлен для нас так, словно их никогда и не существовало».

    В середине апреля 1946 г. Кеннан пишет другу: «Если мы сможем сдержать горячие головы, всех наживающихся на панике, и держать политический курс твердо и ровно, тогда с пессимизмом можно покончить».

    (В своих мемуарах, вышедших в свет в 1968 г. Кеннан прямо говорит, что был неправильно понят, что он никогда не призывал к строительству сети военных союзов вокруг Советского Союза. Понадобилось несколько десятков лет, чтобы многие американские политологи, наконец, пришли к выводу, что Советская Россия в послевоенные годы была намеренно представлена ими экспансионистской державой и что доказательства этого экспансионизма были надуманны).

    И.В. Сталин обычно принимал иностранных дипломатов в десять часов вечера. Именно в этот час в начале апреля 1946 г. Сталин принимал в своем кабинете в Кремле Уолтера Беделл Смита — бывшего начальника штаба у генерала Эйзенхауэра, а ныне новоназначенного посла США в СССР. За спиной Сталина висели портреты Суворова и Кутузова. Деревянные панели окружали стены. Посол начал беседу словами: «Чего желает Советский Союз и как далеко Россия собирается идти?» «Не очень далеко, — ответил Сталин. Посол Смит перечислил прибалтийские республики, дал свою характеристику балканской ситуации и положению на Ближнем Востоке. „Мы спрашиваем друг друга — это что, только начало?“.

    Влияние телеграмм

    Кеннан мастерски нарисовал картину послевоенного мира. Из его слов значило, что ситуация развивается в плане, приближенном к военному. От «санитарного кордона» он перешел к идее сдерживания силою всего Запада, объединенного Соединенными Штатами. Кеннан сделал особый упор на идеологии, он представил Сталина фанатичным революционером, а не осторожным, все калькулирующим политиком, каким он был в реальности. Кеннан, заметим, писал в то самое время, когда Сталин требовал учитывать соотношение сил, колебнувшееся, по его словам, в сторону Запада — и прежде всего, в сторону Соединенных Штатов.

    Вина Кеннана перед историей заключается в том, что он категорически отверг возможность заинтересованности Советского Союза в стабильности и компромиссе, очевидность того, что СССР преследует ограниченные цели. Кеннан категорически отказывался смотреть на главное: Россия была едва ли не смертельно ранена жесточайшей из мировых войн. Травматический эффект этой войны сказывался повсюду, в том числе и на поведении руководства. Вина Кеннана в том, что он игнорировал огромные сдерживающие обстоятельства. Раненого союзника он показал как революционно непримиримого врага. Пустую (неизбежную) риторику он подал как соль русской политики. И самая страшная беда заключалась в том, что в самой могущественной стране мира не задались вопросом: как может страна с такой травмой претендовать чуть ли не на мировое могущество? Как признанный двумя американскими президентами рациональный реалист быть неумолимым фанатиком? Как мог Кеннан — признанный дипломат — вовсеуслышание объявить о бессмысленности своей профессии?

    Своей «длинной телеграммой» Кеннан фактически «похоронил Ялту» как способ международного сотрудничества. Реакция Вашингтона была исключительно быстрой и действенной. Имя Кеннана узнали в Белом доме и вокруг. Не речь Сталина, а «длинная телеграмма» Кеннана стала Библией своего времени, по крайней мере, Библией творцов американской внешней политики. Бирнс назвал ее «превосходным анализом». Мэтьюз охарактеризовал ее как «великолепную». Военноморской атташе США в Москве Стивенс: «Я не могу преувеличить ее значение для нас» — и рекомендовал ее своим начальникам. (Все предшествующее в сфере американо-советских отношений Стивенс назвал бессмыслицей). Замгоссекретаря Бентон — Кеннану: «Могу ли я сказать Вам, сколь большое впечатление произвела ваша телеграмма?» Копии ее были разосланы во все посольства и во все министерства. Военно-морской министр Форрестол не расставался с этим документом. Он сделал сотни его копий и раздавал всем желающим.

    Для правящего класса США было важно то, что Кеннан дал «рациональное» объяснение поспешному созданию американской зоны влияния. После «длинной телеграммы» Кеннана проводники экспансионистской политики получили желанное моральное и интеллектуальное оправдание своей деятельности на годы и десятилетия вперед. «Сдерживание», термин из этой телеграммы, надолго стало популярнейшим символом американской внешней политики. Чтобы «сдержать» СССР, Соединенные Штаты окружили советскую территорию базами и военными плацдармами, позади которых оставался зависимый от США мир. Повторим: в это время американские, а не советские войска находились в Париже, Лондоне, Токио, Вене, Калькутте, Франкфурте-на-Майне, Гавре, Сеуле, Иокогаме и на Гуаме.

    Популярный журнал «Тайм» поместил на всю страницу статью, являвшуюся, по существу, пересказом «длинной телеграммы», и снабдил ее выразительной картой под заглавием «Коммунистическая эпидемия». Иран, Турция и Маньчжурия, поданные в выразительном розовом цвете, были названы «зараженными». Открытыми «заражению» подавались Саудовская Аравия, Египет, Афганистан и Индия. Текст не имел кеннановской элегантности: «Россия жаждет влияния. Россия желает безопасности. Россия хочет престижа. Россия рассматривает мир как возможность и поступает в этом отношении эффективнее, чем цари, лучше чем большевики десятилетием-двумя ранее… Придавая идеологический характер болезни, Россия чувствует себя в безопасности только одев халат врача».

    После так называемой «длинной телеграммы» Кеннана проводники экспансионистской политики получили желанное моральное и интеллектуальное оправдание своей деятельности на годы и десятилетия вперед. «Сдерживание», термин из этой телеграммы, надолго стало популярнейшим символом в американской внешней политике. Чтобы «сдержать» СССР, Соединенные Штаты буквально окружили советскую территорию базами и военными плацдармами, позади которых оставался зависимый от США мир.

    Изоляционизм в лице таких талантливых своих сторонников как сенатор Роберт Тафт, отступал. Вильсонизм нового разлива побеждал в массе американского населения — они верили теперь в ООН, направляемую Соединенными Штатами. Значительная часть республиканцев склонна была поддержать самоутверждающегося Трумэна. Сенатор Смит писал Тафту: «Президент и Бирнс обязаны расколоть несколько твердых орехов и, как мне кажется, жизненно важно для них иметь широкую национальную поддержку».

    Голоса умеренных звучали все глуше. Скажем, сенатор Тоби осудил «попытки мобилизовать общественное мнение против Советского Союза… Я считаю такие попытки опасными и непродуманными… Главные национальные интересы наших двух стран не противоречат друг другу. У нас были противоречия, у нас будут новые противоречия, но они никогда не будут важнее наших общих целей». Золотые слова.

    Cовет Детройта по внешним сношениям пригласил Даллеса разъяснить, что происходит. «дважды или трижды после яростных дискуссий мы приходили к заключению, что Соединенные Штаты и Россия могут сосуществовать в одном мире, пользуясь миром и общей гармонией. Мы пришли к заключению, что Россия желает только обезопасить свои границы, внутренне Россия не подготовлена к еще одной войне и, следовательно, не желает ее, не посягает на чужую территорию и не принуждает других поверить в коммунизм. Мы верим во все это, но мы смущены и хотели бы услышать чужое просвещенное мнение».

    Советник Люшиуса Клея — главы американской оккупационной администрации в Германии — Роберт Мэрфи выступил против концепции Кеннана. Ведь американцы продуктивно сотрудничают с русскими в самом важном, критическом месте, в Германии. Его руководитель из госдепа Фримен Мэтьюз постарался поставить Мэрфи на место: «У вас искаженная общая картина». Дипломатам указали на скорректированный новый курс правительства. Москва желает не мира и стабильности, а инфильтрации в чужие пределы.

    Нетрудно представить, что было бы, если бы Советский Союз решил в эти годы сдерживать США, их очевидную экспансию. Несомненно, что Америка восприняла бы это как эквивалент начальной стадии третьей мировой войны.

    Левиафан на мировой арене

    По мере расширения зоны американского влияния в мире увеличивалась значимость аппарата федеральной власти, готового теперь к решению не только американских проблем. Государственная машина США за годы второй мировой войны превратилась в гиганта. Расходы по федеральному бюджету увеличились с 9 млрд. долл. в 1940 году до 98 млрд. долл. в 1945 г. Для правительства, ставшeгo подлинным левиафаном, главной проблемой в год военного триумфа стал, как ни странно, мир. В первые 10 дней после окончания войны почти 2 млн. американцев потеряли работу. Капиталистическому обществу предстояло приспосабливаться к мирному периоду.

    Больше всего в это время американскую правящую элиту тревожил вопрос о демобилизации армии. Задержка решения этого вопроса была не понятна американскому народу. Президент Трумэн после мучительных раздумий принял решение: ввести в стране всеобщее военное обучение. Эта идея выдвигалась военными кругами, которые не хотели, чтобы армия была распущена, как это было после первой мировой войны. Все лица мужского пола в возрасте от 18 до 20 лет призывались на годичное военное обучение. В истории США не было прецедентов подобного рода. Имперская политика с ее идеологией, пафосом экспансии и обещаниями «мира по-американски» способствовала массовой милитаризации.

    Предусматривалось в качестве основы военной мощи США содержать вооруженные силы, состоящие из трех компонентов: 1) регулярная армия, военно-морские силы, морская пехота; 2) усиленная национальная гвардия и так называемые организованные силы резерва; 3) общие силы резерва, состоящие из лиц, получивших годичное военное образование. «Мы должны осознать, — убеждал Г. Трумэн конгресс, — что мир необходимо строить на силе». Выступая на церемонии спуска на воду нового авианосца «Франклин Д. Рузвельт» 27 октября 1945 г., президент заявил, что, несмотря на текущую демобилизацию, США сохранят свою мощь на морях, на земле и в воздухе. Готово было и объяснение политики милитаризации. «Мы получили горький ~'рок того, что слабость республики (США) провоцирует людей злой воли потрясать самые основания цивилизации во всем мире». Президент имел в виду уроки предвоенного изоляционизма США. Но это была слишком вольная трактовка истории. Ведь не «слабость США», а потакание агрессорам, стимулирование их аппетитов на Востоке, антисоветская политика дали возможность вызреть силам агрессии в 30-е годы.

    Отметим, что первый набор целей для атомной бомбардировки Советского союза был подготовлен Объединенным разведывательным штабом при Объединенном комитете начальников штабов 3 ноября 1945 г. Хороши союзники, готовые применить атомное оружие в год победы против того, кто сберег им миллионы жизней.

    Чтобы централизовать управление всеми вооруженными силами страны, президент Г. Трумэн в специальном послании конгрессу 19 декабря 1945 г. рекомендовал создать министерство национальной обороны, которое объединило бы под своим командованием наземные, военно-морские и военно-воздушные силы США. К концу 1945 года новые нужды потребовали реорганизации военных, разведывательных и планирующих opraнов. Были выдвинуты проекты создания совета национальной безопасности и главной разведывательной организации глобального охвата — Центрального разведывательного управления (ЦРУ).

    Что же касается СССР, то в начале 1946 г. были проложены дороги к Челябинску-40, а позднее началось рытье котлована. Не менее 70 тыс. заключенных работали в несколько смен.

    Начало «холодной войны»

    Помощь США в формировании идеологии глобальной экспансии оказал У. Черчилль, который весной 1946 г. отдыхал во Флориде. Для окончания первой картины понадобилось всего три дня.

    К ставшему президентом Гарри Трумэну, гордящемуся своей простотой и доступностью, стали прибывать земляки из Миссури с относительно небольшими просьбами. В январе 1946 г. они просили прислать кого-либо из сенаторов на открытие заурядного колледжа в миссурийском городке Фултон. Патриот своих краев, президент Трумэн отреагировал неожиданно: «Зачем нам просить неких сенаторов, когда во Флориде отдыхает самый большой златоуст англосаксонского мира — отставной премьер Уинстон Черчилль». Черчилль на просьбу откликнулся, выдвинув лишь одно условие: «Выступлю в случае присутствия в зале президента Соединенных Штатов». Британский Форин оффис. Отражая нужду Британии в 3, 75 млрд. долл. американского займа, снабдил экс-премьера дополнительными документами.

    Черчилль и Трумэн никогда ранее не имели возможности человеческого сближения. В Потсдаме Трумэн был слишком занят атомной бомбой, а Черчилль эмоционально переживал предвыборную кампанию в Британии. И лишь теперь, расслабившись, они сели друг против друга. Черчилль хитро блеснул глазами: «Пребывая в неведомых мне краях, я неизменно пользуюсь следующим правилом — несколько капель виски в местную воду. Чтобы нейтрализовать бактерии». Трумэн согласно кивнул. В 1940-е годы железные дороги в США держались на плаву преимущественно за счет превосходной кухни и широкого выбора напитков. Двое в президентском поезде позволили себе расслабиться. В конечном счете, президент Трумэн попросил униформу кондуктора и в течение сорока минут опробовал паровозный гудок. Черчилль молча улыбался новому другу.

    Реальность остановила их праздник неожиданно. Фултон оказался городом, где полностью было запрещена продажа алкоголя. Не зная этого обстоятельства невозможно понять первых слов вышедшего на трибуну Черчилля: «Я думал, что нахожусь в Фултоне, штат Миссури, а оказался в Фултоне, Сахара» (намек на «сухой закон» — А.У.). Речь отличалась исключительной антирусской воинственностью, смысл ее сводится к одной фразе — «единственное, что хорошо понимают русские — это сила». Черчилль произнес знаменитые отныне слова: «Между Триестом на юге и Штеттином на севере на Европу опустился „железный занавес“. Русские не желают войны, но они хотят получить плоды войны и безграничную экспансию их мощи и доктрин — „нет ничего, чем они восхищались бы больше, чем сила… Единственным способом избежать худшего является братская ассоциация англоговорящих народов“.

    Зал замер. Происходило страшное и печальное; обозначились контуры нового столкновения в мировых масштабах. Черчилль метал грома и молнии. Под занавес речи президент Трумэн, усиленно аплодировавший словам британского экс-премьера, послал оратору вдохновенную записку: «Уинстон, самолет из Канады только что доставил превосходный виски». Эффект этой записки легко обнаружить, читая концовку фултонской речи 5 марта 1946 г., где Черчилль, неожиданно смягчившись, воздал хвалу «нашим русским боевым товарищам». Эта речь имеет отношение не только к алкоголю. Не российская сторона сохраняет сегодня «железный занавес» в своих контактах с Западом, внутри которого перемещение так упрощено.

    Черчилль говорил, что русские не желают войны, но они желают иметь плоды войны, «ныне происходящего распространения их мощи и идейного влияния». Им может противостоять только союз англоязычных народов, союз Британии и Соединенных Штатов. Ибо он знает, что русские более всего уважают силу, и более всего презирают слабость — а более всего военную слабость. Оптимальным курсом на будущее У. Черчилль считал «братскую ассоциацию говорящих по-английски народов». Ассоциация должна была стать военным союзом, ибо «все, что я видел во время войны, убеждает меня в том, что на русских ничто не производит большего впечатления, чем сила». Это было начало трагического пути гонки вооружений. Аудитория читала на лице президента Трумэна полное одобрение. Он несколько раз аплодировал английскому политику.

    Запад не сразу принял предлагаемый опасный курс. Редакционные статьи газет обвиняли Черчилля в отравлении и без того сложных отношений. Уолтер Липпман назвал выступление «почти катастрофической ошибкой». Гарольд Икес назвал президента «глупцом». Генри Уоллес требовал отмежеваться от Черчилля. Испуганный Трумэн, возвратившись в Вашингтон, сказал, что ничего не знал о содержании фултонской речи Черчилля. Сталину было послано приглашение посетить Соединенные Штаты и сопровождать его в университет Миссури для подобной же речи. Но печально знаменитое выступление У. Черчилля в Фултоне соответствовало настроениям правых сил в США, решивших «выяснить свои отношения» с Востоком. Гарриман, Форрестол, Леги, Ачесон одобрили фултонскую речь. Форрестол с удовлетворением пишет в дневнике, что Черчилль согласился с моим анализом: «Мы имеем дело не только с Россией как с национальной единицей, но с экспансионистской мощью России времен Петра Великого да к тому еще плюс и дополнительная миссионерская религиозная сила». Черчилль добавил внимательно слушавшему его Форрестолу, что «влияние России проникнет через Германию в Голландию и Бельгию, перерезая тем самым сонную артерию Британской империи». Русские не знают таких понятий как «честное ведение дел», как честь», «доверие» и даже «правда» — они эти понятия воспринимают как негативные. «Они постараются попробовать на прочность каждую дверь в доме, войдут во все не закрытые двери, а когда навестят все доступное, удалятся и с гениальной простотой пригласят вас отужинать этим же вечером».

    Форрестол пишет 11 апреля коллеге по бизнесу Кларенсу Диллону: «Комми стремительно продвигаются во Франции, на Балканах, в Японии и повсюду, где подворачивается возможность. Их преимущество — в наличии во всех этих странах коммунистических партий… Мне кажется. Что нынешняя угроза посильнее той, что мы видели в тридцатых годах. Надеюсь, еще не поздно».

    Во время встречи со Сталиным новый посол Беделл Смит спросил прямо: складывается ли у Кремля представление, что США и Британия объединяют усилия против России?». Сталин ответил утвердительно.

    После Фултона

    Военно-морской флот пригласил шестьдесят конгрессменов понаблюдать за предстоящими в Тихом океане на атолле Бикини атомными испытаниями. Когда журналисты спросили Трумэна, разделяет ли тот антирусские взгляды, президент сказал, что «ему нечего добавить». В отношениях с журналистами возникло неведомое прежде напряжение. Все чаще звучало: «Без комментариев». Как пишет современный историк, «издателям „Лайфа“ и сходной республиканской „Тайм“ было теперь абсолютно ясно, что Трумэн — человек средних способностей и выпавшая на его долю задача слишком велика для него». Жена сенатора Тафта сказала: «Трумэн — это ошибка». В газетах обсуждали его крепкие напитки и неистребимую любовь к покеру.

    3 июня 1946 г. вернувшийся из Англии Леги утверждает, что американские и британские войска в Германии абсолютно неспособны остановить русское наступление на Запад. Черчилль полон горечи по поводу политики Эттли в Египте и решения «оставить Индию».

    Язык, которым начала говорить американская дипломатия, уже резко отличался от корректности посланий военных лет. Отныне открытая воинственность стала господствовать в тоне американской дипломатии.

    В возникавшей ситуации лишь наиболее хладнокровные среди американских государственных деятелей стремились сохранить трезвость мышления и сберечь «тропу мира» — советско-американское взаимопонимание. Наиболее выдающийся из представителей рузвельтовской плеяды, оставшийся в правительстве, — Г. Уоллес писал Г. Трумэну через десять дней после речи У. Черчилля в Фултоне: «Многое из поведения Советов в последнее время объясняется их тяжелыми экономическими нуждами и их постоянным чувством отсутствия безопасности. События последних нескольких месяцев возвратили Советы к их господствовавшим до 1939 г. страхам капиталистического окружения». Уоллес предложил послать в СССР экономическую миссию. Трумэн категорически отверг эту идею. Намерение Вашингтона оказать экономическую помощь тому, кто своими жертвами сократил американские потери в мировой войне, исчезло вовсе.

    К июню 1946 г. советский атомный проект стал развиваться быстрыми темпами. Началось производство металлического урана для первого советского реактора. Были подготовлены места для размещения реакторов, производящих плутоний, газодиффузионного завода по разделению изотопов и оружейной лаборатории. Как пишет Д. Холловэй, «Сталин и его коллеги не надеялись на помощь Соединенных Штатов в создании бомбы, ни на отказ Соединенных Штатов от своей монополии. Напротив, они ожидали, что Соединенные Штаты попытаются удержать свою монополию так долго, насколько это возможно и используют ее для давления на Советский Союз». Согласно широко дискутируемому тогда «плану Баруха», Советскому Союзу предлагалось отказаться от атомной бомбы и согласиться на создание мощного международного контрольного агентства до того, как Соединенные Штаты допустят контроль за своими собственными атомными бомбами и атомными установками.

    Президент Трумэн тем временем держал в руках номер журнала «Кольерс» со статьей «Несчастливый год Трумэна». А мать прислала ему письмо с призывом «быть твердым». Леги со своей стороны призывал покончить с политикой умиротворения Советского Союза. В этой обстановке Бирнс «отказывался играть роль Рузвельта». А военные подготовили к июню 1946 г. план «Пинчер», рассматривавший атомную бомбу как «явное преимущество» в стратегическом военно-воздушном нападении на Советский Союз.

    Иран

    В начале 1946 г. Генеральная Ассамблея ООН начала рассматривать вопрос о выводе советских войск из поделенного Москвой и Лондоном в 1941 г. на зоны влияния Ирана.

    Понимая важность происходящего, госсекретарь Бирнс теперь отдавал свои речи для предварительного прочтения президенту Трумэну, от прежней самостоятельности «лихого ирландца» Бирнса не осталось и следа. Так Трумэн заранее одобрил речь Бирнса в Клубе зарубежной прессы 28 февраля 1946 г., в которой «атака» на политику СССР в Иране была неприкрытой. Стало также ясно, что Бирнс отходит от «кабинетной» дипломатии к публично-массовому стилю. Он заявил, что Соединенные Штаты используют свое военное влияние для того, чтобы побудить другие страны «жить в соответствии с Уставом ООН».

    Иран был готов к решению великих держав и не он диктовал условия. Иранский премьер Кавам провел три недели в Москве в феврале и марте 1946 г. и, казалось, что обстановка нормализуется. СССР пообещал вывести войска и выразил готовность к совместным нефтяным разработкам. Иран соглашался на некоторую долю автономии для иранского Азербайджана. В Тегеран Москва обещала послать самого вежливого из своих дипломатов. Кавам был особенно доволен разрешением нефтяных противоречий. Но Бирнс приказал ему даже не упоминать о нефтяных сделках при слушаниях в Совете Безопасности ООН.

    Впервые после второй мировой войны в воздухе запахло порохом. Американский консул в Северном Иране ездил с инспекциями: как готовится уход советских войск. В здании госдепартамента была приготовлена большая карта Северного Ирана, и стрелы показывали движение советских войск. Трумэн открыто говорил, что не потерпит «советизированного Ирана».

    Во время визита Кавама в Москву советские руководители произносили бравые речи, но практически всем наблюдателям было ясно, что Советский Союз испытывает значительные опасения. И правительство Соединенных Штатов в данном случае действовало исходя из (ложного) предположения, что СССР постарается захватить Иран, как минимум, удержаться в его северной части.

    5 марта 1946 г. государственный департамент послал министерству иностранных дел СССР ноту, предупреждающую, что «Соединенные Штаты не могут оставаться индифферентными» к положению в Иране «. США угрожали силой по поводу событий в этом регионе, отстоявшем от США на расстоянии, почти равном половине экватора. Можно вообразить эффект, который имела бы советская нота, пытающаяся регулировать отношения США с Мексикой! Неопровержимо, и с этим согласны большинство американских историков, что СССР был настроен искать компромиссное решение.

    Даже генеральный секретарь ООН Трюгве Ли советовал американцам предоставить инициативу советско-иранским переговорам и не вмешивать ООН в решаемое дело. Не тут-то было. Американские дипломаты только повысили тон. Советский представитель с ООН Громыко заявил, что СССР выведет войска к 10 апреля. Американцы оказывали невиданное давление на Тегеран, требуя от того жесткости в отношении СССР. Бирнс лично приехал в Нью-Йорк и далеко не дипломатичным языком требовал ухода русских из Ирана. (Интересно, как американцы восприняли бы советское требование покинуть, скажем, Гуантанамо?) Находясь под невиданным психологическим давлением, Громыко покинул Совет Безопасности. Первый в череде случай.

    Советский Союз высоко ценил свои отношения с союзником времен войны. В апреле 1946 г. советские войска покинули иранскую территорию. (Говоря объективно, это был результат советско иранской договоренности, а не давления США). Но американская дипломатия уже закусила удила. Эта акция Советского Союза стала подаваться, как «уступка американской твердости, которой ничто в мире не могло противостоять».

    Этот кризис ускорил поляризацию по линии противостояния Запада и Востока. Это также был первый шаг в, с позволения сказать, соревновании США и СССР в среде развивающихся стран. Это был первый акт «холодной войны».

    В день, когда кризис завершился соглашением в Тегеране — 4 апреля 1946 г., американский посол Уолтер Беделл Смит навестил Кремль. Сталин долго говорил об Иране. У него было лишь одно пожелание: правительство в Тегеране не должно быть настроено против Советского Союза. Он критически оценил жесткую позицию Америки, ее отказ отсрочить заседание Совета Безопасности ООН. «Если бы этого попросили Соединенные Штаты, советский союз всегда пошел бы навстречу». Он заверил посла Смита, что СССР не собирается покидать ООН. Сталин назвал речь о «железом занавесе» недружественным жестом. Россия никогда не позволила бы такой жест в отношении США. Смит спросил, полагает ли Сталин, что США и Британия находятся в сговоре? — «Да», —ответил Сталин.

    Начинающуюся в Париже Мирную конференцию американцы (слова Бирнса, адресованные Бидо) готовы были покинуть. Если поведение русских им не покажется. При этом Бирнс спросил Бидо, министра иностранных дел Франции: «Чем руководствуются русские, требованиями безопасности или экспансией?».

    Военный аспект

    В эти месяцы президент США или его доверенные лица могли достаточно легко облететь весь мир — воздушная техника уже позволяла. И везде их встретили бы американские проконсулы. Эта планета становилась обжитым местом для американских военных. Американский проконсул в Германии Маклой уже осенью 1945 г. сказал: «Мир смотрит на Соединенные Штаты как на единственную державу, способную обеспечить безопасность всего мира».

    Между 1940 и 1945 годами численность персонала одних только военно-морских сил США выросла со 161 тысячи чел. до 3,4 млн. чел. За это время США произвели стали больше, чем весь остальной мир.

    Как смотрел на проблему Сталин? Во время встречи с Черчиллем в октябре 1944 г. он размышлял: «Люди пьют и развязываются их языки. Мне кажется, что наши союзники не были готовы к войне, эта идея может выглядеть парадоксальной… Мы все были неготовы и не из-за нашей глупости… Опыт первой и второй мировых войн показывает, что миролюбивые нации — Британия, Соединенные Штаты, Советский Союз — из-за своей миролюбивой политики приговорены быть неготовыми к войне… В этом преимущество агрессоров и слабое место миролюбивых наций. Это закон… Кого винить? Медленный характер развития действий — это закон. Какие можно сделать выводы?» В будущем более значительной будет роль организаций по безопасности и органов предотвращения войн. Великие державы создадут небольшие постоянные армии.

    Послевоенная система отвергла мир, охраняемый армиями великих держав. Суверенитет остался единоличным и коллективные усилия не возобладали.

    Одновременно c нажимом на СССР Трумэн удвоил усилия по прекращению демобилизации армии. В послании конгрессу «О положении страны» президент отметил, что, если не будет набрано необходимое число добровольцев, он продлит акт о выборочной службе в армии, срок которого истекал 16 мая 1946 г. За месяц до этого Г. Трумэн «предупредил Америку»: «Либо мы должны будем задержать наших людей в далеких странах, …либо мы повернемся спиной к врагу как раз перед тем, как будет обеспечена окончательная победа». А в июле 1946 г. Соединенные Штаты взорвали две атомные бомбы на атолле Бикини — над водой и под поверхностью океана.

    Кого же считал американский президент врагами Америки в то время, когда казалось безумием даже допускать мысль о новом мировом конфликте? Американская элита начала строить «мир по-американски», и врагами Америки стала считать всех, кто в этот мир либо не вписывался, либо нарушил порядок вещей, устанавливаемый Соединенными Штатами. Под давлением президента и военных конгресс продлил акт о выборочной службе в армии до 31 марта 1947 г. Речь шла о сохранении сухопутных армейских частей. К тому же Соединенные Штаты в тот «роковой» период усилили военно-морской флот (авианосец класса «Мидуэй» был спущен на воду в 1945 г.) и военно-воздушные силы. Надо всей этой пирамидой неслыханной мощи возвышалось ядерное оружие, совершенствование которого продолжалось (испытания на атолле Бикини были произведены в июле 1946 г.).

    Непримиримые

    Чтобы сдвинуть страну с пути перехода на мирные рельсы и повести ее курсом милитаризации, необходимы были значительные усилия. Во второй половине 40-х годов во внутриполитической обстановке страны появились благоприятные для этого условия. Во-первых, умер президент ф. Д. Рузвельт, бывший своеобразным центром притяжения либералов. После Ф. Рузвельта не нашлось фигуры нужного масштаба, которая смогла бы обеспечить объединение либеральных сил. Во-вторых, нарождающийся маккартизм сделал невозможной даже обычную практику буржуазных парламентских дискуссии, поскольку страну захлестнул антисоветизм. Он ввел в состояние оцепенения тех критически настроенных политиков, которые делали такие дискуссии возможными. Уже никто не решался выступать против претензий США на роль мирового лидера, не говоря уже о том, чтобы отстаивать курс на достижение взаимопонимания с СССР. Все это считалось непатриотичным. В-третьих, отдельные организации либералов не только не стремились к объединению, но, напротив, проявляли взаимную нетерпимость. Отсутствие сплоченности у либералов на фоне единства правых обрекло сторонников «Нового курса» на поражение. Правые прочно взяли власть в свои руки, и нигде, пожалуй, это не ощущалось с такой силой, как в области выработки и проведения внешней политики.

    Осенью 1946 г. представители Уолл-стрита, банкиры и адвокаты Форрестол, Патерсон, Ловетт, Макклой разработали новую, более централизованную систему управления вооруженными силами США. Был учрежден пост министра обороны, стоявшего над военным, военно-морским и только что созданным министерством ВВС. Для помощи президенту в осуществлении глобальных имперских функций был создан совет национальной безопасности.

    На выборах 1946 г. победила республиканская партия. Ее лидеры оказали Г. Трумэну и его окружению самую энергичную поддержку в ориентации правительства на внешнюю экспансию. Особенно влиятельной была роль председателя сенатской комиссии по иностранным делам А. Ванденберга, ведущего специалиста по внешнеполитическим вопросам республиканской партии. Государственный департамент буквально трепетал перед сенатором, который стал одним из наиболее видных идеологов внешней экспансии.

    В конце 1946 г. восходит звезда заместителя госсекретаря Д. Ачесона, бывшего юриста одной из крупнейших юридических фирм Нью-Йорка, скрытного, замкнутого человека. Он значительно отличался от президента происхождением, воспитанием, образованием, пройдя все обязательные для традиционной элиты северо-востока ступени: школа Гротон, Йельский университет, Гарвардская школа права, учеба у знаменитых американских юристов Ф. Франкфуртера и Л. Брендайса. В то время когда государственные секретари Бирнс (1945 — 1947 гг.) и Маршалл (1947 — 1949 гг.) были заняты встречами министров иностранных дел четырех великих держав, он фактически овладел контролем над госдепартаментом. Тесный контакт с президентом укреплял позиции Д. Ачесона, ставшего идейным вождем имперских кругов США с того момента, когда он провозгласил на заседании Ассоциации гарвардских клубов Бостона в августе 1946 г., что моральная, экономическая и военная мощь Соединенных Штатов фундаментально важна для мира, что восстановление прочих государств должно происходить «по линии, существенно близкой нашей собственной системе».

    В 1946 г. Г. Трумэн почти полностью избавился от соратников Ф. Рузвельта в Белом доме. Новыми лицами стали Дж. Стилмен, К. Клиффорд, Дж. Элси, Ч. Мэрфи. Их объединял ряд общих черт: никто из них не мог полагаться на собственный политический багаж, в политике они были новичками. Стиль работы Г. Трумэна был таков: он не желал видеть четко определенной иерархии среди помощников, советников и консультантов. Его устраивало их «хаотичное» расположение, при котором легче было манипулировать сотрудниками аппарата Белого дома. Система Трумэна сработала — помощники стремились приблизиться к главе исполнительной власти. Таким образом хозяин Белого дома стремился предотвратить оппозицию своему курсу. Вашингтоном овладели весьма безликие люди, девизом которых была лишь оперативная эффективность. Что касается философского обрамления курса, то события говорили сами за себя: впервые в своей и мировой истории Соединенные Штаты в условиях резкого ослабления своих конкурентов осуществляли почти полную гегемонию в капиталистическом мире и надеялись определять ход мировой истории на долгие годы вперед.

    Еретик

    Но оппозиция курсу Г. Трумэна в самой администрации все же появилась, хотя и ненадолго. Лидером ее становится министр торговли Г. Уоллес. Он был не согласен с трумэновской оценкой советской внешней политики. В высшем слое остался только один человек, желающий остановить безумие — бывший вице-президент, а ныне министр Генри Уоллес. В июле 1946 г. он послал Трумэну пространное письмо, смысл которого сводился к тому. что: 1) русские не являют собой неменяющуюся массу; 2) советская политика отражает советское восприятие американской политики; 3) американские военные расходы могут убедить кого угодно в том. что Вашингтон готовится к войне; 4) складывается полное представление о том, что США собираются навязать свое видение, систему и взгляды всему миру; 5) русские готовы войти в атомное агентство с оговорками; 6) Америка не может заставить весь мир решать задачу американской безопасности; 7) в атомный век тотальная, односторонне навязанная безопасность невозможна.

    В письме Г. Трумэну 23 июля 1946 г. Уоллес указал, что размещение американских военных баз вокруг советских границ, решение о создании грандиозного флота бомбардировщиков дальнего радиуса действия, испытания атомной бомбы на атолле Бикини, такие черты «плана Баруха», как контроль за вооружениями по стадиям (при котором СССР должен был открыть все государственные секреты, а США — нет), не могли не вызвать в СССР законного беспокойства. Г. Уоллес спрашивал президента: «Выразили бы мы энтузиазм, если бы русские овладели монополией на использование ядерной энергии и предложили бы представить нам информацию в некоем бесконечно отстоящем будущем при условии, что мы сейчас согласимся не производить атомного оружия и передать им информацию о наших секретных ресурсах урана и тория?» Далее он критически высказался по поводу того, что «в США существует школа военного мышления, которая оправдывает ведение „превентивной войны“, нападение на Россию сейчас, прежде чем у России появятся свои атомные бомбы».

    Г. Трумэн не придал письму Г. Уоллеса ни малейшего значения, на президента США гораздо большее влияние оказал сверхсекретный доклад «Взаимоотношения США и Советского Союза», в котором в качестве целей СССР назывались: установление дружественного Советскому Союзу режима в Греции, превращение Турции в сателлита, получение доступа к ближневосточной нефти, овладение контролем над всей Восточной Европой. В докладе утверждалось, что Советские Вооруженные Силы строят аэродромы в Восточной Сибири с целью бомбардировки США, что происходит «"разработка атомного оружия, управляемых ракет, средств ведения биологической войны, создание военно-воздушных сил стратегического назначения, подводных лодок огромного радиуса действия, морских мин, расширяющих возможность эффективного распространения советской военной мощи на районы, которые Соединенные Штаты рассматривают как жизненно важные для своей безопасности». Чтобы «защитить США», доклад требовал сконцентрировать американскую мощь в Западной Европе, на Ближнем Востоке, в Китае и Японии. Соединенные Штаты должны быть готовы вести атомную и биологическую войны».

    Именно против этого курса выступил Г. Уоллес 12 сентября 1946 г. в нью-йоркском «Медисон-сквер гарден». Политик рузвельтовского толка, бывший вице-президент страны, ведущий оратор демократической партии попытался обрисовать альтернативу новой мировой конфронтации. «Чем тверже мы становимся, тем тверже будут становиться русские… Мы не должны позволить, чтобы нашу русскую политику направляли или оказывали на нее воздействие те силы внутри и за пределами Соединенных Штатов, которые желают войны с Россией». Стремление американской дипломатии диктовать свои условия в самых отдаленных от США регионах представлялось Г. Уоллесу провокационным. Соединенные Штаты, говорил он, должны признать, что «мы имеем не большее отношение к политическим делам Восточной Европы, чем Россия к политическим процессам в Латинской Америке, Западной Европе и Соединенных Штатах».

    Уоллес сказал, что «опасность войны исходит скорее не от коммунизма. С от империализма».

    Трумэн написал матери, что Уоллес «нездоров интеллектуально, он стопроцентный пацифист». Дочери Маргарет он пишет, что «для того, чтобы быть хорошим президентом, необходимо быть комбинацией Макиавелли, Людовика четырнадцатого, Цезаря Борджиа и Талейрана. Нужно быть лгуном и двуличным».

    Через неделю президент потребовал от своего министра торговли уйти в отставку. В правительственных кругах, «очищенных» от людей «Нового курса», теперь уже не было оппозиции курсу на экспансию во внешней политике. Одновременно весьма целенаправленно велась пропаганда правых. Антисоветизм становился частью внутреннего идеологического климата. 5 ноября 1946 г. в только что избранный 80-й конгресс не попали те, кто имел хоть какую-то склонность или симпатию к социальному реформизму. Это был триумф правых. Наступало время сенатора от штата Висконсин — Дж. Маккарти. Более того. Соединенные Штаты решили укрепить единоначалие в своих вооруженных силах. В сентябре 1947 г. Джеймс Форрестол стал первым министром обороны США. Джонатан Дэниэлс описывает его в эти годы как «человека спокойных действий и почти животной физической силы. Он словно сошел из кинофильмов — драм о гангстерах: быстрый, легкий, со склонностью к насилию и внешне поддерживаемым спокойствием».

    Глава ФБР Гувер сообщил, что коммунисты и левые стремятся поддержкой Генри Уоллеса сокрушить нынешнего президента на предстоящих осенью выборах. Президент Трумэн объявил, что прекращает контакты с Генри Уоллесом и его коммунистическими друзьями.

    Уоллес был одним из уже немногих американцев на самом верху, кто сохранил ясную и холодную голову. Он охарактеризовал захват коммунистами власти в Чехословакии как фрагмент консолидации сфер влияния в обеих частях Европы — Восточной и Западной. (Примерно так же охарактеризовали эти события Маршал и Кеннан). Уоллес фактически обвинил американского посла Стейнгарда в подготовке правых сил к государственному перевороту, что и стимулировало коммунистический переворот. Смерть Масарика он связал с раком и эмоциональной депрессией. Америка политически эволюционировала в противоположном направлении и Генри Уоллес оказался в конечном счете вне мэйнстрима американских политических сил. На выборах 1948 г. он уже смотрелся маргиналом на фоне Форрестола, Ачесона и самого президента Трумэна.





     

    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх