16 Открытие неведомой земли

С боем сквозь пронизывающий холод и штормы. Жизнь — монотонное чередование трудностей. Неумолимое влечение полюса. Открытие но вой земли за 84-й параллелью. Более двухсот миль от Свартенвога. Первые шестьсот миль позади

Видимо, я был на грани потери сознания, когда почувствовал, как чьи-то руки подхватили меня под мышками, затем я услышал смех. С ловкостью, присущей эскимосам, мои спутники вытащили меня из воды и, покуда я, распростершись на льду и тяжело отдуваясь, оправлялся от испуга, бросились спасать снаряжение. Все произошло настолько быстро, что я пробыл в воде какое-то мгновение. Мои спутники усмотрели что-то забавное в случившемся и смеялись от всей души. Хотя я пробыл в воде совсем немного времени, мой спальный мешок[115] мгновенно покрылся коркой льда. К счастью, оленья кожа оказалась совсем сухой, когда с нее сбили лед. Происшествие, так сильно испугавшее меня, явилось очень поучительным опытом, потому что продемонстрировало, какую опасность таит лед во время затишья после шторма.

Чувство благодарности судьбе наполнило мое сердце. Я целиком и полностью сознавал, что наши жизни висели на волоске. Проспи мы несколько мгновений дольше — и все мы исчезли бы в разверзшейся трещине. Вечно голодный Север вновь принял бы человеческие жертвы.

Лед вокруг нас был изломан. Многочисленные черные трещины с открытой водой окружали нас, источая струйки морозных, похожих на дым испарений. Разница между температурами воды и воздуха составляла 76°. При таком контрасте вода казалась кипятком.

Мы торопились как можно скорее уйти из этого опасного места и поэтому упростили завтрак. Растопив снег, мы выпили немного этой ледяной жидкости в качестве возбудительного средства и приступили к поглощению рациона, состоявшего из полуфунта смерзшегося пеммикана. Наши пальцы окоченели от холода, губы посинели, у нас не было укрытия, и поэтому процедура оказалась для нас слишком тяжелой. Чтобы согреться, мы принялись готовить нарты. Понукаемые бичами, собаки, казалось, сами впрыгнули в упряжь. Пеммикан, который в самом деле оказался слишком твердым, пришлось крошить на кусочки топором, и мы медленно перемалывали его зубами, уже тронувшись в путь. Наши зубы еще стучали от холода, а в желудках постепенно разливалось тепло от этого потребленного топлива.

Состояние льда заметно улучшилось. После недолгих поисков нам удавалось находить безопасные места для переправы через трещины. Сильный западный ветер дул с неумолимой настойчивостью.

Мы заметно продвинулись вперед, но ни на минуту не забывали, что вступили в область, доселе не изведанную человеком. Дни стали походить один на другой. Выше 83-й параллели жизнь лишена какой-либо привлекательности. Холод и голод лишают человека каких-либо волнующих, радостных ощущений. Даже солнечный день и слабый ветер не излечивают душу подобно бальзаму.

Пробудившийся ото сна сначала осознает, что ветер стих, и замечает, как по стене ледяного убежища скользят лучи безрадостного солнца. Потом он расталкивает пинками жертву, которой в это утро предстоит подняться первой (мы пытались соблюдать равенство в разделении тягот жизни). Тому, на чью долю выпадает выполнение утренних обязанностей, приходится потерять два часа отдыха. Он колет лед, наполняет им чайник, разжигает огонь и нередко отмораживает себе пальцы. Затем он торопится снова забраться в мешок, где отогревает закоченевшие руки на собственном животе. Иногда, если это двухспальный мешок и его товарищ тоже проснулся, арктический этикет позволяет положить закоченевшие руки на живот сожителя по мешку.

Через должное время кровь снова приливает к рукам, и бедняга принимается за уборку в лагере, но в первую очередь — за капюшон собственного спального мешка. Тот весь в сосульках и инее — результат дыхания во время сна. Дежурный сбивает с мешка сосульки и снег. Тем временем лед успевает осесть в чайнике. Нужно наколоть еще немного льда и положить его в чайник. Вероятно, при этом дежурный нарушает одну из заповедей и крадет то, что считается у нас большой роскошью, — добрый глоток воды, чтобы освежить свое пересохшее горло. Из-за необходимости экономить топливо мы установили лимит на питьевую воду.

Затем наступает время обратить внимание на огонь. Пламя не разгорается — необходимо прочистить газовое отверстие. Дежурный беззаботно хватается рукой за небольшой кусочек металла, к концу которого прикрепляется игла примуса. Металл обжигает ладонь, и бедняге приходится расстаться с кусочком собственной кожи. Затем надо разделить на порции пеммикан. Он тверд как гранит, но не замерзает, потому что в нем нет влаги. Конечно, его можно размягчить на огне, однако у нас нет для этого топлива. Затем оба сони получают пинок и открывают очи, для того чтобы лицезреть камнеподобный кусок пеммикана. В перерыве между зевками зубы принимаются дробить пеммикан. Закипает вода, туда бросают чай, затем чайник снимают с огня.

По-прежнему оставаясь в мешках, мы приподнимаемся на локтях для того, чтобы насладиться единственным небесным даром в нашей жизни — чашкой чая, которая согревает одновременно наши руки и желудки. Затем мы одеваемся. Удивительно, насколько мороз способен ускорить этот процесс.

Теперь вышибается наружу дверь нашего дома, — и все начинают скакать, чтобы согреться и умерить дробь, которую отбивают зубы. Разборка лагеря — дело одной минуты, потому что предметы словно сами собой, почти автоматически попадают в нужные тюки. Проходят несколько минут, и нарты загружены, тюки закреплены. Затем собаки пристегиваются в упряжку, и мы отправляемся в путь бегом. Скорость для собак и для людей одинакова — две с половиной мили в час, при этом неважно, какой лед — плохой или хороший, снег рыхлый или плотный, неважно, что приходится переваливать через неровности, рискуя сломать себе шею. Мы не останавливаемся ради ленча, не сбавляем хода, не отдыхаем и лишь погоняем, погоняем, погоняем.

Временами наши тела совершенно не выделяли пота и токсина, словно генерируя в мышцах прямо-таки неземную усталость, наполняя и мозг утомлением. Когда мы с усилиями шаг за шагом пробиваемся вперед и пот все же выделяется у нас из пор, он замерзает на складках одежды, и тогда разгоряченные части тела покрываются инеем. Такие муки терпели мы ежедневно.

Стартовав в то время года, когда к концу подходила полярная ночь, останавливаясь на ночлег под открытым небом, нам пришлось приспосабливать наше зрение сначала к полной темноте, а затем к постоянному солнечному свету. Весна оказалась самым холодным временем года, и мы, по-видимому, уже испытали все возможные пытки, которым может подвергнуть человека Арктика. Однако все до конца человек испытывает в Арктике лишь тогда, когда почти перестает биться его сердце.

В упорных маршах на Север, следовавших один за другим, вдали от земли, от цивилизации мы не встречали ничего, что могло бы согреть наши души. У берегов земли были ураганы, штили, и контраст между ними, даже в непроглядной ночи, был чем-то вроде вдохновляющего начала, однако здесь, в этих местах, закоченевший мир представал перед нами во всех своих худших проявлениях. Ветер, который настойчиво дул с запада, то сильный, то слабый, но всегда пронизывающий, причинял нам страдания, привыкнуть к которым мы так и не смогли.

Самая страшная пытка, которой нас подвергали ветер и влажный арктический воздух, — это ледяная маска вокруг лица. Такая маска была до абсурдности живописной, но причиняла сильную боль. Каждая капля выдыхаемой влаги конденсировалась и примерзала либо к волоскам на лице, либо к меху песца, окаймляющему капюшон. Это превращало нас в карикатуры.

Часто изменяя курс, мы обращались к ветру то одной, то другой щекой, и в результате сосульками покрывался каждый волосок, предоставлявший удобное место для них. Эти ледяные обрамления отбрасывали ослепительные разноцветные лучи, однако они не представляли никакого удобства своему владельцу. Сначала сосульками покрывались усы и бороды, затем движение воздуха переносило влагу на наши длинные волосы, которыми мы защищали от холода лбы, — образовывалась масса инея. Влага, аккумулированная от глаз, оседала на бровях и ресницах, покрывая их инеем. Ледышки скапливались вокруг лба, образуя сверху нечто вроде снежного полумесяца, а влага, накапливающаяся под подбородком, в сочетании с дыханием образовывала и там полукруглое ледяное обрамление. Однако самыми неудобными сосульками оказывались те, что формировались на грубых волосках внутри ноздрей. Для того чтобы предохранить лицо, эскимосы удаляют волосы на лице с корнем — видимо, поэтому среди них так редко встречаются усачи и бородачи. Таким образом, при низких температурах и постоянных ветрах наше существование во время переходов превратилось в непрерывную пытку. Однако, забившись в иглу, словно в курятник, наевшись сушеной телятины с салом и напившись горячего чая, мы иногда наслаждались «животным» комфортом.

В течение двух дней, невзирая на бушевавшую пургу, нам удалось, подгоняя собак, добиться ободряющих результатов. Временами мы бежали перед упряжками, призывая животных двигаться вперед. Вечером 26 марта, учитывая показания шагомера и прибегнув к другим методам счисления, я определил, Что мы находимся на широте 84°24 и долготе 96°53 .

Горизонт на западе был неизменно окутан мраком. Надвигался шторм, который медленно перемещался на восток. Поздно вечером мы приготовились встретить ожидаемый шквал. Мы возвели иглу крепче обычного, надеясь на то, что свежий ветер очистит горизонт к утру и таким образом предоставит нам день отдыха. Длинные утомительные переходы без остановок, необходимых для восстановления сил, неизбежно подрывали наш энтузиазм и время от времени вызывали в нас физическую депрессию, которая, как правило, продолжалась недолго.

Изо дня в день мы все больше и больше радовались нашим спальным мешкам. Только «животный» комфорт давал нам передышку, облегчал нашу полную забот и холода жизнь. Как часто во время длинного перехода при мысли о комфорте мы старались внушить усталому телу предвкушение радости отдыха.

Вечерами, когда снежные блоки купола смыкались над нашими головами и мы могли беспрепятственно дышать недвижным воздухом, лампа, источавшая голубое пламя, пела песни о гастрономических радостях. Прежде всего мы не могли отказать себе в удовольствии напиться ниспосланной небом ледяной воды, чтобы утолить страшную жажду, которая наступает после многих часов физического напряжения и потения. Затем приходило время раздевания — по очереди, потому что теснота в иглу не позволяла проделывать это всем сразу.

С ног стаскивались подбитые изнутри мехом унты, стягивались брюки из медвежьей шкуры. Затем нижняя половина туловища быстро запихивалась в спальный мешок. Тут же появлялась глыба пеммикана, и зубы приступали к перемалыванию этой твердой, как кирпич, субстанции. Мы не страдали отсутствием волчьего аппетита, однако полфунта холодного, засушенного мяса с жиром до удивления эффективно меняет направление мыслей голодного человека.

Чай, приготовление которого занимало целый час, всегда был желанным даром, и мы приподнимались на локти, чтобы принять его. Под влиянием согревающего напитка мы приступали к сниманию меховой куртки вместе с примерзшим к ней льдом. Затем наступала очередь рубашки, опоясанной на талии кольцом льда. Тело в последний раз вздрагивало от холода, затем, протолкнув его поглубже в мешок, мы стягивали капюшон и… оказывались потерянными для ледового мира.

Ощущение физического тепла, общее расслабление, удовольствие, которое испытываешь от этого, — интересная тема для изучения. Общество товарищей, бодрящий холодный воздух, вой мучителя-ветра, слепящие, но лишенные тепла лучи солнца, боль, причиняемая метелью, и прочие проявления жестоких стихий — все куда-то пропадало. Сознание человека, освободившегося от волнений и страданий, направляет мысли к родному дому, навевая воспоминания о лучших временах. Испытываешь приятное ощущение от собственных рук и ног, освобожденных от бремени неуклюжих мехов, от прикосновения к собственной теплой коже.

Рано утром 27 марта задул ураганный ветер, однако к полудню он утих. Яркое солнце и повышение температуры были слишком привлекательны, и мы не смогли пребывать в бездействии. Хотя на западе из-за множества грозных облаков было по-прежнему темно, мы пристегнули собак к нартам и впряглись сами. Раздалось «Хук! Хук!», и мы, подпрыгивая, понеслись между обдуваемыми ветром торосами. Трещины во льду извивались словно корчащиеся в муках змеи. Вскоре ударил первый порыв ледяного ветра. Бросившись ничком на нарты, мы переждали его. Поблизости не было подходящего снега для того, чтобы соорудить убежище. Однако в нескольких милях впереди нам привиделось удобное место для лагеря. Мы надеялись достигнуть его после краткого отдыха. Неожиданно шквал утратил свою силу. При установившемся ветре нам без особых усилий удалось значительно продвинуться вперед. Температура была -41°, показание барометра — 2905.[116]

Обретя походное настроение, каюры уже не нуждались в понукании для того, чтобы совершить переход, соответствующий хорошей погоде. Когда солнце погрузилось на западе в сумрак, ветер рассвирепел и вынудил нас заняться устройством лагеря. Прежде чем строительство иглу завершилось, скрежещущий ветер прочесал торосы и намел сугробы величиной с песчаные дюны, что у меня на родине.

На этот раз мы не сцементировали иглу водой как обычно. Тон ветра, казалось, не предвещал опасности. Кроме того, поблизости не было открытой воды. Когда нас не мучила жажда, мы считали неблагоразумным расходовать бензин на приготовление воды.

Не испытывая особого беспокойства по поводу шторма, с притупившимися от усталости чувствами, окоченевшие от холода, мы поспешили залезть в свои спальные мешки. Проснувшись через несколько часов от тяжести наваленного на ноги снега, я заметил, что ветер просверлил дыры в стене иглу. Однако мы не собирались лишаться еще нескольких часов сна, поэтому, приоткрыв глаза, мы перевернулись на другой бок. Однако вскоре я был разбужен падающими на меня снежными блоками.

С трудом высунув голову из своего облепленного снегом капюшона, я увидел серое, подернутое облаками небо. Купол иглу куда-то смело. Нас быстро заваливало снегом. Во сне я часто ворочался с боку на бок и поэтому оказался наверху накапливающейся массы снега, но мои спутники исчезли из виду. Вокруг меня на многие мили расстилались пустынные снежные белые просторы. Мое сердце дрогнуло от страха, я испустил вопль отчаянья — громкий призыв, но не услышал ответа.

После отчаянного поиска я обнаружил дыру в снегу. В ответ на следующий зов до меня донеслись приглушенные крики эскимосов, идущие словно из-под земли. Расшвыривая и разбивая на куски снежные блоки, я приложил отчаянные усилия, чтобы освободить товарищей, заживо погребенных в спальных мешках. Однако, к моему ужасу, рыхлый снег все плотнее сжимался над нами.

Когда я, проделывая над их головами отверстия для дыхания, почувствовал, что они сами пытаются откопаться, то немало изумился. Дело в том, что они залезли в свои мешки не раздеваясь. Полуодетые, в одних только рубашках и штанах, но с босыми ногами, они корчились и извивались в мешках, чтобы пробиться вверх к дыхательным отверстиям.

Еще немного — и была найдена их обувь, а затем, когда ноги были защищены, мешки я освободил от снега и разложил у стены иглу. В них и заползли ребята полностью одетые, скинув только верхнюю куртку. Я закатался в свой мешок рядом с ними. Так совершенно неподвижно мы пролежали на свирепом ветру целых 29 часов, пока не ослабли его леденящие порывы. Ветер шипел словно струи пара в паровой машине.

29 марта, вскоре после полудня, прояснилось. Можно было свободно дышать, не глотая плавающих в воздухе ледышек. Нам удалось освободиться ото льда, покрывавшего меховые опушки вокруг наших лиц. На западе в небе показалось небольшое синее пятно. Освободив из снежного плена собак и покормив их, мы соорудили укрытие, где можно было растопить снег и вскипятить чай. Съев двойной рацион, мы запрягли собак и понеслись дальше. Монотонно белые снежные поля проносились под нартами. Вскоре солнце прорвало завесу облаков и приподняло ледяные шпили, маячившие перед нами. Ветер замер. Подметенные штормом снежные поля преобразились от величественной игры кристаллов льда. Казалось, что мы едем по россыпи алмазов, люминесцирующих подобно белому блестящему меху. Весьма любопытно наблюдать это интенсивное неистовое сияние (так бывает только на Севере), которое не создает даже иллюзии тепла. Даже пламя кажется здесь холодным. Сытые, воодушевленные отличной погодой, мы продвигались, предвкушая желанный отдых. Собаки рвались вперед, выпрямив хвосты и навострив уши. А мы радостно, как бегуны, побеждающие в соревновании, бежали позади упряжек. Мы в самом деле чувствовали себя бодрее, словно приняли освежающую ванну.

Однако мы потеряли много времени, объезжая препятствия. В полночь мы разбили лагерь. Оказалось, что, несмотря на все наши усилия, было пройдено всего девять миль. Условия, в которых мы прошли эту вторую сотню миль, оказались во всех отношениях самыми волнующими из всего 500-мильного пробега по льду полярного моря. Обыкновенное чувство удовлетворения вдохновляло нас, помогало нам ежедневно преодолевать преграды и решать ставившие нас в тупик проблемы. Погода и показания барометра были неустойчивыми. То и дело разражались штормы, температура колебалась в пределах 20–60° ниже нуля. На льду обнаружились признаки недавней подвижки.[117]

Новые разводья и недавно образовавшиеся пласты льда в сочетании с глубоким снегом затрудняли наше путешествие. Настойчиво пробиваясь только вперед, делая остановки лишь на короткое время, мы почти загнали собак. Одна за другой они отправлялись в желудки своих оставшихся в живых голодных собратьев. Штормы нередко сметали наши иглу. Лед часто трескался у нас под ногами, и нередко укрытием нам служила обыкновенная яма, вырытая в снежном сугробе. На наших телах появились болезненные язвы — следы обморожения. Вечная пустота в желудках вызывала в нас гастрономические вожделения, которые было невозможно удовлетворить. Тяжелая работа и сильные ветры иссушили наши глотки, нас мучила жажда; сумрак и вечно завешенное облаками небо доводили нас до крайней степени отчаяния.

Однако во всем этом не было однообразия. Мы страдали по разным причинам, мучения атаковали нас с разных направлений, но всякий раз в нас возникал бойцовский дух сопротивления. Подталкивая нарты или подтягивая их на веревке, мы помогали собакам, изнемогавшим от встречного ветра, заставляя их поворачивать носы навстречу метели, которая неумолимо, миля за милей, подметала лед. День за днем мы углублялись все дальше и дальше в мир ледяного отчаяния и штормового ветра.

В течение всего нашего перехода на север я считал, что имел некоторое преимущество в том, что мои спутники-эскимосы получили представление о цели моего путешествия. Несомненно, что благодаря информации, которая «просочилась» от исследователей многих поколений к эскимосам, в конце концов они поняли, что на вершине мира есть некая точка, в которой находится нечто, чего так долго домогаются белые люди и что сами эскимосы называли «Большой гвоздь». Конечно, я поддерживал в них это убеждение — надо же было мне как-то питать в них интерес к делу и мужество для преодоления столь долгих тягот и лишений. Естественно, я не рассчитывал возбудить в них особый интерес к самому полюсу. Их живо интересовало обещанное мной вознаграждение: по ружью и ножу на брата.

После казавшейся бесконечной войны на небесах, которая длилась семь суток, 30 марта небо на востоке покрылось синими полосами. Вскоре, словно подгоняемые бичом, облака рассыпались и унеслись прочь. Полные таинственности небеса на западе прояснились. К моему удивлению, под ними открылась новая земля. Кажется, я испытывал волнение самого Христофора Колумба, впервые заметившего зеленые берега Америки.

Обещанная моим добрым, доверчивым спутником земля невольно явилась им, и тот восторг, который был вызван представшими перед нами самыми северными скалами, рассеял все физические страдания, перенесенные нами во время затяжного периода штормов.

Насколько я мог заметить, земля представляла собой непрерывное побережье, которое простиралось примерно в 50 милях к западу параллельно нашему маршруту. Она была покрыта снегом, льдом и совершенно пустынна. Однако это была настоящая земля, которая внушала ощущение безопасности, какую только может предложить человеку земная твердь. Для нас это кое-что да значило, потому что по воле наших мучителей — ветров нас дрейфовало в море подвижного льда. У нас тут же возникло неодолимое желание ступить ногами на эту землю, но я понимал, что удовлетворить его — значит отклониться от прямого пути к цели. В любом случае задержка сулила новые опасности, да и запас продовольствия не позволял нам выкроить время для исследования новой земли.

После моего возвращения в Копенгаген в прессе часто приводились мои слова о том, что я якобы открыл новую землю площадью 30 тысяч квадратных миль и пересек ее. Но я сообщил лишь о том, что прошел район, в котором — это можно смело заявить — находятся 30 тысяч квадратных миль тверди земной, свободной от воды и плавучего льда, и таким образом покрывают собой часть пустоты на наших картах. Приводили якобы мои слова, что эта земля — «рай для охотников». Меня критиковали за это, утверждая, что животная жизнь не может распространяться так далеко на север. Существует ли там животная жизнь, мне неизвестно, так как мои устремления не оставляли мне времени для исследований. В последний раз я встречал животных на Земле Аксель-Хейберга. Я записал в дневнике только результаты наблюдений. Расчеты же производились на отдельных листах бумаги в другой записной книжке, где отмечались все отсчеты инструментов. Позднее все мои расчеты свелись к той форме, в какой они были окончательно представлены. «Полевые» бумаги с разнообразными заметками, так же как и инструменты, служили только своей цели, по этой причине большую часть научных материалов я передал Гарри Уитни. Несколько важных расчетов я оставил себе на память. Они будут представлены на страницах этой книги. Я полагал, что те записи, которые были оставлены, позднее окажутся полезными для контроля результатов, однако мне не приходило в голову, что Уитни по настоянию Пи-ри закопает переданные мной материалы. Я не считаю пропавшие документы доказательством своего достижения, не думаю также, что они представляют особый научный интерес. Однако исчезновение этих документов доказывает лишь то, что Пири — одна из самых беспардонных и эгоистичных личностей, известных в истории.

Пребывая в состоянии крайнего возбуждения от того, что Пири при упоминании любого документа, связанного с моим именем, кричал о подделке, группа американских кабинетных исследователей вопреки исторической практике пришла к выводу, что доказательства достижения полюса могут быть найдены при повторном изучении математической части определений местоположения. Часть моих расчетов была похоронена. У Пири же они оставались. Целые колонки моих полевых расчетов, а также инструменты и таблицы поправок хронометра были потеряны, и вот с таким «гандикапом» я представил «свой случай» на рассмотрение в Копенгагене в докладе, в котором первоначальные заметки представляют таблицы расчетов полных и сокращенных наблюдений. Друзья критиковали меня за то, что я не отослал в Копенгаген данные, приведенные в этой книге, и подобные им наблюдения, для того чтобы доказать правомерность моих заявлений. Однако в то время я не считал нужным оперировать чем-то большим по той причине, что если в моих материалах нет достаточного количества фактов для объяснения моего продвижения шаг за шагом к полюсу, то никакое ученое разбирательство в моих глазах не может иметь какой-либо ценности. Как это представляется мне теперь, такая точка зрения была ошибочной. Теперь я представляю любой клочок бумаги, каждый факт, взятый в отдельности, но не в качестве доказательства, а как иллюстрацию записей, сделанных в экспедиции, и выводов, которые позволило сделать время. Каждый исследователь делает то же самое. Основываясь на таких отчетах, история всегда выносила свой приговор исследователю. История поступает точно так же при оценке относительных заслуг исследователей при достижении полюса.

Расчет местоположения согласно первоначальным полевым записям на 30 марта 1908 г.

Долгота 95°36 . Давление — 3010 (поднялось с 2950 за два часа). Температура -34°. Ветер — 2.МК[118] — Сев. Вост. Облачно, дымка на Весте. Полосы видны на Осте.


Тень — 39 футов (от тентового шеста высотой 6 футов над снежным покровом). Направления магнитные.

В силу невозможности внести правильные поправки на рефракцию я принимал поправку на рефракцию и параллакс равной 9 во всех моих расчетах. Тентовый шест — это планка из дерева гикори, снятая с одних из нарт. Она была 6 футов 6 дюймов высотой, 2 дюйма шириной и 72 дюйма толщиной. Шест был маркирован в футах и дюймах для использования в качестве измерительного средства. Он также служил гребным и рулевым веслом для лодки. Я втыкал шест на 6 дюймов в снег, 6 футов его служили для замеров длины тени. Такие измерения записывались в бланки наблюдений. Я не претендую на абсолютную точность измерений из-за трудностей, которые возникали при определении границ длинных, неясно очерченных теней; однако мои дальнейшие объяснения покажут, что измерения длины тени важны для контроля за всеми наблюдениями солнца, по которым я определял широту и долготу.

Эта новая земля никогда не обозначалась отчетливо. Низкий туман, исходивший, по-видимому, от открытой воды, скрывал очертания берегов. Мы видели только верхние склоны. Отчетливо наблюдались два массива земли. Самый южный мыс южного массива находился по пеленгу один румб от веста к зюйду, однако еще дальше к югу тоже угадывались неясные признаки существования земли. Самый северный мыс того же массива просматривался по пеленгу один румб от веста к норду. Севернее четко обозначался разрыв миль на 15–20, а за ним, за 85-й параллелью, на норд-весте простирался северный массив. Все это побережье, положенное на карту, тянулось вдоль 102-го меридиана приблизительно параллельно нашему маршруту. Временами некоторые признаки указывали на существование двух других островов. Тем не менее мы наблюдали эту землю настолько редко, что так и не смогли определить, состояла ли она из островов или же из обширного цельного массива. Это едва видимое побережье своими характерными горами и долинами напоминало остров Аксель-Хейберг. Я оценил высоту ближайшего побережья примерно в тысячу футов, и мне казалось, что оно покрыто льдами. Я записал на карте название: «Земля Брэдли» — в честь Джона Ар. Брэдли, благодаря щедрости которого стала возможной первая стадия экспедиции. Открытие этой земли в самый нужный момент сыграло роль положительного заряда, который ободрил нас в наших усилиях, сгладив отрицательный эффект, вызванный неделей, насыщенной штормами и всяческими трудностями.

Хотя я смотрел на эту землю с любопытством и вожделением, все же полюс оставался для меня вершиной моего честолюбия. Мои «мальчики» не были, как я, помешаны на полюсе, но я сказал им, что на обратном пути мы, возможно, наведаемся на эту землю. Больше мы ее никогда не видели. Эта земля послужила для нас удобной вехой, так как начиная с того времени мы отсчитывали от нее пройденное расстояние. Хорошее полуденное наблюдение показало, что мы находимся на широте 84°50 и долготе 95°36 . Мы преодолели вторую сотню миль от Свартенвога. До зовущей меня таинственной цели оставалось еще около 300 миль.


Примечания:



Note1

Пири Р. По большому льду к северу. Спб., 1906, с. 405–406.



Note11

Ладлем г. Капитан Скотт. Д… 1972. с. 129.



Note115

Чтобы не оказаться в подобной ситуации, Р. Пири избегал пользоваться в походах по дрейфующим льдам спальными мешками, заменяя их шкурами (см.: Пири Р. Северный полюс. Л., 1935, с. 156).



Note116

Четырехзначная величина давления по принятой в англосаксонских странах системе дана в дюймах (две первые цифры) и сотых дюйма (две последние). 1 дюйм = 25,4 мм.



Note117

Как и прежде, Ф. Кук абсолютно правильно описывает здесь различные природные явления (подвижки льда и циклоны с присущими им перепадами температур и давления) в их взаимосвязи, что стало известно специалистам позднее.



Note118

Ветер приводится в баллах по шкале Бофорта, направление ветра — по компасу.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх