17 За пределами распространения жизни

Второе дыхание. Земля Брэдли остается позади. Каким был мир до сотворения человека. Гримасы полуночного солнца. Наши страдания. Невероятные усилия — и еще одна сотня миль позади

31марта, днем, новая земля скрылась в тумане, и как мы ни пытались ее разглядеть на западе, так ничего и не увидели.[119] День за днем, прилагая отчаянные усилия, мы пробивались на север. Сильные ветры, изломанный, неровный лед увеличивали наши трудности. Несколько дней мы продвигались медленно, но в промежутках между штормами, которые бушевали через каждые сутки, нам все же кое-что удалось. Когда на короткое время наступало леденящее душу безмолвие природы, в небе разворачивали свои фантастические картины миражи.

Они словно развлекали нас. Утесы и горные вершины со странными очертаниями, опрокинутые ледяные стены представали перед нами в самой разнообразной расцветке. Нередко нам казалось, что мы снова открываем новую землю, однако при ясной погоде обнаруживали, что обманывались.

Мальчики верили, что «знамения» были признаками реальной земли. Я неутомимо поддерживал в них эту убежденность, так как она не позволяла им впадать в панику перед неизведанным.

3 апреля стрелка барометра оставалась неподвижной, а температура упала. Погода стала устойчивой и довольно ясной, горизонт очистился от дымящихся испарений, и паковый лед засверкал. Теперь в полдень нас окружало ослепительное сияние, а по ночам солнце целовало замерзшее море, спрятавшись за мышиного цвета экраном из облаков и тумана. Небо над нашими головами вспыхивало красками, характерными для приближающихся радостных «двойных» дней.

По мере нашего удаления от Земли Брэдли и продвижения на север подвижка пакового льда, вызванная близостью земли, прекратилась.[120] Поля стали крупнее и причиняли меньше хлопот. Погода улучшилась, температура колебалась от —20° до —50°. Стрелка барометра поднялась и оставалась устойчивой. Днем небо прояснилось, играя красками с большей силой, однако по ночам низкий туман часто заслонял это великолепие, которое сопутствовало погружению солнца за горизонт. Собаки с лаем рвались вперед, и мы быстро продвигались, однако необходимость постоянно волочить нарты и монотонность работы снижали в нас интерес к жизни.

Ледяная пустыня, которая не давала пищи мыслям, выглядела устрашающей. Ничто не изменялось вокруг нас, отодвигался только горизонт. Твердый, надежный ледяной покров, по которому мы шли, постоянно дрейфовал на восток, а вместе с ним дрейфовали и мы.

В конце дневного перехода мы нередко так уставали, что даже не пытались строить иглу; мы попросту располагались с подветренной стороны тороса. Мое натруженное тело молило о сне, однако мозг запрещал смыкать глаза. Мои ребята обладали тем преимуществом, что имели право уснуть. Я завидовал им. Всякий, кому доводилось страдать от бессонницы, когда сон становится невозможным, сможет хоть в какой-то степени представить себе мое состояние. Достичь цели путешествия — эта мысль преследовала меня словно призрак во время моего вечного бдения.

Пока я лежал без сна, мучительно пытаясь уговорить себя вздремнуть, мой мозг работал словно шестерни какого-то механизма. Мои мысли в каком-то головокружительном коловращении возвращались к событиям прошедших дней. Я снова и снова форсировал Большую полынью, барахтался в ледяной воде. Какие только опасности ни обретали форму в моих мыслях, пугая меня. Вместо сна мной овладевал бред, полный страстей и волнений.

За 84-й параллелью мы оказались за пределами доступной для человеческого глаза жизни. В долгие часы бессонницы, пока мои товарищи спали, я думал о том, что едва ли горожанам знакомо ощущение трагической изоляции человека — состояние, постоянное I размышление о котором может привести к сумасшествию. Думаю, что я постиг тоску и безысходность нашего мира, каким он былсразу после сотворения, прежде чем в нем появился человек.

В течение многих дней мы не наблюдали никаких признаков жизни, ни следа животных. На смерзшейся груди океана не было заметно ни единого облачка пара, возникающего от дыхания тюленя. Не обнаруживалась даже микроскопическая жизнь глубин. Мы были совсем одни в этом безжизненном мире. Мы добрались до этого пустынного пространства, медленно, но неуклонно продвигаясь вперед. Отплыв от берегов суровой земли, там, где на задворках цивилизации обитают только рыбаки, мы расстались со сложной жизнью метрополии. Далее, в полудикой датской Гренландии, мы столкнулись с образом жизни, полным примитивной простоты. Еще дальше, в Ултима-Туле,[121] населенной эскимосами, мы словно вернулись к доисторическому способу существования. Углубившись в области, лежащие за пределами посягательства человека, мы достигли полуденного мертвого мира, напрочь лишенного жизни.

По мере того как мы углублялись в эти стерильные просторы, наши ищущие глаза с жадностью обыскивали сумеречные морозные равнины, но не находили там ни крупицы жизни, которая могла бы скрасить пурпурную дорогу смерти.[122]

Во время этих отчаянных маршей, когда мои ноги ступали механически, мои глаза изо всех сил старались отыскать хоть что-нибудь, на чем можно было бы остановить мысли. Я пристально вглядывался в горизонт. Изо дня в день, час за часом я видел только ледяные холмы и обширные равнины, то мертвенно белые, то скучного серого цвета, то покрытые туманным пурпуром, то подернутые золотом, то сверкающие ультрамариновыми озерами, которые словно двигались мне навстречу или проплывали мимо. Это была вечно меняющаяся и в то же время однообразная панорама, которая утомляла глаза точно так же, как это происходит в поезде, когда глядишь из окна вагона на однообразный ландшафт. К счастью, я забыл о боли в ногах, ощущение было такое, будто они несли меня вперед помимо моей воли.

Преодоление расстояний приносило удовлетворение, но какое-то притуплённое. Только катастрофа, неожиданное, ошеломляющее препятствие, страх перед возможным поражением смогли бы пробудить меня к интенсивной умственной деятельности, к эмоциональному отчаянию.

Я становился бессознательной игрушкой собственного честолюбия. Какая-то неосознанная сила, направленная в сторону далекой цели, не требуя от меня волевых усилий, несла вперед мое тело. Иногда в течение долгих минут мое внимание приковывал болтающийся собачий хвост. Это было увлекательной игрой для моего опустошенного воображения. Через час я уже забывал, о чем только что думал. Сегодня я уже не в состоянии вспомнить смутные, затейливые видения, которые вызывались удивительно незначительными явлениями, занимавшими тогда мой ум. Однако солнце все же скрашивало монотонность существования и рисовало в этом осененном самой смертью мире небесные райские цветы, которые не снились даже Аладдину.

Мои чувства временами странно притуплялись. Я слышал скрип нарт. Их острые стальные полозья резали лед, распластывая снег подобно большому разделочному ножу мясника. Я привык к их скрежету. Во время мертвых штилей я с большим вниманием прислушивался к мягкому постукиванию собачьих лап. Иногда мне казалось, что я слышу, как впивается в лед каждый отдельный их коготок, и — не странно ли? — я размышлял только об одном — о собственной амбиции, и это хрустящее твердое постукивание, напоминающее клепку, вызывало во мне восхитительное ощущение продвижения вперед, ощущение преодоления расстояния, приближающего меня к полюсу.

В этой части полярного бассейна лед не взламывается сам по себе. Вероятно, он находится в движении во все времена года. В процессе преобразования ледяных полей в них появляются полыньи, которые быстро покрываются новым, молодым льдом.

В этих неспокойных районах я часто имел возможность измерить толщину льда. На основании моих наблюдений я пришел к выводу, что за один год толщина такого льда достигает не более 12–15 футов. Иногда мы пересекали поля в 50 футов толщиной. Такие поля неизменно выказывали признаки многолетнего прироста льда на их поверхности.

Очень трудно оценить величину подводного промерзания, которое продолжается после образования годовалого льда, однако равномерность толщины морского льда, наблюдаемая в Антарктике, подсказывает, что предел «насыщения» достигается на второй год, когда лед со своим снежным покровом оказывается настолько толстым, что впоследствии снизу он не нарастает.

Дальнейшее утолщение льда — вероятнее всего результат его прироста. Частые снегопады в сочетании с периодическими оттепелями и заморозками летом вызывают процесс, сходный с наращиванием ледникового льда. Это основные причины роста толщины льда на полярном море.[123]

Очень тяжелые, волнистые поля, которые придают свое- , образный характер полярному льду в центральной части арктического бассейна, спускаясь на юг, дрейфуют вдоль восточного и западного берегов Гренландии и увеличивают свою толщину с поверхности.

Во время нашего продвижения на север горизонт никогда не был абсолютно чистым. Однако погода была достаточно ясной, для того чтобы производить частые астрономические обсервации. Я прокладывал курс на чистых листах бумаги. Достаточно часто наблюдались едва уловимые признаки земли,[124] которые вызывали в нас энтузиазм первооткрывателей, что помогало мне также поддерживать бодрость духа в своих спутниках. Всякий раз мне удавалось убедить их в близости земной тверди. Когда мы останавливались для того, чтобы передохнуть и немного поболтать, Авела обычно указывал пальцем вытянутой руки в сторону какого-нибудь пятна на горизонте или низкого облака и вскрикивал: «Нууна?» (Земля?), на что я неизменно отвечал утвердительно, однако я тут же с помощью бинокля или позднее, определив местоположение, рассеивал для себя эту иллюзию.

Под давлением обстоятельств человек может приспособиться к крайне тяжелым условиям жизни. Для меня этот словно потусторонний мир полярного пака, не обладающего крепостью континентального льда, начал казаться совершенно естественным.

День за днем мы шли и шли вперед. Мы двигались до тех пор, пока собаки не выбивались из сил, а у нас не подкашивались ноги. Ледяные холмы вздымались и падали перед нами. Миражи, словно удивляясь, гримасничали при виде наших мчащихся упряжек. Я ежедневно записывал все события и определения местоположения, так как все, что происходило накануне, словно обесцвечивалось в памяти и быстро, буквально уже на следующий день, забывалось.

Ночью было теперь так же ясно, как и днем. Мы выползали из наших иглу с каждым разом все позднее и позднее. 5 и 6 апреля мы медлили со стартом до полудня, чтобы получить обсервацию, однако, как часто бывало, солнце неожиданно скрывалось за облаками. Из-за таких поздних стартов приходилось переносить время остановок чуть ли не за полночь, и поэтому я стал проявлять интерес к полуночному солнцу. Однако неумолимый черный туман, заслонявший горизонт, и низкое солнцестояние лишали нас возможности пользоваться для обсервации ночным светилом.

Ночь 7 апреля особенно запомнилась нам. В полночь солнце впервые описало дугу над обычно заслонявшей его дымкой, за которую оно погружалось в предыдущие сутки. Из ночи в ночь оно только и делало, что мрачно усмехалось нам при заходе. Дразнящая нас дымка, раскинувшись подобно занавесу поперек моря в полночь, придавала небесному спектаклю особое очарование. Мы не могли четко наблюдать полуночное солнце, однако расцвеченные облака и туман, куда светило быстро погружалось, представляли собой живописное зрелище.

Иногда великое светило сжималось, принимая форму яйца, испещренного разноцветными горизонтальными линиями. Моему воображению в этот момент оно рисовалось великолепным многоцветным фонарем, выставленным в окне Небес. И снова этот светильник опускался в ледяной бассейн, полыхающий магическим пламенем. Временами солнце становилось голубым и, являясь в виде огромной вазы из люминесцирующих кристаллов, казалось вызванным неким злым духом. Тогда не нужно было напрягать воображение для того, чтобы увидеть роскошные пурпурные, фиолетовые, малиновые цветы, рассыпающиеся в небе.

Эти перемены происходили очень быстро, словно по волшебству. Напоследок нам рисовались какие-то искаженные физиономии — животных или полулюдей — огромные, гротескные, подергивающие мышцами из облаков и пламени. Временами эти образы напоминали скрежещущих зубами отвратительных восточных дивов, которые, воздев к небу узловатые руки с огненными кинжалами, в клубах дыма вставали навстречу нам из-за горизонта.

Эти лица то вызывающе смеялись, то зловеще хмурились. Какова реальная сущность этих видений, я не знаю. Полагаю, что в этом перевернутом шиворот-навыворот мире двое людей, наблюдавших один и тот же мираж одновременно, увидят его каждый по-своему.

Порой в небе обретали формы какие-то воздушные красавицы. Они словно спешили куда-то, соблазняя нас остановиться и посмотреть на них. Облака пара, поднимающиеся с поверхности замерзшего моря, как гейзеры, обретали форму огромных фонтанов из радужного пламени. Когда вставало солнце, его лучи подобно ртути дрожали и прыгали на горизонте и, плавно кружа, смыкались вокруг нас на осененном самой смертью льду. Однако солнце, кружащееся посреди этого пурпурного танца, вместо того чтобы вдохнуть в наши дни радость, наполняло нас болезненным ощущением головокружения и тошноты. Какими бы великолепными ни были эти цветовые видения, очень часто наши чувства оставались глухи к ним.

Пожалуй, нигде в мире небесные спектакли не поражают таким великолепием. Сверхъестественная игра света в облаках и на поверхности льда производит впечатление пребывания в волшебном королевстве.

С первого робкого появления солнца в полдень в южных воротах Севера до того момента, когда оно ровно в полночь подмело своим краем горизонт на севере, мы двигались словно вослед светилу. Со дня окончания полярной ночи в феврале, до рождения первых полярных дней и появления полуночного солнца, мы прокладывали путь сквозь мрак и холод, от которых стыла кровь в жилах, мы двигались через неизведанный мир нагромождения, льда, где было нетрудно свернуть себе шею, и мы прокладывали путь к точке, откуда до полюса оставалось ровно 200 миль! До пор судьба была благосклонна к нам. Казалось, удача совсем рядом, стоило только протянуть руку. Однако мы не закрывали глаза на длинную цепь отчаянных усилий, которые нам предстояло приложить, прежде чем мы преодолеем эти последние мили.

Теперь, когда мы окончательно уверовали в то, что солнце не заходит вовсе и остается над горизонтом в полночь, его великолепный диск, освещавший нам дорогу, стал нашим проводником. Однако когда солнце висит низко над горизонтом и влажность воздуха высока, то над паковым льдом из смерзшихся водяных кристаллов всегда образуется густое облако, которое стелется над поверхностью льда и завешивает горизонт. До сего времени солнце ныряло в эту морозную дымку и скрывалось из виду на несколько часов.

Определение места 8 апреля показало, что наш лагерь находится на широте 86°36 и долготе 94°02 .

Обсервация 8 апреля (из подлинных полевых записей). 8 апреля 1908 г. Долгота 94°02 . Давление — 2980 и продолжает подниматься. Температура —31°. Ветер 2, магнитное направление Норд-Ост. Облачность — стратусы — З.[125]


Тени — 32 фута (от шеста высотой 6 футов над снежной поверхностью).

Хотя мы проделывали длинные переходы на большой скорости, за девять дней нам удавалось продвинуться всего на 96 миль. Много сил ушло на огибание извилистых линий сжатия и высоких неровных полей очень старого льда. Дрейф льда незаметно отбрасывал нас к востоку,[126] что беспокоило. Однако если закрыть глаза на все опасности и трудности, можно сказать, что полярные дни быстро пролетали один за другим.

Все благоприятствовало нам, однако именно сейчас мы ощутили усталость — следствие длительных мучительных усилий, предпринятых нами в этом мире, где стихия была против нас. Человеческая выносливость имеет предел. Мышечное истощение может в течение долгого времени компенсироваться восстановительными процессами, однако рано или поздно наступает момент, когда измотанные вконец клетки требуют остановки.

Неделями мы сидели на неизменной диете: сушеной говядине и жире. Перемен не было, мы не пробовали горячего мяса и не съедали больше того, что было абсолютно необходимо для поддержания сил. Мы были глухи к постоянному зову наших пустых желудков. Мы подчинили каждый орган тела только одной цели — вырабатывать энергию для самого важного — движения наших ног. Истощение мышечной энергии, утомление перенапряженных мускулов сказывались все сильнее. Эскимосы вяло размахивали бичами и подгоняли собак с каким-то безразличием. Собаки вели себя точно так же. Это было видно по их опущенным хвостам, поникшим ушам и носам, когда они, нажимая на плечевые ремни, волокли нарты все дальше и дальше от земли обетованной.

Легкий, высасывающий жизненные силы ветер постоянно дул с запада.[127] Приходилось сражаться и с ним. Мы барахтались в его потоке, словно пловцы в воде. Иногда он чуть сдвигался по часовой стрелке и тогда поражал под углом цель — наши лица. От этого коченел нос. Он становился словно инородным телом на физиономии. Наши щеки тоже белели, и кожа на лице в конце концов покрывалась безобразными шрамами. Мы нередко слепли — наши глаза запечатывались смерзшимися ресницами. Слезные мешочки в уголке глаз производили крошечные ледышки. Каждая выдыхаемая частичка влаги тут же замерзала, не успевая вылететь из ноздрей, отчего лицо покрывалось ледяной маской.

Временами солнце как бы поджигало облака, и тогда снега под ними тоже горели, ослепляя глаза. Перед всеми этими явлениями мы ощущали холодок смерти. Вся природа словно впала в состояние экзальтированного восторга. Оптические обманы зрения обретали форму вокруг нас — на облаках и в море. Мы двигались в мире миражей. Солнце лишь притворялось добрым — его свет причинял страдания. Какой странный мир, думалось мне, когда мы толкали нарты и подстегивали собак, еле волочивших ноги. Мы ступали по твердой поверхности, но казалось, будто мы стоим на месте.

На горизонте громоздились горы, расстилались долины и равнины, текли реки, однако все это покоилось на вздымающихся водах моря. Хотя мы и не замечали никакого движения, тем не менее оно происходило. Твердая корка льда, которая покрывала здесь поверхность океана, все же незаметно для нас двигалась, подчиняясь каждому дуновению ветра. Мы перемещались вместе с ней, ни на минуту не расставаясь с призрачными ландшафтами миражей.

Я никогда не забывал об опасности, которую таило для нас это движение. Я понимал, что нас может унести от нашей цели безнадежно далеко. Я помнил также и о вероятности голодной смерти.


Иногда вместо иглу мы пользовались палаткой. Через океан к верхушке земной оси За мелким ремонтом вблизи полюса

Теперь, когда мы зашли так далеко и каким бы малым ни казалось расстояние, оставшееся до полюса, эти последние 200 миль представлялись совершенно неодолимыми. Теперь наши онемевшие ноги начали болеть, едва мы начинали очередной переход, и мы тут же забывали о честолюбии. Однако мы шли вперед — и миля за милей убегали назад.

Иной раз мне кажется, что нас поддерживали какие-то неведомые силы, о существовании которых мы даже не подозревали. Я почти уверовал в присутствие каких-то существ-невидимок, голоса которых подбадривали меня, заставляя идти навстречу воющему ветру. Эти существа, которые содействовали моему успеху, сами искали душевного успокоения и, желая, чтобы я добрался до цели, помогали мне странным, мистическим образом.


Примечания:



Note1

Пири Р. По большому льду к северу. Спб., 1906, с. 405–406.



Note11

Ладлем г. Капитан Скотт. Д… 1972. с. 129.



Note12

Известия РГО, 1909, т. XV. вып. XI, с. 44.



Note119

Не только Ф. Кук, но и другие исследователи больше не видели Земли Брэдли. Очевидно, исследователь стал жертвой оптического обмана, явления достаточно обыденного в высоких широтах. Не случайно количество «проблематических земель» в Арктике достигает внушительной цифры. Так, в работе В. Ф. Бурханова (см.: Вопросы географии. Сб. 36. М., 1954) указано 11 таких «земель» (при этом пропущены две — Земля Оскара и Земля Петермана, виденные якобы к северу от Земли Франца-Иосифа), проанализированы обстоятельства, приведшие к их «открытию». В ряде случаев за сушу принимались дрейфующие ледяные острова.



Note120

Судя по описанию, сжатие прекратилось в результате изменения погоды, а не влияния суши. Уменьшение деформаций льда свидетельствует о том, что Ф. Кук вышел в центральную часть обширной антициклональной системы дрейфа льдов.



Note121

Так Пифей, плававший в северных водах Атлантики в 350–320 гг. до н. э., назвал землю, местоположение которой не установлено. В настоящее время это выражение символизирует отдаленную цель.



Note122

Пири заявляет, что наблюдал признаки жизни восточнее места, где мы находились. Это вполне возможно, потому что арктические исследователи часто отмечали, что иногда следы животных встречаются в изобилии там, где на следующий год их не видно вообще. Как отметил Болдуин, следы песцов и медведей — позитивное доказательство местоположения Земли Брэдли, так как эти животные появляются в море только вблизи земли.



Note123

Механизм роста льда в Центральном Арктическом бассейне выяснился после того, как были обнаружены остатки советских дрейфующих станций. Было установлено, что лед стаивает с верхней поверхности в летнее время, а нарастает с нижней в зимнее время.



Note124

Ф. Кук, видимо, описывает особенности дрейфующих ледяных островов, о существовании которых стало известно на рубеже 40 —50-х годов.



Note125

Характеризуя тип облачности, Ф. Кук нередко пользуется латинской терминологией: стратусы (SO — слоистые, альто-кумулюсы (AlCu) — высококучевые, циррусы (СО — перистые. Облачность он приводит в баллах.



Note126

Действительно, по сравнению с положением на 30 марта к 8 апреля 1908 г. смещение по долготе достигло 1 34 , или 35 км к востоку. Видимо, Ф. Кук считал, что восточный дрейф сопровождает его на всем пути к полюсу. Однако особенности дрейфа льда по маршруту Ф. Кука таковы, что в указанных координатах (в отличие от начального этапа полюсного маршрута) по мере приближения отряда Ф. Кука к северной ветви описанной выше циркуляции льда направление дрейфа действительно могло измениться на восточное. Поскольку характер льда не вызывает у Ф. Кука особых нареканий, он, видимо, еще не вступил в полосу активного дрейфа. К оценкам дрейфа по наблюдениям Ф. Кука надо относиться осторожно, так как не известна погрешность при определении координат. Однако важно, что это обстоятельство не противоречит природным явлениям высокоширотной Арктики.



Note127

Важная деталь, подмеченная Ф. Куком, характеризует условия в центральной части Арктики, где наблюдается сравнительно малоподвижная циркуляция льдов. Чтобы придумать подобное, Ф. Кук должен был бы обладать знаниями арктической океанографии, выявленными к середине XX в.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх