6 Занавес ночи опускается

Двести пятьдесят эскимосов рьяно берутся за дело. Приготовления для броска на север. Волнующая охота на единорога. Каждое добытое животное — залог успеха. Общение эскимосских женщин с душами умерших

Приближалась очень долгая, темная, ужасная ночь. Она обещала стать для меня сезоном лихорадочного труда — и каждое деяние рук наших, каждый не пропавший даром час должен был стать залогом успеха моего предприятия. Когда все люди племени будут приставлены к делу, сам я займусь изготовлением нарт, охотой, заготовкой мяса; я буду жить своей мечтой, предвкушая встречу с трудностями, радость гонки по льду под громкий лай собак и щелканье бичей, когда новорожденное солнце устелет мне путь своими золотыми лучами. В трудах, которые будут сопутствовать мне в течении долгой ночи, я надеялся обрести воодушевление, которое необходимо во всем, и тогда каждый добытый песец станет очередным вкладом в мое предприятие, повысит мои шансы на успех. От каждой пары рук, целеустремленно занятых полезным трудом, от качества этого труда будут зависеть успех или провал предприятия. С этого времени все в моей жизни до мелочей будет посвящено достижению той главной цели, ради которой я жил.

С приближением зимы разыгрались свирепейшие штормы. При такой погоде не было вовсе никакой необходимости высовывать наружу нос и откапывать из глубоких сугробов большие запасы мяса и ворвани, сложенные вокруг лагеря. Во время штормов все работали в иглу. Хотя еще до нашего прибытия здесь было собрано много мехов и мяса, оказалось, что этого недостаточно. По моим планам весной большая партия специально отобранных эскимосов отправится со мной на край земли, чтобы сопровождать меня в полярном море. Весна — лучший охотничий сезон на Севере, и надо было позаботиться о том, чтобы эскимосы как бы авансом успели заготовить продовольствие для своих семей. Таким образом, начало зимы следовало посвятить неустанной охоте и продолжить ее при луне, когда наступит настоящая полярная ночь.

При смене времен года в полярных областях складываются любопытные условия, от которых зависят многие житейские обстоятельства. Если говорить о временах года вообще, в том смысле, в каком они понимаются нами, то в Арктике существуют только два времени года: зима и лето; первое длится девять месяцев, второе — три.


Однако для удобства повествования лучше ссылаться на обычные четыре цикла. Эскимосы называют зиму «ookiah», что также означает «год», а лето — «onsah». Дни величаются «снами», месяцы «лунами» и обозначаются названиями всевозможных промысловых животных.

В первых числах сентября в Анноатоке солнце ныряет за горизонт уже довольно глубоко. Однако ночи, как таковой, еще нет. При восходе и заходе солнца штормовые облака застилают горизонт, сводя на нет великолепие красок в небе, а характерное для этого времени суток прямо-таки электрическое освещение обычно блекнет, теряясь в серой пелене.

Сумрак надвигающейся ночи сгущался. Красочность летних дней словно канула в вечность. Обычно говорят, что в Заполярье полгода ночь и полгода — день, но это справедливо только для небольшого района вокруг полюса.

По мере удаления от полюса наблюдаешь, как солнце прячется за горизонт на все более продолжительные промежутки времени и наступает такое время, когда при соответствующем уменьшении широты день или ночь в зависимости от времени Года становятся соответственно короче или длиннее.

Именно это обстоятельство позволяет сохранить название обычных времен года: лето, когда наступает словно удвоенный день, осень, когда начинает заходить солнце. Осень приходит, когда солнце впервые ныряет за ледяные поля всего на несколько мгновений. Продолжительность этих «исчезновений» солнца увеличивается с каждым днем, однако не осознаешь, что солнце в самом деле уходит, до тех пор пока день и ночь не сравняются, так как до сего времени ночи еще светлые, хотя и не радуют красками. Затем дни быстро укорачиваются, ночи становятся темнее, солнце все ниже опускается за горизонт, пока не наступит время, когда от великолепия угасшего дня остается лишь мерцание. Понятие «зима» связано с продолжительной ночью, «весна» — с восходящим солнцем, этот период противоположен дням с заходящим солнцем осенью.

В Анноатоке солнце перестает вообще покидать небо с 23 апреля, а окунаться в море начинает 19 августа. И все лето, все 118 дней, оно циркулирует по горизонту, и круглые сутки бывает светло, Заходит солнце 24 октября, и с этого момента отсутствует в небе в течение всей продолжительной ночи до тех пор, пока не взойдет снова 19 февраля. Арктический воздух, насыщенный из-за низких температур смерзшейся влагой, при небольшой высоте солнца настолько преломляет солнечные лучи, что очень часто солнце кажется выше, чем в действительности, на один-два своего диаметра. Вот почему время восхода или захода светила не соответствует расчетному. Затем наступают весенние дни.

Осенью, когда солнце, приводящее всю природу в гармонию, удаляется с небосклона, начинается битва стихий, которая продолжается до тех пор, пока все не окажется надежно скованным морозами.

Несмотря на то что зимой всякая полевая работа — настоящее мучение, необходимость заставляла нас настойчиво охотиться на моржей, тюленей, нарвалов и белух. Мы продолжали пожинать урожай продовольствия и топлива. Прежде чем зима успеет раскинуть свои крылья над морем, мы торопились настрелять как можно больше куропаток, зайцев и оленей, чтобы на всю длинную ночь обеспечить наш стол арктическими деликатесами. Что касается медведей и песцов, то их мясо удовлетворяло гурманские вкусы эскимосов, а шкуры одевали всех.

Мы предприняли длительные походы, чтобы обеспечить себя столь необходимыми здесь травой, идущей на прокладки в обувь и рукавицы, и мхом, из которого делают фитили для светильников.

В сентябре — октябре все эскимосы гренландского побережья лихорадочно пополняли запасы. Вскоре после моего прибытия эскимосы стали передавать из уст в уста, из одного поселения в другое, что я нахожусь в Анноатоке и намереваюсь совершить стремительное путешествие к «Большому гвоздю»[77] и мне необходима для этого помощь всего племени. Вслед за этим все они, словно по команде, стали активно действовать. Прекрасно зная, что необходимо для пребывания белого человека на Севере, а также для того дела, которым я собирался заниматься, эскимосы, не получая от меня каких-то особых приказаний и лишь в общих чертах познакомившись с моими планами (это также передавалось из поселения в поселение), немедленно стали собирать все необходимое. Им было известно лучше меня, где искать дичь, где можно добыть многое другое. Для меня это было большим облегчением. Каждое эскимосское поселение выполняло какое-нибудь поручение в соответствии с условиями своей местности, собирая для меня огромное количество материалов, необходимых для нашего путешествия.

В районах, где водилось особенно много зайцев и песцов, шкуры которых шли на изготовление курток и чулок, эскимосы должны были не только добыть как можно больше этих зверьков, но и выделать шкурки, а затем превратить их в одежды соответствующего размера. Там, где водились олени, из их шкур шили спальные мешки, а из жил изготавливали нитки. В каком-то ином поселении охотникам особенно везло в охоте на тюленей, а тюленьи шкуры — один из самых ценных материалов на Севере. Из них шили обувь, плели веревки и делали прочие крепежные приспособления.

Итак, каждый по-своему — все мужчины, женщины и даже дети племени из 250 человек — занялся обеспечением экспедиции. Все делалось добросовестно и добротно, с гораздо большим пониманием дела, чем этого можно было бы ожидать от любых чужестранцев — белых.

Поиск моржей и нарвалов стал нашей насущной задачей, хотя последние — китобои их обычно называют единорогами — не слишком часто попадаются на глаза белому человеку. Охота на этого зверя была одновременно и прекрасным спортивным развлечением, и промыслом, который обеспечивал нас превосходным топливом и продовольствием. Ворвань — гордость каждого владельца домашнего очага, потому что она горит высоким, ярким пламенем и не дает копоти. Кожа нарвала считается чуть ли не деликатесом. Порезанная на кусочки прямоугольной формы, она похожа по виду и вкусу на морской гребешок, чуть припахивающий машинным маслом. Мясо нарвала легко поддается сушке и ценится как закуска. Оно может идти на завтрак во время путешествия на нартах или на каяке. В сушеном виде мясо нарвала оказалось очень полезным для нас, так как заменяло пеммикан в наших менее ответственных поездках.

Нарвалы резвились целыми стадами далеко в море, обычно вдоль кромки больших ледяных полей. Их длинные, похожие на слоновую кость бивни мелькали в фонтанах брызг, которые поднимались от плеска животных в воде и их дыхания. Стоило нам заметить эту радостную картину, как все каяки и кожаные каноэ спускались на воду, а затем птицей неслись к зверям. Одни эскимосы высаживались на ледяные поля, чтобы метать гарпуны с твердой опоры, другие, в лодках, прятались за обломками тяжелого плавающего льда и внезапно нападали на животных, когда те проплывали мимо, третьи заходили с тыла, так как нарвалы плохо видят, что творится у них позади, и не слишком часто оборачиваются, чтобы следить за своими врагами, потому что, как правило, уходят от них на большой скорости.

Я с восторгом предавался этой волнующей охоте, а слушая рассказы других охотников, мысленно принимал участие в схватках со всеми животными. Эта, так сказать, дичь представляла для меня интерес как продовольствие, которым я собирался воспользоваться во время полярного путешествия, чтобы не ограничивать питание одним пеммиканом. Когда кожаные лодки эскимосов, подобно жучкам-водомерам, стремительно скользили по воде, я был вместе с ними умом и сердцем. Когда искусная рука эскимоса поднималась для того, чтобы метнуть гарпун, я чувствовал, как трепетало мое сердце. Я переживал каждую неудачу — каждое добытое животное приближало меня к цели.

Помимо того что охота на нарвала представляет чисто практический интерес, она изобилует острыми ощущениями. Гарпун всегда мечут с близкого расстояния. Когда испуганное животное буксирует по воде поплавок, которым заканчивается гарпунный линь, за ним неизменно следует целая вереница кожаных эскимосских лодок. Робкий от природы, нарвал опасается всплывать на поверхность, чтобы вдохнуть свежего воздуха, и держится под водой до тех пор, пока не почувствует удушье. Когда зверь все же выходит на поверхность, рядом тут же оказываются несколько эскимосов с копьями на изготовку, чтобы нанести ему ощутимые, глубокие раны. Успев сделать только один вдох, нарвал снова ныряет и снова несется вперед. Постепенно он теряет скорость, и малиновая полоса на воде отмечает его скрытую от глаз человека тропу в глубине. Потеря крови и недостаток воздуха не оставляют ему никаких шансов выжить. Выбросив фонтан, животное выходит на поверхность — и снова в него летят копья.

Сражение может продолжаться несколько часов, но в конце концов нарвал оказывается побежденным, и победители получают несколько тысяч фунтов мяса и ворвани. Как правило, победа приходит тогда, когда охотники оказываются далеко от дома и от берега. Однако эскимосы — отважные люди и хорошие мореходы.

Хрупкие каяки выстраиваются цепочкой и берут огромную тушу на буксир. Буксировка проходит медленно, а волны осложняют и без того трудную операцию. Со стороны нарвала вообще не видно, различимы лишь чуть выступающие из воды борта каяков, но и их стремительно накатывающиеся валы то и дело скрывают из виду. Однако двухлопастные весла опускаются и поднимаются с регулярностью маятника. Возвращение домой, на что уходят часы, — тяжелейшая работа, однако добыча стоит всех этих усилий, потому что обилие мяса и жира — мечта каждого эскимоса..

За пять дней мы поймали семь массивных животных, которые обеспечили нас сорокатысячефунтовым запасом мяса и топлива. Вид их трепещущей, упитанной плоти наполнил мое сердце радостью. Успех был весьма кстати, потому что вскоре нарвалы внезапно исчезли, и мы больше не видели их. Примерно в то же самое время тем же способом и в Эта добыли трех белух.

С приходом настоящей зимы штормы проносились над сушей и морем с такой яростью, что выходить в море на каяках стало далеко не безопасно. После того как с лодок удалось добыть нескольких моржей, морской промысел ограничили охотой на тюленей в полыньях. Так как подобной охотой вскоре можно будет заниматься только вблизи выдающихся в море мысов, где сохранится немного открытой воды, жители каждого поселения от Анноатока до мыса Йорк неустанно выслеживали этих животных, и час за часом, день за днем до той поры, пока охота в силу необходимости вообще не переместится с моря на сушу, эскимосы продолжали добывать тюленей. Однако мы все еще не запаслись мясом карибу, а крошечные гагарки, которых мы летом отлавливали сетями, так же как и гаги — постоянные блюда в нашем меню, вскоре исчезли. Теперь мы добывали то, что имелось под рукой: зайцев, куропаток и северных оленей. Мы все еще не привыкли лакомиться подозрительным на вид, напоминающим печень мясом морских млекопитающих.

Мы распределили ружья и патроны среди эскимосов, и когда не было сильного ветра, не позволявшего высунуть нос из иглу, все они охотились на окрестных холмах. Франке тоже разминался с ружьем в руках. Совместные усилия принесли нам целую связку куропаток, двух оленей и шестнадцать зайцев. Когда снег покрыл вершины холмов, добытчикам пришлось отступить к берегу моря, где еще можно было охотиться при слабом освещении надвигающейся ночи. С полной кладовой, с хорошими перспективами добыть еще больше вкусных припасов мы уже не опасались зимы. Франке был идеальным поваром и умело превращал наши нехитрые припасы в великолепные блюда.

К середине октября, когда песцовый мех обретает свои лучшие качества, мы роздали эскимосам стальные капканы, которые они расставили около наших складов с провиантом. К тому времени эскимосы уже переселились из своих палаток в уютные зимние иглу. Земля сплошь покрылась снегом, а море почти целиком замерзло.

Все готовились к полярной зиме. Температура была приблизительно 20° ниже нуля.[78] Свирепые штормы налетали теперь не так часто, а воздух, утратив в значительной степени влажность, стал более приятным. Вдоль берега образовался припай, по которому охотники разъезжали теперь на нартах, расставляя капканы и собирая пойманных песцов.

Наша жизнь превратилась в рутину, практически не прерывавшуюся в течение всей долгой ночи. Вокруг нашего домика, сложенного из ящиков, стояли иглу, в которых проживало около двенадцати эскимосских семейств. 250 членов племени распределились вдоль всего побережья по поселкам в среднем по четыре семьи в каждом.

Рано поутру Кулутингва обычно колотил в мою дверь, затем входил. Пока я лениво пробуждался, он «освежал» огонь. Часам к семи по нашему местному времени к нам заглядывали человек пять-шесть эскимосов. Напившись вдоволь кофе, мы все принимались за работу. Некоторых эскимосов я научил пользоваться плотницкими инструментами, и они помогали мне изготавливать нарты из дерева гикори. Другие учились сгибать упругое, податливое, но прочное дерево. (Кусок дерева обертывался старой одеждой и погружался в горячую воду.) Эскимосы делали также упряжь для собак, шили одежду, сушили мясо. Мы не теряли времени даром. В полдень мы прерывались, чтобы закусить мороженым мясом и выпить чашку горячего чаю. Затем снова брались за дело и работали уже без перерыва до пяти или шести часов.

Тем временем, также рано поутру, остальные мужчины племени выходили на охоту. Некоторые переезжали от поселения к поселению, собирая меха и мясо добытых животных. В каждом тускло освещенном иглу не менее усердно трудились женщины. Они помогали сушить шкуры, приготавливать мясо и шить одежду. В своих снежных и каменных жилищах им приходилось просиживать целыми днями перед грудой дурно пахнущих мехов, раскраивая шкуры и затем сшивая из них удобные одеяния. Я с интересом, а подчас и с глубоким волнением наблюдал за работами, переходя из одного иглу в другое. От прочности, доброкачественности этой одежды зависели жизнь моя и моих товарищей, которых я выберу в спутники. Однако эти широколицые, терпеливые женщины знали свое дело. Их умение весьма примечательно. Например, они сняли с меня мерку, окинув меня лишь взглядом и бегло осмотрев мою старую одежду. Они подгоняли новую одежду по фигуре, вставляя в нужные места кусочки меха.

Игла у эскимосов — настоящая драгоценность. Ею настолько дорожат, что если у иглы ломается, например, ушко, то сломанный конец, терпеливо, искусно нагревают, расплющивают и с помощью импровизированного устройства просверливают новое ушко. Сломанное острие с равным искусством оттачивают на камнях. С поразительным терпением они изготовляют нитки из высушенных жил оленя или нарвала.

Зрение у эскимосов развито чрезвычайно. Они способны рассмотреть в темноте предметы, совершенно неразличимые для глаза белого человека. Поистине совиное зрение позволяет им охотиться почти в полнейшей темноте и выполнять кропотливую, тонкую работу при столь слабом освещении, при котором любой чужеземец неминуемо бы все испортил. Мне показалось интересным, что всякий раз, когда я давал эскимосам какую-нибудь фотографию или незнакомый для них предмет, они рассматривали их, перевернув вверх ногами. Хорошо известно, что все предметы отражаются на сетчатке глаз и наше представление об их размерах и взаимосвязях с окружающим миром формируется, когда мы видим их под соответствующим углом зрения. Изучение странной манеры эскимосов рассматривать предметы может стать разделом в оптике.

Тем временем великий ледяной покров в море, словно относящийся с участием к нашим разнообразным починам, сомкнулся и сделался толще.

В последние дни солнце на короткое время все еще появлялось, прояснилась погода, и в полдень 24 октября все мы вышли из домов, чтобы в последний раз взглянуть на умирающий день. И хотя вокруг еще сверкали чарующие краски Севера, но когда солнце скрылось за южной кромкой льдов на долгие 118 суток, все повесили носы.

Перед наступлением темноты эскимосы, одержимые радостным возбуждением, с каким они инстинктивно стараются отвести неумолимо надвигающуюся беду, устроили традиционные спортивные состязания в честь заходящего светила. Весьма любопытно наблюдать за возбужденными, хохочущими эскимосами, которые сомкнулись тесным кружком вокруг двух псов-чемпионов, готовых сразиться между собой. Хотя эскимосам не известны азартные игры белых, они стравливают псов с не меньшей страстью, чем завсегдатаи петушиных боев. Иногда собаки дерутся «нечестно» — сбиваются в стаю и нападают на одного. Конечно, для боя отбирают лучших в упряжке. Пес, который сумел отстоять свое превосходство, становится королем — вожаком всех собак, а побежденный в решающем поединке — первым лейтенантом своего короля.

После этого краткого, словно искусственно вызванного периода возбуждения эскимосы неизбежно вместе с природой впадают в меланхолию. Солнце, источник жизни, скрывается, и на землю опускается темнота. Такой же сумрак обуревает души людей, и все разражаются рыданиями. В это время года темнота сгущается час за часом, крепчают морозы и выхолаживают иглу. Ветер, ликовавший при солнце, теперь воет и стонет словно сирены от боли. В этой его неземной печали есть нечто отвратительное, таинственное и жуткое. Падает снег, смыкается лед в море. Смолкает шум волн. Морские животные исчезают, сухопутные становятся редкостью. Когда пропадают источники к существованию, эскимосы начинают подсознательно ощущать, как сжимается темная длань нужды и голода, которая несет смерть. Несомненно, это психическое состояние — результат инстинктивного страха перед голодной смертью в период душевной депрессии, спровоцированной постоянной темнотой. Более того, чувство страха служит источником душевной горечи, порожденной суевериями, в основе которых лежит убеждение в том, что, когда замерзает море, души погибших в волнах страдают на протяжении всей полярной ночи. Однако борьба этих людей со стихиями слишком жестока для того, чтобы они, подобно другим народам, могли позволить себе чрезмерно предаваться суевериям. Религиозные воззрения эскимосов во многом примитивны и родились на их собственной земле, так что только в начале ночи эскимосы ощущают, так сказать, воздействие сверхъестественных сил. Вслед за солнцем, опустившимся за кромку льда на юге, эскимосы погружаются в состояние ритуальной меланхолии. В каждой семье вспоминают тяжкие утраты, все беды и несчастья прошедшего года.

Я никогда не забуду долгий, печальный вечер, который длился несколько суток. Солнце зашло. Траурная, серовато-зеленая завеса мрака нависла над словно окостеневшей землей. В мутной мгле едва заметно вырисовывались силуэты иглу, очертания заснеженного ландшафта и черные, змееподобные прогалины Польшей. Сидя в своем ящичном домике, я внезапно услыхал какие-то звуки, которые на мгновение заставили меня содрогнуться. Я подошел к двери и отворил ее. На синеватую, покрытую снегом землю, на ее зазубрины и впадины опустились темно-багровые тени, траурные и зловещие, похожие на титанов с закутанными головами, которые простерли над землей свои призрачные руки. Отвратительные лоскуты синего тумана словно духи поднялись над морем. В этом печальном, тяжелом воздухе и рождались те звуки. Похоже, плакали женщины. Откуда-то издали до меня доносились стоны, монотонное бормотание. Иногда раздавался пронзительный истерический вой, словно кто-то мучился от боли, а время от времени неистовый хор голосов выкрикивал щемящие сердце вопли отчаяния. Мне показалось, будто я внезапно перенесся в страну скорби, в страну мертвых, где в зеленоватых сумерках то тут то там маячили какие-то бесформенные фигуры.

Я верю, что в сердце каждого человека гнездится инстинктивное чувство уважения к скорби. Стараясь не шуметь, я покинул дом и, ступая как можно осторожнее, чтобы не угодить в полынью, спустился на лед. Передо мной открылось странное, жуткое зрелище. На берегу и чуть дальше, у чернильно-черных разводьев, склонившись над плещущейся водой, собрались женщины. Некоторые, подобно изваяниям, олицетворяющим отчаяние, стояли по двое, по трое. Через каждую сотню шагов мне попадалась на глаза мать, рыдающая вместе со своими детьми. Они раскачивались всем телом, словно терзаемые страшной болью.

По всему горизонту, там, где село солнце, в морозной дымке, подсвеченной странным фосфоресцирующим зеленоватым сиянием, которое наводило на мысли о местах обитания умерших, как огромные траурные светильники играли в небе малиновые сполохи, напоминавшие подчас кровоточащие раны.

В одной из фигур слева от меня я узнал Тунгвингва с ребенком на спине и с мешком мха в руке. Она стояла совершенно неподвижно у голой скалы, повернувшись лицом к красноватым отблескам заката. Крупные слезы катились у нее из глаз, но сама она не произносила ни звука. Я тихо окликнул ее, но она не ответила. Я пригласил ее на чашку чая, подумав, что смогу успокоить ее, дав ей выговориться, но она так и не оторвала глаз от черневшей вдалеке полосы открытой воды.

Позднее я узнал от другой женщины, что в апреле прошлого года пятилетняя дочь Тунгвингва, играя у кромки припая, поскользнулась и упала в море. И теперь мать рыдала оттого, что лед скрыл от нее душу маленькой дочки.

Немного поодаль, обняв двоих детей, стояла Аллика, женщина средних лет. Ее била истерика, она то неестественно хихикала, то вдруг заливалась слезами, стеная словно от сильной боли, то пускалась в сумасшедшую пляску. Я узнал ее историю из потока слов, которыми сопровождались ее причитания. Двадцать лет назад ее первого мужа Тована затянуло под лед гарпунным линем. Несмотря на то что с тех пор эта женщина побывала трижды замужем, она все еще хранила в памяти свою первую любовь. Я отправился дальше, дивясь такой первозданной преданности.

Поблизости от крутого берега я увидел Авинет, стоявшую в одиночестве в тени мрачного, большого утеса. Ее муж и все ее дети были сметены в штормовое море снежным обвалом. В ее песне, повествующей о тяжелой утрате, было нечто дикое и в то же время поэтичное.

У меня навернулись слезы на глаза. Стремительное движение снежной лавины, свист ветра, мощные удары волн — все это слышалось в ее песне. Я даже сумел разобрать надрывающие душу слова: «…кровь ее крови, плоть ее плоти под замерзшей водой». Потом последовало нечто такое, чего я не сумел понять из-за приглушенных рыданий.

Мурашки побежали у меня по спине, и я повернул к лагерю. Это была сцена, достойная пера Данте, мое же — просто бессильно описать ее. Я почувствовал себя чужестранцем, вторгшимся в царство странной, мистической скорби. Я ощутил пульсацию мрачного мира, лежащего на грани всего неземного. Эти женщины общались с душами умерших. Прежде чем сомкнётся лед, они спешили рассказать им все новости прошедшего года — интересные, интимные. Они говорили обо всем, что могли вспомнить. Почти ежегодно каждая семья теряет кого-нибудь из родных в море, и поэтому почти каждая семья была представлена здесь этими стенающими, обремененными наивной скорбью женщинами, которые так своеобразно пытались успокоить безутешные, одинокие души мертвых.

Пока женщины рыдали, посылая прощальные приветы в иной мир, мужчины племени песнопением и танцами воспроизводили в своих иглу все важные события прошедшего года.

Внутри иглу тускло горели каменные светильники с ворванью. Эти светильники в течение всей долгой зимы освещают жилище и обогревают его. Светильник состоит из камня в форме полумесяца, в углубление которого наливают жир, а в качестве фитиля используют пряди размятого мха. Такие источники света отбрасывают слабое, мерцающее сияние. На сферических стенах иглу прыгают гротескные тени. Неприятный запах горящего жира распространяется по всему иглу. В сверхъестественном желто-буром сиянии мужчины предавались своим фантастическим танцам. Двигая верхней частью торса из стороны в сторону, они издавали таинственные, монотонные звуки. В своей необычной отрывистой песне они рассказывали о происшедших событиях: об успешной охоте, памятных штормах, обо всем, что имело значение в их жизни. Мужчины танцуют, и тон их голосов постепенно повышается, выдавая крайнюю степень возбуждения. Их глаза сверкают подобно тлеющим углям, руки неистово машут по воздуху. Одни из танцующих, потеряв контроль над собой, разражаются рыданиями. Другие впадают в истерику, хохочут. Но вот танец завершается; изможденные люди на короткое время впадают словно в летаргический сон, от которого медленно пробуждаются по мере того, как их покидает скорбь. Женщины возвращаются с берега моря, они утирают слезы и, с присущей им непосредственностью быстро забыв о своем горе, начинают улыбаться.

Заход солнца 1907 г. вдохновил меня на то, чтобы поскорее завершить подготовку снаряжения, с которым предстояло начать покорение полюса на восходе солнца в 1908 г. К счастью, мне не служили помехой неизбежно попадающие в полярные экспедиции новички. Нас, белых, было двое, а в полярных делах белые люди по сравнению с эскимосами в лучшем случае — обыкновенные дилетанты.

Наш запас продовольствия состоял только из традиционной для Севера примитивной пищи. Приготовленные промышленным способом смеси и консервированные деликатесы не занимали много места в наших кладовых. У нас не было ни воздушных шаров, ни автомобилей, ни аэросаней, ни каких-либо других причудливых механизмов. Однако, как я уже говорил, мы имели самое главное — достаточное количество прочной древесины гикори и металла для изготовления нарт, которым мы собирались вверить наши судьбы.


Примечания:



Note7

Там же, с. 112.



Note77

Большой гвоздь — «туги шу» по-эскимосски — Северный полюс.



Note78

В книге Ф. Кука температура дана по Фаренгейту. Для перевода в градусы Цельсия используют формулу: t°С=5/9(t°F-32°).





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх