31 Из Гренландии в Копенгаген

Предсказание будущей полемики. Банкет в Эггедес-минде. На борту «Ханса Эге-де». Телеграмма из Леруика. Овация в Копенгагене. Смущение среди всеобщего ликования. Первые послания Пири. На «Оскаре-П» в Нью-Йорк

ВЭггедесминде был устроен первый банкет в мою честь. За столом собралось около двадцати гостей. Выступил писатель Кнуд Расмуссен. В своей взволнованной речи на датском языке, пересыпанной английскими и немецкими словами, он предвещал разногласия после возвращения Пири. Тогда эти слова не произвели особого впечатления на собравшихся, но мне пришлось вспомнить их позднее.

Меня до глубины души тронуло то всеобщее внимание, которое оказывали мне в каждом датском поселении, когда мы продвигались на юг вдоль побережья Гренландии, и мне хотелось бы выразить свою признательность за это.

В Эггедесминде инспектор Догаард Йенсен попытался добыть для моего проезда какую-нибудь не занятую промыслом тюленей шхуну. На такой шхуне я надеялся добраться до Лабрадора, а оттуда до Нью-Йорка. Однако такой маршрут был чреват таможенной волокитой, и я решил, что лучше использую время, если отправлюсь в Копенгаген на борту «Ханса Эгеде».


Хотя на судне не было свободных мест, инспектор Догаард Иенсен с присущей всем датчанам любезностью, которую они проявляли ко мне, обеспечил меня комфортабельной каютой.

На борту находились люди научного мира и датские корреспонденты. История моего полярного приключения распространялась по побережью Гренландии. Поскольку теперь любой мог послать какое-либо неверное сообщение обо мне, инспектор Иенсен предложил мне самому отчитаться телеграммой перед всем миром. Волнение корреспондентов, находившихся на борту, навело меня на мысль о том, что моя история может представлять значительную финансовую ценность. Я действительно нуждался в средствах. У меня было всего 40 или 50 долларов, а мне были необходимы одежда и деньги на проезд из Копенгагена в Нью-Йорк.

Советы и помощь инспектора Догаарда Иенсена оказались весьма кстати. В обратном рейсе «Ханг Эгеде» не заходил ни в Исландию, ни на Фарерские острова, как это обычно делают датские пароходы, так как все пассажирские места были заняты и для заходов не было никакой коммерческой необходимости. Поэтому капитан решил зайти в Леруик на Шетландских островах для того, чтобы я смог отправить свою телеграмму.

Я подготовил текст примерно в 2 тысячи слов и сошел на берег в Леруике. Никому, кроме меня и представителя капитана, не разрешили это. Мы потребовали у телеграфиста соблюдения профессиональной тайны и отправили несколько официальных и частных телеграмм — одну из них Джеймсу Гордону Беннетту[181] с кратким отчетом о моем достижении. Поскольку телеграфист отказался нести ответственность за точность передачи сообщения для прессы, мы оставили текст сообщения у датского консула. Мистеру Беннетту я телеграфировал следующее: «Сообщение оставлено у датского консула. 2000 слов. Предполагаемая стоимость сообщения 3000 долларов. Случае желания можете обратиться за получением».

Небольшая шлюпка подгребла к борту «Ханса Эгеде», и судно взяло курс на Копенгаген. Прошло два дня. Мы беседовали о моем путешествии как о совершенно обыкновенном деле. Я запланировал несколько деловых встреч в Копенгагене.

Мористее Скагена, северной оконечности Дании, к нам подошел датский военный корабль. На нем было доставлено поздравительное сообщение государственного министра. Это очень удивило меня.

Тем временем к борту с пыхтением подошел моторный катер с полудюжиной страдавших морской болезнью газетчиков, которые перепрыгнули к нам на борт. Они выглядели словно вымокшие коты. Им было дозволено подняться на борт под тем предлогом, что у них было сообщение американского посланника мистера Эгана. Я пригласил их в свою каюту и спросил: публиковалась ли моя телеграмма в «Нью-Йорк геральд»? Корреспондент «Политикен» извлек экземпляр датской газеты, в которой я увидел статью обо мне. Я беседовал с корреспондентами минут пять, и главным моим впечатлением было то, что они сами не знали, чего хотели от меня. Кто-то пошутил, что Флит-стрит[182] переместилась в Копенгаген. Признаюсь, эта шутка показалась мне в то время не слишком удачной.

Мне сказали, что в Копенгагене меня ожидают приемы и банкеты. Это озадачило меня, а когда я вспомнил о своей одежде, то пришел в ужас. На мне был грязный, засаленный костюм, кепи и только один комплект чистого белья. По совету инспектора с меня сняли мерку и телеграфировали его портному в Копенгаген, чтобы тот приготовил для меня кое-что из одежды. У Элсинора стали прибывать радиограммы, и я превратился в беспомощный листочек, закруженный вихрем. Я позволил другим людям планировать все мои дела, думать за меня. Я больше ни во что не вмешивался и ни во что не вникал. Мне доставила огромное удовольствие телеграмма мистера Беннетта, в которой тот сообщил, что ему никогда не доставляло такого удовольствия заплатить за что-либо 3 тысячи долларов. Это было большим облегчением для меня, потому что мои счета в отеле Эггедесминде и на «Хансе Эге-де» остались неоплаченными.

У Элсинора на борт поднялась целая толпа, многие пожимали мне руки. Отвечая на приветствия, я говорил нечто нечленораздельное. Теперь судно атаковали репортеры, которые не страдали морской болезнью, и каждый из них настаивал на особом интервью. Собственно говоря, для чего все эти интервью? Вся эта возня казалась мне совершеннейшей нелепостью.

Телеграммы и письма громоздились в моей каюте горой. С присущей мне привычкой методично прочитывать и отвечать на все сообщения, я принялся за дело, которое оказалось безнадежным. Я зашел в тупик, меня охватило ощущение того, что я не знаю, где нахожусь и что мне делать. У меня не было ни минуты для того, чтобы поразмыслить; и прежде чем я сумел хоть приблизительно оценить ситуацию, мы прибыли в Копенгаген.

Словно гром с ясного неба, взорвались овации. Я был совершенно сбит с толку и не находил объяснения происходящему. Даже попав на Северный полюс, я так не волновался. Я не мог понять, что все это означало, что выдающегося я совершил. В течение многих суток я не мог понять причину этого вселенского волнения.

Когда мы приближались к причалам города, я издали увидел развевающиеся флаги. Словно атакуя нас, навстречу бросились целые флотилии бесчисленных суденышек, похожих на водяных жуков. Буксиры, моторные и гребные лодки, парусные суденышки вскоре окружили нас и пошли следом. Флаги всех национальностей развевались на специально убранном судне. Люди что-то кричали, казалось, на всех языках мира. Волны приветствий одна за другой катились над водой. Гудели рожки, слышалась музыка, стреляли ружья, бухали пушки. Балансируя на неустойчивых палубах, засунув свои головы в черные капюшоны, повсюду суетились вездесущие операторы кинематографа. Все это проходило мимо меня, словно в кино, а я стоял на палубе совершенно ошеломленный.

Под шум приветственных криков «Ханс Эгеде» отдал якорь. Принц Христиан, кронпринц, принц Вальдемар, брат короля Фредерика, посланник США Эган и многие другие высокопоставленные лица приветствовали меня. Особое впечатление на меня произвело именно то обстоятельство, что все они были прекрасно одеты. Я мысленно сравнивал их великолепно скроенные одеяния с моим грязным, потным, протертым на коленях костюмом. Сдернув с головы свое засаленное кепи и ответив на рукопожатие принца Христиана и принца Вальдемара (высоких, представительных мужчин), я совсем оробел и совершенно забыл о Северном полюсе — так мне было неловко.

Сойти на берег оказалось совершенно невозможно. На причале, к которому мы пришвартовались, скопились толпы людей — настоящее вавилонское столпотворение. Казалось, вот-вот люди начнут падать в воду. Стоял такой шум, что я не мог расслышать ни единого членораздельного слова. Тут меня подхватили и перенесли на берег. Кронпринц шел впереди, английский журналист Уильям Т. Стид — сзади. Я чуть было не упал, пытаясь стать на ноги. Со всех сторон вокруг меня смыкалась толпа. Я, словно пловец, боролся за жизнь в волнах и, теряя силы, позволял нести себя вперед. Мне удавалось пройти по земле пару шагов, а затем шагов пять меня несло по воздуху. Кто-то вырвал у меня кепи, другой оторвал запонку, какие-то люди отрывали пуговицы. Взамен на меня сыпались цветы. Иногда Стиду приходилось поддерживать меня. Я совсем ослабел и чуть было не задохнулся. С обеих сторон у меня перед глазами мелькали, как пятна, человеческие лица. Я был словно в бреду. Я перестал что-либо соображать, потому что это стало невозможно.

Наконец мы достигли здания Метеорологической службы. Меня протолкнули в железные ворота, и было слышно, как они захлопнулись у меня за спиной. Я остановился, чтобы передохнуть. Кто-то что-то сказал о какой-то речи. «Боже мой!» — пробормотал я. Подумать о чем-либо было для меня так же невозможно, как и взмыть в воздух. Меня вытолкнули на балкон. Помню, как я открывал рот, но не помню ни слова из того, что говорил. Затем раздался оглушительный шум. Думаю, это были аплодисменты. Стремительный поток человеческих лиц, словно внезапно вынырнувший из глубины черной арктической ночи, ошеломил меня. Одновременно я испытывал и другое ощущение — ощущение иностранца, попавшего в неизвестную ему страну. Я очутился в городе, где меня так горячо чествовали и где у меня не было ни одного знакомого. Это ощущение странным образом поразило меня.

Меня «изъяли» через черный ход, чтобы поместить в автомобиль. Ныне покойный капитан 2-го ранга Ховгард, участник экспедиции Норденшельда, принял командование, и меня доставили в отель «Феникс». Кроме того, для меня были зарезервированы номера в «Бристоле» и «Англетере». Меня ни о чем не спрашивали, и я был рад этому.

Меня проводили в номер, и у меня оказалось несколько мгновений на то, чтобы хоть немного подумать. Насколько помню, я только и говорил самому себе: «Что за чертовщина?» Я был сбит с толку. Появился парикмахер, я подвергся стрижке. Тем временем вошла маникюрша и взялась за мои руки. В течение всех тех умопомрачительных дней, которые последовали дальше, образ этой маникюрши преследовал меня словно навязчивая идея. Я не заплатил ей, не предложил чаевых, и воспоминание об этой девушке вызывало во мне ощущение смущения. «Я дурно обошелся с ней», — снова и снова повторял я самому себе. Это говорит о том, насколько я был переутомлен.

К спальне примыкала просторная, комфортабельно обставленная приемная, утопавшая в цветах. Еще дальше была комната, где я обнаружил множество костюмов чуть большего или меньшего размера по сравнению с тем, который был радирован с парохода. Вошел мистер Ральф Л. Шейнвальд — мой старый друг и товарищ по первой экспедиции на вершину Мак-Кинли. Он помог отобрать необходимые вещи. Я поспешно облачился в один из предложенных костюмов, совершенно механически при этом надев чистое белье. Скорее всего его напялили на меня мои помощники.

Теперь меня повезли в американскую миссию, где я позавтракал с посланником Эганом. С одинаковым успехом я мог бы съесть и опилки — таким было мое впечатление от пищи. В течение целого часа меня забрасывали всевозможными вопросами. Довольно странное состояние — у человека работают все мышцы, его губы сами собой формируют слова, в то время как мозг словно отключен. Я имел не большее представление о собственных ответах, чем человек с Луны.

В моем мозгу словно на киноленте, пущенной рапидом, мелькали сцены, в которых действующим лицом был я сам. Я запомнил, как вернулся в отель и прочитал затем сотни телеграмм. Читая поздравительные послания, я походил на человека, который, посмотрев на свои часы, положил их обратно в карман, так и не запомнив, который час. Фантастические суммы от издателей, приглашения в лекционные турне и прочие заманчивые предложения, приняв которые я мог сделаться звездой, подобной «звезде» мюзик-холла, не доходили до моего сознания.

Мое желание отблагодарить датчан за гостеприимство возвращением в Америку на борту датского парохода помешало мне рассмотреть некоторые из этих предложений. Если я планировал водить людей всего мира за нос ради изыскания денег, можно ли поверить в то, что я отклонил предложенные мне гигантские суммы ради проявления простой вежливости.

После завтрака с мистером Эганом я какое-то время поспешно просматривал кипы корреспонденции. Денежные предложения и важные сообщения были в силу необходимости отложены в сторону. Мне оказали честь приглашением на прием к королю и около 5 часов доставили в королевский дворец.

Мои мозговые клетки все еще сохраняют в памяти внешность самого короля, как он, находясь в окружении королевы и троих дочерей, принцесс Ингеборг, Тиры и Дагмары, встал и по-отцовски сердечно пожал мне руку. В море человеческих лиц и смотрящих на меня глаз, в котором я словно пловец боролся за свою жизнь, я неожиданно ощутил себя в безопасности. Думаю, что мы говорили о чем-то важном.

Я вернулся в отель. До моего сознания довели, что корреспонденты, представляющие крупнейшие дневные газеты и журналы всего мира, ожидают меня. Не смогу ли я принять их? Я спустился вниз по лестнице, и в течение часа меня забрасывали вопросами. Они звучали словно выстрелы, на многих языках, и лишь время от времени знакомые английские слова проникали в мой мозг, потрясая его.

Потом мне сказали, что я держался спокойно и хорошо владел собой. Действительно ли я прошел через пространство Земли площадью 30 тысяч квадратных миль? Достаточно ли умело я определял свое местоположение? Возможно ли, что я мог придумать обсервации? Если бы я целиком и полностью владел собой, я полагаю, что своевременно обратил бы внимание на эти сигналы сомнения. Не удивительно, что я был ошарашен всем происходящим до такой степени, что сознание, способное своей секретной службой улавливать все нюансы поставленных вопросов, на чем-то не фиксировало моего внимания. Когда я читал собственные ответы на эти вопросы, то удивлялся ясности одних и прозрачности других ответов, и только мое смущение ответственно, если меня правильно цитировали, за абсурдность иных ответов. У меня сохранились смутные воспоминания о банкете в Сити-холл, который состоялся в тот же вечер. Я говорил без всякой определенной цели. Были речи, тосты, мои ответы. Насколько помнится, главной темой был Северный полюс, однако я чувствовал себя настолько смущенным всем происходящим, что никогда еще не был в своих мыслях так далек от него. Если я и вспоминал о полюсе время от времени, то не мог не думать при этом, что мне следует поскорее убраться с банкета, но так, чтобы не оскорбить собравшихся. Атмосфера возбуждения изо дня в день угнетала и сокрушала меня.

Все мое время было посвящено консультациям, приемам, ленчам и обедам, в промежутках между которыми были лишь лихорадочные попытки ответить на накапливающиеся с невероятной скоростью телеграммы. Мой старый друг, господин Е. Г. Викофф, взял на себя некоторые связанные с этим заботы. Я не знал покоя ни днем, ни ночью и даже во сне. Я спал не более пяти часов в сутки, если только эти часы можно назвать сном.

Передышкой от этой суматохи стал вечер, проведенный мной в летнем дворце короля Фредерика, где я обедал с королевской семьей в присутствии многих почетных гостей. Все были так добры ко мне, обстановка была настолько непринужденной, что я чувствовал себя уверенно.

Помню, как после обеда члены королевской семьи окружили меня у фортепьяно и засыпали вопросами. Впервые я почувствовал себя непринужденно. Я рассказывал им о диких животных и волнующей охоте на Севере. В остальном мы говорили о самых обыденных вещах и редко упоминали о Северном полюсе.

Вернувшись в отель после полуночи, я беседовал с ныне покойным капитаном Ховгардом и профессором Олафсеном — секретарем Географического общества.

Я отчетливо помню тот день, когда ректор университета, профессор Тори, и профессор Элис Стремгрен сообщил мне, что университет желает вручить мне почетную награду. Профессор Стремгрен расспрашивал меня о методах обсерваций, и я подробно рассказал ему об этом. Он верил моим заявлениям. Мне вовсе не приходило в голову беспокоиться об абсолютных и детальных доказательствах. Я был уверен в собственной правоте. Я знал, что был так же точен и аккуратен в своих научных наблюдениях, как и всякий другой исследователь.

Первый публичный отчет о своем достижении я изложил вечером 7 сентября Географическому обществу в присутствии короля и королевы, членов королевской семьи и выдающихся граждан города Копенгагена. Предварительно я подготовил и частично записал текст своего доклада. В остальном я говорил экспромтом. Я ограничил свое выступление кратким отчетом, полагая, что значительная часть аудитории могла не понимать по-английски. Все слушали очень внимательно, и это доверие, казалось, служило доказательством того, что факты, приводимые мной, принимались всерьез.

Не подозревая, что мне собираются вручить медаль, я после выступления спустился со сцены. Тут я столкнулся с кронпринцем, который поднимался мне навстречу. Он обратился ко мне, но я не понял его, спустился в зал и встал перед сценой. Принц смутился оттого, что я не понял его, однако развернул бумагу и начал зачитывать приветственную речь. Сбитый с толку, я слушал, стоя внизу. Не помню, поднялся ли я снова на сцену и ответил принцу, или принял медаль там же, где стоял.

Несколько дней я занимался тем, что отвечал на письма и телеграммы, посещал обязательные общественные мероприятия. Целый день, помню, надписывал автографы для членов королевской семьи. Наконец я увидел, что мои дела достаточно прояснились. Я мог съездить в Брюссель, успеть вернуться в Копенгаген и пораньше отправиться домой.

Итак, я представил доклад Географическому обществу, удовлетворил аппетиты репортеров — они забросали меня должным образом вопросами и набили материалами свои портфели — и теперь, уставший до смерти, страдая от бессонницы, с удовольствием взирал на перспективу отъезда. По этой причине я не принял приглашение на банкет, который газета «Политикен» устраивала иностранным корреспондентам в ресторане «Тиволи».

Однако устроители настаивали, чтобы я приехал хотя бы минут на пять, и обещали не мучить меня интервью. Пришлось все же поехать. Я устало слушал речи, которые произносились на разных языках, и не испытывал никакого волнения при звуках аплодисментов. В то время как представитель «Матэн» говорил что-то по-французски, кто-то тихо подошел ко мне и положил телеграмму рядом с моей тарелкой. Я увидел, что со всех сторон в зале появились служители с телеграммами в руках, которые они клали рядом с тарелками различных репортеров. Человек из «Матэн» смолк, все стали читать телеграммы. Мертвая тишина воцарилась в зале. Можно было слышать дыхание людей. Это было первое послание Пири, которое гласило: «Звездно-полосатый флаг пригвожден к полюсу!»

Я сразу же поверил тому, что было написано в телеграмме. «Наконёц-то он добрался туда», — подумал я. Справа и слева от меня люди обсуждали новость. Кто-то заявил, что это мистификация. Я узнал фразеологию Пири. Я понимал, что телеграфисты вдоль побережья Лабрадора слишком хорошо знали Пири и устроить подобную шутку было невозможно. Я сказал об этом собравшимся. Речи продолжались, никто не упоминал послания Пири, однако сам воздух, казалось, был наэлектризован.

Насколько я способен анализировать свои чувства, могу сказать, что не испытывал ни ревности, ни сожаления. Я размышлял о многолетних усилиях Пири и был рад его успеху. Да, я не испытывал никакой ревности. Я думал, что, невзирая на всю тщетность самого факта покорения полюса, путешествие Пири должно иметь огромное научное значение. Весьма вероятно, что он открыл новые земли и положил на карту новые ледовые моря. «Славы хватит на двоих», — сказал я репортерам.

В отеле меня ожидали кипы телеграмм от различных газет. Я отобрал восемь самых представительных газет и дипломатично ответил на их вопросы по поводу того, что я думаю обо всем случившемся. Мне совсем не приходило в голову, что Пири может оспаривать мое заявление. Мне казалось и все еще кажется, что само по себе покорение полюса не столь важное событие, по поводу которого стоит поднимать много шума. Очевидно, в это трудно поверить тем, кто придает слишком большое значение такому достижению. Я не разделял эту точку зрения никогда.

На следующий день, когда я сидел за столом во время прощального обеда в Географическом обществе, мне показали второе послание Пири, в котором говорилось, что мои эскимосы заявили о том, что я не уходил далеко за пределы видимости земли. Собравшиеся приняли это с возмущением. Многие советовали послать резкий ответ. Я не сделал этого, потому что не желал ничего подобного.

Послания Пири заставили меня изменить мои планы. Прежде я принял приглашение посетить Брюссель, однако теперь, когда я подвергся нападкам Пири, я решил немедленно возвратиться домой и там лично ответить на обвинения. Я зарезервировал проезд на пароходе «Оскар И», который отплывал из Копенгагена в Нью-Йорк.

Приложения

Примечания:



Note1

Пири Р. По большому льду к северу. Спб., 1906, с. 405–406.



Note18

Маллори Ж. Загадочный Туле. М., 1973, с. 117



Note181

Издатель «Нью-Йорк геральд», ранее субсидировавший экспедиции Г. Стэнли в Африку (1871) и Де-Лонга в Арктику (1879–1881).



Note182

Флит-стрит — улица в Лондоне, на которой размещались редакции ведущих английских газет.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх