3 Что подстегивало претендентов на покорение полюса

На тернистом пути мучеников Севера. Встреча с жителями Крайнего Севера. Жизнь в каменном веке. Совместная охота. Спартанское мужество эскимоски Мане.


Последнее время я много размышлял о том, в чем же заключается очарование ослепительно белого, сурового Севера. Я не видел края более странного — восхитительного и печального одновременно. Когда мы шли по заливу Мелвилл, я чувствовал, как Север завлекает меня в свои магические объятия. Часами простаивал я на палубе в одиночестве, и солнце, этот чудовищный, вечный источник света, ослепительно сияло на горизонте, словно поджигая волны, озаряя своими лучами некое невидимое божество Севера с заледенелым сердцем. Краски и позолота словно обволакивали мой разум, и мне казалось, что я плыву по морю расплавленного солнечного света.

Часами меня снедало единственное желание — оно переполняло, пьянило меня — желание идти вперед и только вперед, туда, где не ступала нога человека. Возможно, только благодаря этому желанию человеческому существу присуще стремление превзойти других, доказать, что оно обладает физическими и умственными способностями, не имеющими себе равных, возможно, именно это желание заставляло людей отваживаться на самое трудное в мире предприятие, подвергать себя самым тяжким испытаниям. Этого не объяснить словами.

Во время моего бдения на палубе я часто думал о своих предшественниках, о тех героях, которые, сменяя друг друга на протяжении трех столетий, терпели холод и голод, пренебрегали комфортом цивилизованного мира, оставляли родных и близких, жертвовали собой ради достижения какой-то таинственной, бесплодной цели. Я с волнением перечитывал рассказы тех, кто вернулся, — рассказы, которые жгли мою душу огнем, пробуждая во мне прямо-таки сумасшедшее честолюбие. Я думал о неустанных усилиях этих благородных людей, об их разбивающих сердца неудачах, и неукротимая, стремительная волна решимости, присущая моим предшественникам, вздымалась в моей груди: я должен победить силы природы, преодолеть ледяные просторы — подобно Икару, покорившему небо, я обязан достичь той сверкающей серебром пустыни, которую люди назвали Северным полюсом.

Покуда мы резали форштевнем колышущиеся воды, я словно ощущал таинственное присутствие тех, кто остался здесь навсегда и умер страшной смертью, тех, чья плоть смерзлась в порывах леденящего ветра, иссохла от голода, тех, кто, возможно, лишь продлил агонию, питаясь плотью своих уже обреченных товарищей.[62] Я думал и о тех, кого не стало в мгновение ока, о тех, кого внезапно поглотила пасть вечно голодного до человеческих жертв ледяного моря. Кто-то сказал, что души бессмертны благодаря энергии великих страстей, таких, как любовь или честолюбие, которая копится в течение всей человеческой жизни. В те пьянящие, проведенные на палубе часы мне показалось, что я ощутил в себе неукротимые, неисполнившиеся желания павших, их душ, которые некогда трепетали в груди и сейчас домогаются уже невозможного, чего не сумели достичь при жизни. Я словно горел в том же огне честолюбия, который пожрал тех людей; биение моего сердца, полного любви к тем людям, будто усиливалось биением их уже мертвых сердец. Я чувствовал, как во мне (я не осмеливался доверить эти мысли даже Брэдли) неумолимо растет решимость, невзирая на все преграды, попытаться покорить полюс!

С этого времени до той самой минуты, когда я повернулся спиной к той бесплотной, отливающей серебром точке отчаяния на вершине мира, я чувствовал опьянение, неосязаемый соблазн, который воодушевлял меня, наполняя радостью, отзывавшейся в моем сердце ритмичной мелодией. Сейчас я с удивлением вспоминаю тогдашнее патетическое состояние моей души. Несмотря на все пережитое, я не жалею о волнующих часах, наполненных вечным сиянием полуночного солнца.

Мы достигли северного берега залива Мелвилл утром, и в дымке перед нами предстали крутые утесы мыса Йорк. Сильные южные ветры прибили к побережью большие ледяные поля, крупная зыбь разбивалась о колышущуюся кромку льдов, и пробиваться к берегу было опасно. Нам очень хотелось повидаться с жителя-

ми мыса Йорк, однако ледовая обстановка вынудила следовать дальше, и мы проложили курс к поселению Норт-Стар-Бей. К полудню дымка растаяла, и мы увидели вздымавшиеся из воды крутые утесы теплого малинового оттенка. Берег здесь достигает двух тысяч футов высоты. По-видимому, это остаток древнего плато, которое простирается на значительное расстояние к северу. Повсюду были небольшие ледники, которые в своем стремлении к морю сгладили утесы. В воздухе было бессчетное количество чаек, кайр, гагарок и гаг. Наши взгляды скользили по гряде высоких малиновых утесов, а затем нам открылась высокая коническая скала — ориентир, хорошо известный всем штурманам. Далее мы увидели длинную стену ледника Петовик, а за ним — простирающиеся далеко на восток искрящиеся белые просторы материкового льда, который, словно одеялом, покрывает внутренние районы Гренландии.

Небольшие, разбросанные далеко друг от друга поселения эскимосов жмутся к ледяным стенам залива Мелвилл; они были к югу от нас; массивные утесы ледника Гумбольдта — к северу; морская ширь — к западу; безжизненные внутренние районы Гренландии — к востоку.

Что же препятствует эскимосам селиться в этих местах? Здесь словно царит само изобилие, как в море, так и в воздухе и на суше. Повсюду встречаются голубые и белые песцы, есть тюлени, моржи, нарвалы, белухи, царь ледяных просторов — полярный медведь. Основная причина малочисленности здешнего населения заключается в очень тяжелых условиях существования. Здесь дорожат детьми, и женщины, замужние или нет, у которых есть хотя бы один ребенок, ценятся выше, чем бездетные.

Береговая линия в этих местах необычайно сильно изрезана. С севера на юг по прямой она простирается миль на двести, не более, а ее полная протяженность с учетом береговой ливни в проливе Вольстенхольм, заливе Инглфилд, в других бухтах, проливах и фьордах составляет четыре тысячи миль.

Мы осторожно огибали мыс Атолл. На поверхности воды лежал густой туман, почти напрочь скрывавший бесчисленные скалы и айсберги, что сильно затрудняло выбор курса. Обогнув мыс Атолл, мы вошли в Вольстенхольм-фьорд и взяли курс на поселение эскимосов в Норт-Стар-Бей.

Норт-Стар-Бей словно находился под охраной мыса, который довольно выразительно называется Столовой горой — Уманак. Когда мы подошли к этому мысу, эскимосы вышли навстречу на каяках. Я был лично знаком со многими из них, поэтому мне доставило большое удовольствие снова увидеть их лица. На борт судна поднялся и приплывший в одной из лодок Кнуд Расмуссен,[63] датский писатель, который жил среди эскимосов, по-видимому, для того, чтобы набраться местного колорита.

Поскольку возникла необходимость кое-что подремонтировать на шхуне, нам пришлось прибегнуть к примитивному способу докования судна, и мы вытащили его на берег. Это было сделано с наступлением полной воды. У нас погнулась лопасть винта — это было основное повреждение, — и мы выправили ее. Мы осмотрели все судно и устранили также неисправность двигателя.

Тем временем наш вельбот не стоял без дела, и наши усилия увенчались успехом — мы пополнили запасы богатой добычей — гагами и прочей дичью. Поздно вечером мы нанесли визит в Умануи. Это поселение едва ли можно назвать деревней, так как там стоят семь самых обыкновенных палаток из тюленьих шкур, живописно раскинувшихся на прибрежных скалах. Около них, дрожа от полуночного холода, собрались все мужчины, женщины и дети.

Здешние эскимосы — странные образчики человечества. Средний рост мужчины — примерно пять футов[64] и два дюйма, женьщины — четыре фута десять дюймов. У всех широкие, скуластые лица, неуклюжие туловища, кривые ноги, короткие и толстые руки. Кожа слегка отливает бронзой. Как у мужчин, так и у женщин угольного цвета волосы, карие глаза и короткие носы.

У каждой палатки стояла сияющая хозяйка, готовая как подобает встретить гостей, и мы ни одну из них не обошли коротким визитом. Темы разговоров были, естественно, ограниченны, как в таких случаях бывает и в цивилизованном мире. Мы справлялись друг у друга о здоровье, обменивались новостями, вспоминали умерших, говорили о родившихся детях, о заключенных браках. Затем — об удачной охоте, от которой зависело процветание или нужда. Если бы мы оказались в обществе цивилизованных людей, скорее всего завязался бы разговор о политике — здесь таких тем не касаются: эскимосам нет до этого дела и здесь не читают газет.

Самой важной новостью было то, что известный всем Миа освободился от лишних жен, чтобы добыть средства для покупки собак. Мне доверительно сообщили, что в настоящее время кроме него в поселке остался только один многоженец, у которого две жены.

Казалось бы, здесь могло процветать большое население, потому что в среднем трое пухлых смышленых ребятишек приходятся на каждую семью (младший, как правило, живописно выглядывает из кармана на спине матери). Однако условия существования в этом районе таковы, что несчастные случаи и высокая смертность снижают плотность населения.

В каждой палатке имеется приподнятая вроде платформы площадка, на которой все спят. На краю этого возвышения сидят, а по обе стороны от него располагаются каменные светильники, в которых сжигают ворвань, используя мох вместо фитиля. Над спальным местом устроено нечто вроде вешалки для просушки одежды, там также торчат несколько колышков — вот и вся мебель. Меховые одежды придают эскимосам свирепый вид, не вяжущийся с их добродушными физиономиями и сговорчивым нравом.

Пока мы наносили визиты, на борту яхты шла азартная меновая торговля. Там скопились груды мехов и моржовых бивней, которые предназначались в обмен на ружья, ножи и иголки. Все моряки, начиная с мальчишки-уборщика и кончая капитаном, внезапно разбогатели, сделавшись обладателями ценных песцовых шкур и бивней нарвала.

Эскимосы, получившие свою долю в этой игре, были тоже возбуждены. За великолепного песца, от которого эскимосу меньше пользы, чем от собачьей шкуры, он получал карманный нож, который прослужит ему полжизни! Какая-то женщина выменяла свои меховые штаны, стоившие не менее ста долларов, на красный носовой платок, которым она может повязать голову или украшать свое иглу еще долгие годы. Другая отдала свои рукавицы из медвежьей шкуры за несколько иголок и была чрезвычайно довольна такой сделкой. Толстый юноша радостно показывал всем две блестящие оловянные чашки — одну он приобрел для себя, другую — для своей будущей невесты. Он был в высшей степени счастлив оттого, что приобрел девятицентовую оловянную поделку всего за один бивень нарвала стоимостью девяносто долларов!

С наступлением полуночного прилива мы поставили шхуну на ровный киль в ее импровизированном доке на берегу. Затем с помощью вельбота и двух лодок-дори отбуксировали судно в бухту и там поставили его на якорь.

Первая встреча с моржами состоялась в Вольстенхольм-фьорде. Стояли великолепные, светлые дни, какие бывают в середине августа. Окрестности выглядели очаровательно. Шхуна стояла на якоре в Норт-Стар-Бей. Бухта казалась сверкающим озером, по водной глади его стрелами летали кожаные каяки туземцев, гоняющихся за тюленями и гагами. На низких травянистых берегах вокруг палаток из тюленьих шкур толпились женщины и дети, одетые в меха. Они спорили с собаками за обладание более удобным местом, чтобы наблюдать за странными деяниями белых людей.

Мыс был отмечен приметным ориентиром — огромной скалой с плоской словно стол вершиной, вздымавшейся к небу на высоту примерно шестисот футов. Вокруг этого гиганта со страшным го моном носились чайки, кайры и вороны. Эту скалу эскимосы с присущим им умением давать меткие названия окрестили Уманак, а свою деревушку — Умануи.

Вольсгенхольм-фьорд — обширное замкнутое водное пространство, уходящее в глубь побережья узкими рукавами — ущельями, забитыми сползающим в море материковым льдом, от которого

постоянно откалываются айсберги. В искрящейся воле отражались окрестные берега; эти отражения переливались всевозможными синими и бурыми красками, контрастируя с черными и белыми тонами земли. На западе, на фоне неба, вырисовывались, словно сработанные резцом, стены Акпони и другие острова, еще дальше стелилась серая, как сталь, дымка, которая окутывала море — эту дорогу, ведущую к полюсу.

Целые флотилии айсбергов крейсировали в разных направлениях, волоча за собой словно хвосты кильватерные струи, сверкающие подобно голубому хрусталю.

Еще дальше, милях в десяти от нашего наблюдательного пункта, в море противоборствовали течения. Небольшие льдины медленно кружились там, как в водовороте. На них расположились стада моржей. Нам не было видно самих зверей, но их резкие голоса, звенящие в холодном воздухе, как радиотелеграфные сообщения, словно призывали нас к действию. Мистер Брэдли не выдержал, и началась подготовка к сражению.

Мы располагали моторной лодкой (самое важное оружие в охоте на моржей), специально построенной для этой цели. Ее выкрашенный в белое, чтобы имитировать льдину, складной тент в собранном виде напоминает спину кита. Под таким истинно арктическим камуфляжем мы надеялись поохотиться на моржей.

Взяв на буксир окрашенные белой краской две лодки-дори, мы посадили туда двух приглашенных на охоту эскимосов-гарпунеров. Эскимосы в каяках вскоре изумились, увидев, что их скорость не шла ни в какое сравнение с нашей. Впервые в жизни они потерпели поражение в родной стихии. Столетиями эскимосы верили в то, что каяк — самое быстроходное судно в мире. Конечно, их обгоняли большие суда белых людей, но у тех, по представлениям эскимосов, были неземные крылья, и поэтому они в расчет не принимались. Однако обычный вельбот с двигателем внутреннего сгорания заставил эскимосов вытаращить от удивления глаза, как это делают любопытствующие тюлени. Все просились на борт нашего суденышка, чтобы посмотреть, как мы заставляем его двигаться: они считали, что мы кормим его ружейными патронами.

Около часа мы мчались вперед, пока не заметили большой ледяной блин, усеянный черными бугорками. «Авек! Авек!» — закричали эскимосы. Такие же крики неслись над маслянистыми водами и с других лодок. Моржи расположились примерно в трех милях к юго-западу; малым ходом мы прошли еще две мили. Тем временем мистер Брэдли готовил суденышко к охоте. Руководство тактическими действиями было передано Миа. Помощник капитана сидел на руле. Я дергал за рычаги управления бензинового движка. Направление атаки было выбрано перпендикулярно к ветру; когда мы приблизились к «дичи», движок остановили.

Мы разглядывали стадо в бинокль, и наши сердца учащенно забились. Животные оказались огромными самцами с блестящими бивнями, которыми они разили друг друга в борьбе за место поудобнее. Одни из них нежились на солнце, лениво поворачивая головы то в одну, то в другую сторону, другие спали, время от времени тихо похрюкивая во сне. Пока их туши колыхались в сытой дремоте, их органы пищеварения, словно откладывая счет в банке, вырабатывали тот самый жир, которым им предстояло расплатиться с нами в этой азартной игре.

Осторожными гребками мы бесшумно продвигались вперед, а каяки подкрадывались к моржам, чтобы гарпуны вовремя вступили в дело. Эскимосская тактика охоты основана на тщательном изучении повадок моржей. Засыпая, зверь обязательно ложится носом к ветру. Он держит уши настороже и готов уловить любой шум с любого направления; глаза моржей во время краткого пробуждения немедленно осматривают горизонт. Однако поле зрения у моржа весьма ограниченно. Только слух и обоняние позволяют ему обнаружить опасность на большом расстоянии. Мы осторожно приближались, берясь за весла только тогда, когда все моржовые головы были опущены. Наконец мы подошли на триста ярдов[65] Изготовив свои смертоносные приспособления, эскимосы в каяках сблизились ярдов на пятьдесят. Настал самый ответственный момент. Совершенно неожиданно раздался какой-то неясный тревожный звук. Твари проснулись и в испуге попрыгали в воду: Повернув каяки, эскимосы поспешно отступили, ища спасения рядом с вельботом. Это стадо было уже не про нашу честь. Моржи как стрелы пронеслись под водой и осмелились всплыть только на безопасном расстоянии от нас.

Обшарив в бинокль окрестности, мы приметили в двух милях от нас еще одну группу животных. На этот раз Брэдли, словно сам Нимрод,[66] принял командование. Каяки и самих эскимосов мы подняли на борт. Тактику изменили. Вместо того чтобы подкрадываться к животным, мы решили взять их внезапным броском и больше не заботились ни о направлении ветра, ни о шуме. Мы дали полный газ и понеслись словно миноносец. Приблизившись к стаду, мы сбросили на воду каяки с эскимосами, и они, не получив от нас никаких инструкций, решили держаться поодаль.

Подобравшись к животным на 200 ярдов, мы сорвали брезентовый тент и начали мощную бомбардировку. Моржи не успели даже проснуться, внезапное нападение ошеломило их. Чуть дернувшись всем туловищем, они один за другим роняли тяжелые головы, так как были удобной мишенью для снайперов с вельбота, который курсировал на малом ходу вокруг ледяного блина. Спаслись немногие. На льдине остались бивни, мясо, шкуры в количестве, достаточном для того, чтобы надолго удовлетворить наши нужды. Дело оказалось совсем не трудным — все преимущества современных методов охоты проявились с блеском.

Умануи — одна из шести деревень, в которых этим летом проживало племя из 250 человек. Для того чтобы ближе познакомиться с этим интересным народом, продолжить меновую торговлю и хоть немного развлечься необычной охотой, мы решили посетить большую часть их поселений.

Утром мы выбрали якорь и с легким попутным ветром направились дальше на север. День был серый, но море оставалось спокойным. Скорость яхты не слишком воодушевляла, и мистер Брэдли предложил спустить вельбот, чтобы пострелять уток, погоняться за моржом, если представится случай, или за чем угодно, что только плескалось в волнах. Мы взяли с собой гарпунное ружье, так как надеялись, что рано или поздно покажется кит, однако оно так и не порадовало нас, оказавшись малоэффективным оружием. На вельботе мы умудрились обойти вокруг шхуны — настолько неторопливо ползла она по Вольстенхольм-фьорду.

Мы добыли огромное количество уток, пытались гоняться за тюленями, но те уходили от нас. Приблизившись к острову Сондерс, мы заметили вдали стадо моржей на дрейфующей льдине. Снова полный газ, и мы ринулись на ревущих животных. Нам удалось подстрелить двух моржей с великолепными бивнями, а две тонны мяса и жира были отданы нашим компаньонам-эскимосам.

Эти дни, занятые охотой, оказались настолько напряженными, что по вечерам мы были рады снова очутиться в своих уютных каютах и отдохнуть после сытного обеда из птичьих деликатесов.

Несколько эскимосов попросили разрешения сопровождать нас до какого-то дальнего стойбища. Среди них оказалась вдова с детьми, которым мы уступили большую постель с соломенным матрацем в межпалубном пространстве. Однако вдова отказалась пользоваться ею, заявив, что предпочитает ночевать под открытым небом. На палубе среди якорных пеней она устроила из тюленьих шкур нечто вроде берлоги.

Заливаясь слезами, она поведала нам историю своей жизни, историю, которая приоткрыла нам трагикомические стороны эскимосской жизни. Мы услышали ее рассказ в ответ на мой бесхитростный вопрос о житье-бытье, так как я знал ее уже несколько лет. Она закрыла лицо руками и некоторое время лишь быстро, бессвязно бормотала что-то, обращаясь к своим мальчуганам. Затем, в перерывах между рыданиями, поведала свою историю.

Мане — так звали женщину — была дочерью эскимоса с американского берега. Это была стройная, привлекательная красавица иностранка, если так можно сказать об эскимосской женщине, и ее руки рано стали добиваться горячие юноши племени. По правде говоря, эскимосов скорее привлечет в женщине умение работать.

чем красота. Сердце Мане не устояло перед ухаживаниями некого Иква, юноши гибкого и храброго, с мускулами и жилами эластичными, как резина, и крепкими, словно сталь, красивого, темнолицего, со сверкающим взглядом, однако с сердцем таким же безжалостным и жестоким, как ветер и море Севера. Мане вышла замуж за Иква, у них родились дети. Дети дороже всего на Севере, они ценятся намного выше собак, бивней и шкур, и их появление означало, что эгоист Иква достиг своей цели. Мане была красива, но непривычной для эскимосов красотой — она не была пухлой и к тому же не искусна в обращении с иголкой.

Иква встретил трудолюбивую Ата, хорошую швею, вовсе не красавицу, но зато пухлую и круглую. Он взял Ата в жены, а Мане, подведя к двери, приказал идти на все четыре стороны. Как бы ни были норой жестоки эскимосы, им присущи постоянство и нежность, которые проявляются странным, драматическим образом. Мане, безутешная, во храбрая, ушла. Так как в то время в стойбище было мало незамужних женщин, она вскоре обратила на себя внимание другого мужчины — эскимоса преклонных лет с ослабевшими мускулами, глаза которого уже не сверкали так, как у Иква, однако наделенного добрым сердцем. Мане родила ему двух ребятишек, тех самых, которые были с ней на палубе. К несчастью, дети унаследовали физические недостатки отца. Один, которому было восемь, оказался единственным во всей эскимосской земле глухонемым, а младший, трех лет, с узеньким бледным личиком и худенькими ручонками — слабеньким. Муж Мане не был удачливым охотником, потому что возраст и холода Севера истощили его. Однако они жили мирно и, хотя не преуспевали в жизни, любили друг друга. Наверное, Мане привязалась к своим крошкам и необычайно сильно полюбила их из-за их физических недостатков.

Перед наступлением длинной зимней ночи престарелый отец, стремясь обеспечить семью пищей и шкурами, рискнул отправиться на охоту в одиночку к подножию гор внутри страны. День за днем сгущался мрак, но Мане, не проронив ни слезинки, ожидала мужа. Тот так и не вернулся домой. Охотники принесли весть, что он погиб один-одинешенек в заледенелой глуши в результате несчастного случая из-за неисправности собственного ружья. Когда погибшего отыскали, лишь его замерзшее, с трагическим выражением лицо выделялось поверх снежного одеяла. Мане рыдала, надрывая себе сердце.

Она с тоской вглядывалась в лица своих ребятишек, так как знала, что, согласно жестокому, непреложному закону эскимосов, ее любимцы приговорены к смерти. В этой земле, где любая пища — дар божий, где появление беспомощного, зависимого от других человека — ощутимый удар по всему племени, люди живут по спартанским законам, которые предоставляют право на выживание только сильнейшим. Оба — ребенок с плохо развитыми органами чувств и другой, совсем еще малыш, привязанный к спине матери, — были обречены. Как ни добродушны от природы эскимосы, порой, подчиняясь своему древнему обычаю, который распоряжается правом на существование, они способны на жестокость. Борьба за жизнь со стихиями выработала в них это свойство. Опасаясь заразных болезней (возможно, эскимосы были знакомы с ними в прошлом), они словно инстинктивно разрушают иглу, где умер их соплеменник. Иногда ради того, чтобы сохранить иглу, они безжалостно выволакивают через низкое узкое входное отверстие умирающего на снег под холодное, отнимающее жизнь небо.

Вооружившись спартанским мужеством, Мане решила нарушить этот вековой обычай. Друзья были добры к Мане, однако теперь, когда она бросила вызов, ей не приходилось рассчитывать на чью-либо помощь. Как бы жестоко ни поступил с ней Иква, каким бы безнадежным ни казалось ей такое предприятие, Мане вспомнила о первом муже и решила идти к нему со своими несчастными детьми — детьми от другого отца, идти, чтобы просить Иква принять их как своих собственных, а ее взять вспомогательной женой, то есть служанкой, что означало попасть в унизительное положение, связанное с непосильным трудом. В этой решимости, оценить которую могут только те, кто знает, сколь бессердечны и неумолимы могут бить в подобных ситуациях эскимосы, Мане проявила свои удивительные качества: неукротимое мужество, настойчивость и почти нечеловеческое, присущее разве что ездовым собакам Севера упорство, именно такое упорство, которое позднее позволило двум моим спутникам — Этукишуку и Авела — вместе со мной достичь Северного полюса.

Я восхищался мужеством Мане и обещал помочь ей, хотя миссия по воссоединению этой пары казалась мне едва ли выполнимой. Мане отправилась к Иква не с пустыми руками, у нее было кое-какое имущество — несколько собак, связки шкур и шесты — ее домашняя мебель. Мы вскоре достигли стойбища, где нам предстояло проститься с Мане. Героическая женщина и двое ее ребятишек униженно направились к жилищу Иква. Тот охотился, и его жена, которая выжила Мане, — толстая, необщительная личность — вышла нам навстречу. Рыдая, Мане рассказала о своем бегстве и попросила приюта. Женщина слушала с бесстрастным лицом, затем, не произнеся ни слова, повернулась к несчастной спиной и вошла в дом. А нас за то, что мы волей-неволей сыграли в появлении Мане какую-то роль, она смерила выразительным холодным взглядом.

Тогда Мане обратилась к другим жителям стойбища. Те выслушали ее, и их простодушные лица озарились огоньком сострадания. Вскоре я увидел, как в ее честь приготовили горшок дымящегося вареного мяса. Это был настоящий праздник, в котором нас тоже пригласили участвовать, но мы под благовидным предлогом отказались. Несмотря на то что Мане нарушила закон племени, эти люди, одновременно жестокосердные и нежные, признали величие материнской любви, которая заставила Мане ослушаться, и приняли ее. Несколько месяцев спустя, когда мы вернулись в то же стойбище, я встретился с самим Иква. Хотя он и не поблагодарил меня за то, что я невольно способствовал воссоединению его с Мане, но все же взял ее к себе, и по соседству с его иглу стояло новое, в котором жили мать и ее дети.

Мы продолжили свое путешествие. Вскоре шквал засыпал палубу шхуны снегом, и мы, спасаясь от мороза, поспешили завалиться на койки. Ночью шхуна увеличила ход, и, когда в четыре часа утра мы снова вышли на палубу, лучи августовского солнца показались нам по-настояшему тяжелыми.

Мы миновали потрепанные штормами и льдами утесы мыса Парри и вошли в пролив Вальсунн. На золотистой поверхности моря, усеянной ледяными островками алебастрового или ультрамаринового цвета, пускали фонтаны киты, плескались моржи. Мимо нас проносились большие стаи гагарок.

Ветра почти не было, но двигатель увлекал судно вперед со скоростью, как раз позволявшей нам полюбоваться великолепными видами. В полдень мы очутились в заливе Инглфилд, неподалеку от Итиблю, где встретили сильный противный ветер и лед, которые вынудили нас соблюдать осторожность.

Здесь мы намеревались заручиться помощью проводников-эскимосов, чтобы поохотиться на оленей-карибу в Ольрик-фьорде. Покуда шхуна маневрировала, выбирая удобную стоянку в струе течения мористее Канга, мы спустили вельбот и отправились в Итиблю, чтобы кое о чем порасспросить эскимосов. Мы вымокли до нитки, потому что невысокие, но беспорядочные волны раскачивали вельбот с борта на борт и окатывали нас ледяными брызгами.

В местечке отыскалась только одна женщина, несколько ребятишек и около десятка собак. Женщина оказалась порядочной болтушкой, которой не терпелось наговориться всласть. Она рассказала нам, что ее муж и другие мужчины отправились охотиться на оленей-карибу, а потом удивительной скороговоркой, не дожидаясь вопросов, продолжала выкладывать все новости племени, накопившиеся за год. Затем, переведя дыхание, словно вынырнувший тюлень, она перешла к новостям предыдущих лет, а там и к истории племени. Мы вернулись к вельботу, и женщина не смогла отказать себе в удовольствии сопровождать нас до берега.

Не успели мы сделать несколько шагов, как она внезапно вспомнила, что должна попросить нас кое о чем. Не дадим ли мы ей несколько коробков спичек в обмен на бивень нарвала? Мы были рады услужить ей, и пригоршня конфет завершила сделку. Ее сынишка приволок два бивня, каждый футов восемь длиной и стоимостью в полтораста долларов. Не найдется ли у нас ножа? Конечно! В придачу, в качестве доказательства нашей щедрости, пошла оловянная ложка.

Шхуна направилась на север через залив Инглфилд. Подгоняемая попутным ветром, она, как гоночная яхта, рассекала громоздящиеся валы цвета черного дерева. Хотя ветер был очень сильный, воздух оставался удивительно прозрачным.

Словно точеные, вздымались своими террасами в лучах полуночного солнца утесы мыса Окленд. До них было 12 миль, изобилующих подводными камнями и мелями.

Нужно было обойти Карнах на безопасном расстоянии. Вокруг было достаточно айсбергов, чтобы сглаживать волнение, однако время от времени на поверхности моря все же появлялась подобно гигантскому горбу устрашающая волна. В Карнахе мы сошли на берег. В поселке не оказалось пи одного мужчины — все ушли на охоту. Несмотря на отсутствие мужчин, местечко не выглядело опустевшим. Навстречу нам вышли пять женщин, пятнадцать ребятишек и сорок пять собак.

Там мы увидели пять покрытых тюленьими шкурами палаток, которые были разбиты среди огромных булыжников, навороченных талыми ледниковыми водами. На камнях было разложено для просушки мясо нарвала, на траве расстелены шкуры — словно сама рачительность витала над стойбищем. Связки тюленьих кож и мехов, кость были вынесены на продажу. Завязалась дружеская беседа. Мы дали эскимоскам сахару, табаку, патронов в количестве, которое, по их понятию, соответствовало ценности товаров.

Не согласимся ли мы передохнуть и задержаться на денек-другой, ведь мужья скоро вернутся? Нам пришлось отказаться от приглашения, потому что в море было неспокойно и мы не имели права лишать шхуну надежного укрытия в гавани. У эскимосов нет иных знаков приветствия, кроме улыбки при встрече и взгляда, выражающего' сожаление, при прощании. Почти одновременно мы увидели и то и другое, шагнули в вельбот и прокричали слова прощания.

Капитан получил распоряжение следовать к мысу Робертсон. Ветер спал, и опустившийся туман вскоре словно стер из виду часть ландшафта, горизонта и неба. Серый покров повис в тысяче футов над нашими головами, но воздух под ним оставался ярким и удивительно прозрачным.


Примечания:



Note6

Райт Т. Большой гвоздь, с. 152.



Note62

Намек на случаи каннибализма в экспедиции Джона Франклина, отправившейся в 1845 г. на поиски Северо-Западного прохода и позднее пропавшей без вести, а также в экспедиции А. Грили, работавшей по программе 1-го Международного полярного года 1882–1883 гг. на острове Элсмир (см.: Арктические походы Джона Франклина. Л., 1937, с. 465; Моуэт Фарли. Испытание льдом. М., 1966, с. 283; Райт Т. Большой гвоздь. Л., 1973, с. 35, и др.).



Note63

Известный датский исследователь (1879–1933), участник и руководитель многих полярных экспедиций, книги которого неоднократно переводились на русский язык. Первоначально К. Расмуссен поддерживал Ф. Кука, однако позднее изменил к нему отношение.



Note64

Мера длины, принятая в то время в англосаксонских странах. Фут = 30,5 см.



Note65

Мера длины, принятая в то время в англосаксонских странах. Ярд = 0,91 м.



Note66

Великий охотник античных сказаний.





 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх