11 Исследуя новый проход через Акпохон[92]

От атлантических вод бухты Флеглер-Бей до тихоокеанских вод бухты Бей-фьорд.[93] Мекка мускусных быков. Битвы с монстрами Арктики. Восход солнца и великолепие заката

Рано утром 25 февраля мы запрягли собак в тяжело груженные нарты и стали пробиваться в таинственную долину, что лежала перед нами. Мы намеревались пересечь материковый лед, а затем спуститься в бухту Кенон. Потоки талых ледниковых вод летом вымыли нечто вроде канавы на широкой центральной равнине, теперь беспорядочно загроможденной льдом и снегами. По ней мы и прокладывали свой путь.

По обе стороны от нас вверх уходили склоны этого каньона, переходящие в утесы, над которыми синели стены материкового льда, лежащего на высоте примерно 2 тысячи футов. Нигде не было видно безопасного пути. Мы изучили проходы в этой долине, так как я понимал, что нашей единственной надеждой было продвинуться к бухте по суше. На пологих склонах равнины то и дело появлялись зайцы. Одни сидели неподвижно, навострив уши, словно упиваясь золоченым воздухом на закате дня, и наблюдали за пробуждением жизни. Другие просто резвились.



По мере того как мы продвигались вперед, склоны постепенно становились круче. Нам то и дело приходилось перебираться с одной стороны долины на другую в поисках подходящего снежного или ледяного покрова. Это удлиняло путь. Участки обнаженной земли доставляли нам много хлопот. Температура была -62°, зато царило безветрие. Наверху склоны долины сияли от яркого солнца. Петляя вслед за каньоном, мы продвинулись на 20 миль. Дальше простирался такой же ландшафт. Долина походила на горный перевал. Меж горных вершин виднелись всевозможной формы облака. Иногда мы натыкались на старые тропы мускусных быков. Я знал, что там, где на горных склонах проложены звериные тропы, наверняка можно отыскать удобный проход. Это справедливо как для Арктики, так и для любой горной местности на Земле. Во всяком случае у нас не было иного выбора. Совершая мучительное восхождение, мы должны были рисковать, однако свежих следов не обнаружили. Однажды мы видели медвежьи следы, а один белый песец следовал за нами до самого лагеря. Мы застрелили 16 зайцев, и такое обилие обеспечило нас аппетитным бульоном.

На следующий день мы перетащили к лагерю те вещи, которые оставили позади. Мы упорно искали мускусных быков, однако безрезультатно.

Утром 27-го мы полностью загрузили нарты. Медленно поднимаясь по руслу ледникового потока, в одном из его ответвлений мы обнаружили лед, двигаться по которому было удобнее. Нам стали чаще попадаться песцовые и заячьи следы. Склоны теперь были покрыты травой, которую обнажили сильные зимние ветры. Вокруг громоздились песчаные дюны и борозды гравия, а огромные скопления спрессованного снега напоминали об опасных возмущениях в атмосфере. Я догадался, что здесь находятся отличные пастбища мускусных быков и оленей-карибу. Однако даже самые тщательные поиски долгое время не приносили результатов.

Мускусные быки имели для нас жизненно важное значение. Более короткий путь через Землю Шли и далее на север был возможен только в том случае, если по дороге мы сможем обеспечить себя свежим мясом. Если охота не вознаградит наши усилия, то наше полярное предприятие будет обречено на провал в самом начале.

Однажды при температуре воздуха -100° и легком, но резком ветре, словно вгоняющем морозные иглы в нашу плоть до самых костей, мы тщетно бродили по вздымающимся, увенчанным льда- ми склонам в надежде обнаружить хоть какие-нибудь признаки жизни.

Уже трое суток, как мы не кормили собак. Те нюхали воздух, оглядывали горизонт и рыскали по этой дикой глуши с неутомимостью и настойчивостью своих предков — волков. Они поднимали из зимних укрытий песцов и зайцев, но такая дичь вовсе не устраивала нас. Только горы мяса и жира могли бы заполнить свыше сотни пустых желудков.

Волоча за собой тяжелые нарты, взбираясь на миниатюрные обледеневшие холмы, огибая огромные отполированные камни, мы оказались там, где напоминающая ущелье долина сделалась шире. Под воздействием талых ледниковых вод и некогда бывших здесь льдов силурийские[94] скалы разрушились, и между утесами образовались большие всхолмленные, покрытые травой пространства. Зимние штормы оголили землю. Мы присели отдохнуть. Собаки последовали нашему примеру.

Мы пристально осматривали незнакомую местность. Собачьи носы повернулись на север, в сторону крутых холмов. Они что-то чуяли, но слишком устали для того, чтобы проявлять обычное в таких случаях возбуждение. Вскоре мы заметили три темных предмета, которые двигались на залитом солнцем снежном склоне под огромным утесом примерно в тысяче футов над нами. «Амингма!» — закричал Этукишук. Собаки вскочили, мы схватились за бинокль — через мгновение нартовый поезд пришел в беспорядок. Пятьдесят собак были впряжены в трое нарт. Рванувшись вперед по трем разным узким проходам, нарты, на которых теперь вместо груза сидели мы, стали приближаться к месту битвы. Мускусные быки, повернувшись головами в сторону неприятеля, спокойно ожидали нападения.

Примерно через час три огромные упитанные туши были уже внизу, в русле потока. Мы разбили временный лагерь, и прежде чем мясо успело замерзнуть, большая его часть исчезла в глотках собак, которые в течение нескольких дней испытывали танталовы муки.

Несмотря на шторм, мы преодолели перевал. В каньоне ветер был еще более негостеприимным, чем на открытой местности. Необходимо было что-то предпринять. Мы не могли больше дышать доводящим до сумасшествия воздухом, словно утяжеленным морозом и снегом. Снежные сугробы не сулили нам убежища, потому что сухой снег был очень сыпучим и быстро погребал человека. Однако это было нашей единственной надеждой.

— Прокопай дыру, — сказал Кулутингва.

Попробуйте это сделать без лопаты, когда снег валит быстрее, чем его успевает сгрести рука человека, работающего во всю мочь. Казалось, что мы попусту расходуем жизненно необходимые физические силы. Однако я доверял опыту моих спутников и приказал всем работать. Они собрались у сугроба, что-то крича, а мне пришлось схорониться в каменном кармане утеса, чтобы не превратиться в сосульку, время от времени кто-нибудь из эскимосов подходил ко мне, чтобы убедиться, что я еще жив.

Сооружение иглу продвигалось. Двое строителей уже находились внутри. Через час мне сообщили, что там уже четверо, еще через час внутрь заползли семеро, а другие продолжали громоздить блоки, нарезанные ножами внутри сугроба. Для того чтобы ветер не задувал внутрь, соорудили нечто вроде вестибюля. Находящиеся внутри иглу люди даже вспотели.

Вскоре мне сообщили, что иглу готово. Не теряя времени, я бросился в укрытие — квадратную смежную камеру, в которой мы все разместились как сельди в бочке. Мы сняли меховую одежду и сбили с нее лед камнями и палками. Вскоре лампы затянули радостную песню о дымящихся бифштексах. Собак отвели в каньон. Едва ли можно было провести эту ночь более комфортабельно, Мы спрятались под слоем снега толщиной в 50 футов. К нам не |проникал даже шум ветра. От слепящей метели мы надежно отгородились снежным блоком, который заменял дверь. Через два сквозных отверстия благодаря огромной разнице температур воздуха внутри жилища и снаружи иглу хорошо проветривалось.

Когда утром мы выбрались на поверхность, небо было ясным. С запада дул легкий ветер при температуре воздуха -78. Две собаки замерзли во время шторма, и мы похоронили их у кромки сугроба, наметенного до высоты 15 футов. Из-за крупных обрывов и огромных валунов каньон оказался непроходимым для нарт.

Теперь наш маршрут пролегал сбоку от него по холмам. День выдался суровым. Чудо, что мы не поломали ноги и нарты. Однако так или иначе всякий раз, когда нам приходилось очертя голову кидаться вниз по заснеженным откосам, мы неизменно приземлялись в рыхлый снег. Мы прошли с десяток миль, спустившись при этом на 500 футов, и разбили лагерь на поверхности ледникового озера.

Температура опустилась до -79, и хотя теперь в нашем распоряжении было девять светлых часов, включая сумерки, мы запоздали и начали строить иглу уже при лунном свете. Мы по-настоящему возликовали, когда под снежным куполом свеча высветила щели, которые осталось заделать.

Когда зажегся фонарь холодного рассвета, я заметил, что путь нам преградил крупный ледник и нам придется прорубаться через ледниковые барьеры целую милю, а это потребует полнейшей отдачи наших физических сил. Я воспользовался задержкой для разведки местности. Долина была изрыта древними и более поздними ледниками, и русла ручьев отмечали границы двух четко различимых геологических формаций.

К северу простирались силурийские и кембро-силурийские породы, к югу вздымались архейские[95] утесы.

С камерой, биноклем и другими инструментами в мешке я вскарабкался вверх по узкому ущелью. Земля здесь была лишена какой бы то ни было растительности, и только застарелые следы мускусных быков напоминали о живых существах. Весь снег был сметен отсюда вниз, в расселины долины. Взбираясь по заостренным морозами камням, я с трудом находил опору для ног.

Средняя высота гор оказалась равной 1900 футам. На несколько миль к северо-востоку пологими откосами простиралась обнаженная земля. Дальше синела кромка ледника. К северо-западу тянулись округлые холмы, за которыми материкового оледенения не наблюдалось. Утесы к югу были примерно той же высоты; они словно примерзли ледяным козырьком к гребню хребта. Избыток вечных снегов извергался в узкие ущелья долины пятью языками.

Первый, поставлявший летом потоки талых вод, стекавшие в Атлантику, занимал водораздел. Это была огромная река льда примерно в милю шириной, испещренная огромными глыбами и широкими провалами-трещинами, что указывало на неровность поверхности, по которой ледник толкал свои смерзшиеся массы льда.

Рожденный ледником поток, текущий на восток от водораздела, я назвал Шли-Ривер в честь контр-адмирала Шли.

Поток, текущий между живописными скалами на запад, ниспадает обрывами в огромный каньон и далее в бухту Бей-фьорд на берегу Тихого океана. Его я назвал Грили-Ривер в честь генерала А. В. Грили.

Второй и третий языки ледника примерно в полмили шириной нависали над долиной. Летом потоки их талых вод делают полноводной Грили-Ривер.

Четвертый, мощный язык шириной в три мили запирал долину и словно дамбой отгораживал озеро примерно в четыре мили длиной и в милю шириной. Озеро простиралось далеко за пределы самых крутых видимых мне обрывов. Все еще были видны вершины утесов в долине, которая ведет к бухте Флеглер-Бей, а к западу виднелись горы, окаймлявшие бухту Бей-фьорд, ледяные поля которой сковывали уже тихоокеанские воды, где вскоре будет решаться наша судьба. Спуск к морю — перепад высот составлял около 400 футов — был довольно проходимым по речному льду и снежным завалам. При благоприятном стечении обстоятельств это сулило дневной переход в 20 миль.

Вернувшись в лагерь, я узнал, что эскимосам не только удалось пробить путь, но и продвинуть нарты на ровный лед, лежащий за пределами препятствия. Однако двое нар были серьезно повреждены и нуждались в срочном ремонте.

День выдался великолепным. Впервые я ощутил тепло, излучаемое солнцем. Оно проникало сквозь густой мех одежды на плечах с нежностью человеческой руки. Простая мысль о неподдельных солнечных лучах вызвала прилив живительного тепла, хотя температура была очень низкой -78°. В нормальных условиях ощущение холода — достаточно точный «инструмент» для регулирования биологических функций организма, однако в качестве термометра оно весьма ненадежно. Если бы меня попросили угадать в тот день температуру воздуха, я бы сказал: -25°.

Ночной воздух был довольно сырым. Иглу так и не согрелось, поэтому мы щедро напитали огонь жизни горячим обедом, который подавался неторопливо, по мере приготовления, блюдо за блюдом. Мы напились сверх меры горячим кофе, подслащенным сахаром, с галетами, а позднее, словно сыр, съели нарезанное квадратиками масло вместе со строганиной из мяса мускусного быка. Вкусные заячьи филе и ножки, отваренные с гороховым супом, пошли на десерт.

Мы поглотили весьма много сахара и жира. К счастью, во время путешествия к полярному морю у нас не было необходимости ограничивать количество перевозимого груза, поэтому мы были в изобилии снабжены сахаром и прочей цивилизованной пищей, большую часть которой позднее нам пришлось бросить.

Из-за сильных морозов я с большим трудом делал краткие записи обо всем происшедшем за сутки. Бумага была такой холодной, что карандаш оставлял на ней едва приметные царапины. Приходилось затрачивать немало времени на то, чтобы согреть не только каждую страницу и карандаш, прежде чем приступить к письму, но и пальцы, чтобы они могли держать карандаш. Все это приходилось делать при свете свечи.

Прежде чем окончательно уснуть, ради экономии топлива мы потушили все огни. Утром нас в буквальном смысле завалило инеем, который образовался от нашего дыхания.

На рассвете пришлось трудиться в рукавицах, однако даже в них эскимосы способны сделать многое. Сломанные нарты были вскоре отремонтированы. После ухабов на леднике река воспринималась как великолепное шоссе, по которому собаки неслись галопом. Мы ехали до тех пор, пока мороз не вынудил нас заняться физическими упражнениями. Поток сбегал вниз меж живописных холмов, где даже при самом пристальном наблюдении нельзя было обнаружить признаков животных, за исключением то и дело встречающихся бычьих троп, протоптанных в прошлом сезоне. Ближе к побережью, к устью реки, стали появляться свежие следы зайцев и мускусных быков, а на южном берегу Бей-фьорда[96] мы заметили следы медведя и волка. Глаза охотников и собак засверкали от возбуждения.

Солнце собиралось погрузиться за высокие пики гор и окрасило небо пламенеющими красками. Небо на западе горело золотом, лед вспыхивал малиновыми пятнами-островками, однако тепло по

чти не ощущалось. Температура была -72°. Мы успели проделать 25 миль и нетерпеливо посматривали вперед, туда, где милях в десяти отсюда наметили место для следующего привала, когда мои спутники, как-то все разом, заметили стадо мускусных быков на горе, выгнутой словно спина кита. До них было примерно три мили, однако орлиное зрение эскимосов помогло им разглядеть эти черные пятнышки на снегу, которые мне показались обыкновенными камнями. Один из эскимосов радостно закричал: «Амингма! Амингма!» Я повел биноклем по китообразной горе, на которую уставились эскимосы, и действительно увидел трех мускусных быков. Казалось, они добывали корм на крутом заснеженном склоне. Они находились не только на расстоянии трех миль от нас, но и на 1000 футов выше.

Мы быстро разгрузили трое нарт, запрягли их удвоенными упряжками по 20 собак каждую и, надежно закрепив ружья и ножи, расселись в них по двое. Через мгновение щелкнули длинные бичи, и мы помчались. Собаки неслись таким галопом, что нарты подпрыгивали словно резиновые мячики и на неровной скальной поверхности, и на скользком льду, и на снегу с настом. Нам оставалось только крепче держаться за нарты, чтобы усидеть в них. Собакам было безразлично, тащить ли нарты по камням или по снегу, полозьями вверх или вниз. Однако нам было не все равно. Мы не осмеливались расслабить руки даже на мгновение, потому что за этим немедленно последовали бы болезненные ушибы, порванная одежда, шанс остаться позади нарт и догонять их.

Этот трехмильный марш-бросок отнял у нас немного времени. Атаковать мы решили по трем расселинам. На некоторое время быки пропали из виду, но когда мы снова увидели их, они ничуть не обеспокоились, по крайней мере до тех пор, пока мы не напали на них сразу с трех сторон.

Все собаки, за исключением пяти на каждые нарты, были отвязаны. Они полетели на быков, словно стрелы, выпущенные из лука.

Быки попытались удрать, но было слишком поздно. Собаки нападали с двух сторон, и быкам оставалось только, грозно мыча, сбиться в кружок хвостами вместе и головами в сторону врагов. В стаде было семь быков, и они попытались держать собак на безопасном расстоянии.

Собаки, оскалив зубы и по-волчьи рыча, могли лишь наскоками приблизиться к ним на несколько футов. Время от времени один из быков, пытаясь поразить собак, выскакивал из круга с опущенной к земле головой, но те были достаточно увертливы и не давали захватить себя врасплох, и всякий раз бык отступал со следами собачьих клыков на ляжках.

После нескольких подобных попыток быки с опущенными рогами стали попросту удерживать позицию, а собаки, не осмеливаясь по-настоящему атаковать их, уселись в кружок и стали издавать завывания, от которых кровь стыла в жилах. Тем временем подоспели эскимосы и я.

Вскоре битва завершилась. Я сфотографировал старого быка, которому удалось в тот момент прорваться сквозь заслон собак. Преследуемый целой сворой — его погнали на утес, — он оступился и сорвался вниз, совершив полет в 5 тысяч футов.

Шестеро других быков были убиты охотниками.

Солнце село за горы, и пурпурные сумерки скоро поблекли. Было очень холодно. Дыхание вырывалось изо рта как струи пара из чайника. Температура опустилась до -81. Нельзя было терять ни минуты, нужно было немедленно разделать добычу. Однако и эта задача оказалась по плечу эскимосам. Они проявили такое искусство, каким кроме них обладают только индейцы.

Пока эскимосы занимались мясом, я совершил нечто вроде прогулки, чтобы запечатлеть в памяти характерные признаки местности, где водятся мускусные быки. Вершины гор, словно выровненные ветром, были лишены снега. Здесь росла трава, мхи и в изобилии — ползучая ива; вся растительность сползала в глубокие овраги. Я нашел окаменелые пеньки больших деревьев и кусочки лигнита (бурого угля). В доледниковый период эта земля, очевидно, вскармливала богатую растительность, однако теперь являла собой вымороженную безнадежность. Тем не менее в этой снежной пустыне отчаяния природа ухитрялась снабжать свои создания пищей.

Повсюду были видны следы песцов и волков, а на каждом приметном бугорке сидел, навострив уши, полярный заяц, как бы выражая удивление по поводу нашего появления в этих краях. Я заметил в бинокль три других стада мускусных быков на соседних холмах, но не сказал об этом эскимосам, потому что они — азартные охотники и не успокоились бы до тех пор, пока не добыли бы их всех. У нас появилось столько мяса, что его хватило бы на несколько дней. Гораздо проще пополнить его запасы позднее, когда мы будем нуждаться в них по-настоящему, чем тащить почти нетранспортабельный груз. В удивительно короткое время с животных содрали шкуры, мясо отделили от костей и нарезали полосами, так, чтобы его можно было удобно разделывать топором даже в замороженном виде. Аккуратно завернутые в шкуры, груды мяса уже не казались слишком большими.

Выбрав самые лакомые кусочки, мы отложили их для предстоящего обеда. Я смотрел на груды мяса и удивлялся, как нам удалось доставить их в лагерь, однако такие мысли не приходили в голову эскимосам. Кусок за куском мясо исчезало в собачьих глотках. Щелчок челюстей, поворот шеи — так разрешалась задача поглощения пищи. Собачьи желудки стали снова расширяться. Собаки еще не насытились до предела, а масса разделанного мяса словно растаяла, и началась свалка за обладание необглоданными костями.

Оставив лишь немного мяса на нартах, мы стали спускаться, но без того воодушевления, с каким неслись вверх по склону. Насытившиеся собаки уже не бежали, а предпочитали скатываться вниз по склону, и нам пришлось толкать нарты самим. Мы подобрали быка, совершившего смертельный прыжок, и оставили его про запас. Прежде чем мы разбили лагерь, наступила полночь. Луна сияла бодрящим светом, воздух казался заполненным жидким морозом, однако не было ветра, и мы не страдали от холода.

Мы выстроили два удобных иглу, и там наш праздник соперничал по изобилию с собачьим. Так в полярной глуши мы познали великие радости первобытной жизни — охоту на мускусного быка с применением всех хитростей, накопленных забытыми поколениями. Мясо, оставшееся после пиршества, мы зарыли в снегу, завернув его в шкуры. Раскопав мясо на следующее утро, мы обнаружили, что оно было еще теплым, хотя в течение ночи термометр отметил -80°.

Во время очередного маршрута за несколько минут до наступления полдня нартовый поезд остановился. Мы уселись на тюки и, повернувшись лицами на юг, стали ждать. Эскимосы не хуже нашего знают толк в красоте. Сначала словно специально для нас в небе заиграли полосы неяркого света, небо расцветилось блеклыми красками, словно созвучными аккордам музыки, что вызвало у моих спутников крики радости.

Медленно и величественно всплыл золотой шар. Собаки приветствовали его низким, улетающим вдаль воем. Эскимосы запели свои песни. Солнце, этот сияющий малиновый шар, коснулось краем холодных контуров гор, озарив их пурпурным сиянием. Все это неожиданно скрылось за подвижной, многоцветной пеленой, в которой самые разнообразные оттенки пурпура и золота смешивались со всеми другими цветами радуги.

Вскоре небесные краски стали голубыми, а затем небо зажглось алым пламенем. Затем все так же неторопливо огромный пылающий шар погрузился в море сияющего льда. Снежные горы сверкали, они словно пели от радости. Лед сделался пурпурным, затем — голубым, а уже потом чернота отлучила наши очи от красок, а души — от радости.


Примечания:



Note9

Тайна полюса. Пири и Кук. Кто открыл Северный полюс. Книгоиздательство «Титан», 1910.



Note92

Акпохон (эскимос.) — «земля кайр»



Note93

Хотя в 1899 г. О. Свердруп назвал этот залив в честь участника своей экспедиции Бей-фьордом, на современных советских картах принята неверно англизированная транскрипция Бей-фьорд. Этот фьорд соединяется своим устьем с проливом Юрика, акватория которого наряду с другими проливами Канадского Арктического архипелага относится к акватории Северного Ледовитого океана. Ф. Кук ошибается, считая воды Бей-фьорда частью Тихого океана. Традиционно граница между Тихим и Северным Ледовитым океаном проводится по Берингову проливу.



Note94

Точнее, породы силурийского возраста, или периода.



Note95

Перечисленные породы отличаются прежде всего возрастом, который во времена Ф. Кука определялся по органическим остаткам. Соответственно возраст силурийских пород — в пределах от 400 до 440 млн. лет, кембрийских — 500–570 млн. лет. Архейские породы (наиболее древние — от 2,7 млрд. лет и древнее) лишены признаков органической жизни.



Note96

Пересечение Ф. Куком острова Элсмир по проходу Свердрупа высоко оценивалось последующими исследователями. Так. У. Херберт в своей книге «Пешком через Ледовитый океан» (1972, с. 72) писал; «По сообщению Кука он пересек его за четыре дня. Мы потратили на это четыре недели». Ширина острова составляет здесь примерно 90 километров. Много позже, по свидетельству Ж. Маллорн (см. кн.: Загадочный Туле. М., 1973, с. 115), эскимосы высоко оценивали искусство Ф. Кука в езде на собачьих упряжках





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх