ГРАССИНИ ИЗМЕНЯЕТ БОНАПАРТУ СО СКРИПАЧОМ

«Он хорошо владел смычком».

(Мадам Абрантес)

20 брюмера (1 ноября) в два часа ночи Бонапарт и Жозефина прибыли в Люксембургский дворец. Генерал-консул с гордостью озирал роскошные залы, хозяином которых он отныне являлся.

— Могла ты вообразить, что однажды ляжешь спать во дворце Месье, брата короля?

Креолка в ответ улыбнулась, и Бонапарт решил, что супруга не находит слов для выражения своего восторга.

На самом-то деле Жозефина улыбалась при мысли о том, что шутка судьбы привела ее с мужем в те же гостиные и спальни, где она столько раз предавалась любовным утехам с Баррасом.

Бонапарт и Жозефина прожили в Люксембургском дворце три месяца. Каждое утро консул, позавтракав в десять утра, принимал посетителей, читал отчеты, подписывал письма, получал информацию о событиях — словом, проходил школу государственного деятеля. Свободное время он проводил, болтая с Жозефиной или, раскинувшись в своем кресле, рассеянно резал его подлокотник перочинным ножиком, — заметьте, менее разорительное для государства, чем содержание метрессы и, всего того, дааащея денеуг для размышления о своем будущем.

* * *

12 декабря была принята новая Конституция, согласно которой исполнительная власть была передана Бонапарту, который теперь именовался «Первым Консулом». Второй и третий консулы, Камбасере и Лебрэн, стали его помощниками. Он сразу покинул Люксембургский дворец и расположился в Тюильри. Войдя во дворец, он хлопнул по спине, своего секретаря и сказал:

— Бурьен, попасть в Тюильри — это еще не все, надо удержаться здесь!'

Потом он обошел все апартаменты и, увидев изображенные на стенах фригийские колпаки республики, вызвал архитектора Леконта и распорядился:

— Замажьте вот это. Я не желаю глядеть на эту мерзость.

После этого он затащил Жозефину на «постель королей».

— Ну, Креалочка, — сказал он, смеясь, — располагайся на хозяйской постели наших бывших хозяев!

И, верный своему обычаю отмечать на галантный манер каждый жизненный успех, он тоже улегся с краю, чтобы насладиться приятнейшим, в мире занятием — «ловлей рыбки».

* * *

Через несколько дней после своего утверждения в должности Первого Консула Бонапарт, желая завоевать расположение французского народа,, который уже начал уставать от войн, обратился с мирными, предложениями к правительствам всех стран Европы. Россия и Пруссия отнеслись к этим предложениям благожелательно и установили дружеские отношения с Францией, но Англия и Австрии по-прежнему отказывались ослабить напряженность..

Оставался один путь — завоевать мир внушительной победой.

В восторге от этой идеи Бонапарт тотчас же принялся разрабатывать план военной кампании, царапая перочинным ножичком подлокотник кресла.

* * *

В начале февраля его размышления и работу над художественной резьбой по дереву прервал приход Дюрока. Он сердито бросил ножик,

— Почему ты меня беспокоишь?

Первый адъютант протянул ему письмо. Корсиканец вскрыл его и побледнел: письмо было от Полины Фуре.

Выйдя из марсельского лазарета, молодая женщина узнала об удивительном преображении своего возлюбленного и, конечно, пожелала занять в Люксембургском дворце место Жозефины. В почтовой карете она добралась до Парижа и разыскала своих старых знакомых по Египту: Бертье, Ланна, Мюрата, Монжа, Бертоле. Полина надеялась, что они помогут ей восстановить связь с новым хозяином Франции, но все они отказали ей в этом весьма нелюбезно, а один даже грубо отрезал:

— Первому Консулу шлюха ни к чему!

Это ранило ее душу.

Тогда она обратилась к Дюроку, который согласился быть посредником.

В письме она уверяла Бонапарта, что покинула Египет с единственной целью — увидеть хоть на миг своего возлюбленного.

Растроганный Бонапарт сложил письмо и несколько минут молча ходил по комнате.

— Это невозможно, — сказал он наконец. — Невозможно. Скажи ей, что если бы я мог повиноваться голосу сердца, я раскрыл бы ей своп объятия. Но положение вещей изменилось. Мой новый пост ко многому обязывает меня, и я не могу поселить метрессу рядом с законной супругой. — Скажи ей, — продолжал он, — что я ни в коем случае не встречусь с ней, более того — я приказываю ей немедленно уехать из Парижа и снять домик в провинции. Если она будет вести себя скромно, я позабочусь, чтобы она ни в чем не нуждалась. Возьми шестьдесят тысяч франков [35] из кассы для карточных игр и отдай ей.

Он отпустил Дюрока и снова стал вырезывать какой то узор на ручке кресла, обдумывая план военной кампании.

Полина сняла небольшой особняк в Бельвиле; она много раз пыталась встретиться с Бонапартом, но это ей не удалось, хотя ее видели на балах, в театрах — везде она его высматривала. Время от времени Дюрок передавал ей новый денежный дар «из кассы для карточных игр», так что жила она безбедно

Летом 1801 года к ней явился Фуре, который убеждал ее возобновить супружескую жизнь, поскольку развод не был утвержден французским судом.

Об этом известили Бонапарта; испугавшись, что его имя может всплыть в процессе о супружеской измене, он приказал Полине выйти замуж в течение месяца. У Беллилот был кружок воздыхателей, она выбрала из них шевалье де Раншу, они поженились в октябре 1801 года. Бонапарт преподнес в качестве свадебного подарка назначение мужа вице-консулом в Сантандер (Испания), куда они и отбыли.

* * *

В середине апреля 1800 года Франция располагала четырьмя армиями: Северная под командованием Брюна; Дунайская под командованием Журдена, Швейцарская под командованием Массена и Итальянская, в беспорядке рассеянная в Аппенинах.

У австрийцев было две больших армии: одна — в Италии, под командованием маршала Мелас, которая должна была занять Геную, Ниццу и Тулон, где уже находились англичане; вторая армия — в Германии. Линия военных действий протянулась от Страсбурга до Вара. В мае Моро перешел за Рейн, разрезав коммуникации между двумя австрийскими армиями. Тогда Бонапарт решил с сорокатысячной армией пересечь Большой Сен-Бернарскнй перевал, чтобы захватить врасплох маршала Мелас в Ломбардии.

6 мая Первый Консул покинул Париж и устремился в Швейцарию. Прибыв в Женеву, он начал готовиться к этому грандиозному походу. Иногда, отложив проекты и карты, он мечтал о нежном теле Жозефины и писал ей. Вот одно из писем, где он в забавной форме шутливо обозначает цель своих вожделений:

«Милый друг, я сейчас в Женеве, уеду отсюда сегодня ночью. Я получил твое письмо от 27 (флореаля). Я тебя очень люблю. Я хочу, чтобы ты писала часто и верила, что ты мне дорога. Тысячу нежных ласк твоей „кузиночке“. Передан ей, пусть будет умницей. Понимаешь?»

Надо ли уточнять, что слово «кузиночка» в обиходе Бонапарта служило для обозначения того же объекта, что и выражение «маленькая черная роща», а именно — прелестной «маленькой корзиночки» очаровательной консульши…

* * *

Переход через Большой Сан-Бернар начался в ночь с 14 на 15 мая. Сорок тысяч солдат перешли перевал, нагруженные провизией, тоннами вина в бочках, амуницией, пушечными ядрами — все это тащили на огромных носилках из срубленных елей, по сто человек на каждые носилки. Мелас еще не осознал, что французы приближаются, а Бонапарт уже триумфально входил в Милан.

Среди празднеств, организованных в его честь, надо отметить концерт в знаменитом оперном Театре Скала, имевший галантные последствия.

Услышав замечательный голос певицы Грассини, Бонапарт мгновенно влюбился в нее, совершенно забыв, что два года назад, когда она выказывала ему знаки расположения, он ею пренебрег. Когда после концерта Бонапарт, еще более мраморно-бледный, чем всегда, подошел к певице и попросил представить его, она напомнила ему, что их знакомство состоялось, когда он был в Италии первый раз, еще юный и малоизвестный.

— Я была тогда в расцвете красоты и таланта, я пела в «Девах солнца». Я притягивала все взгляды, зажигала все сердца. Только молодой французский генерал остался холоден ко мне, а именно к нему я была неравнодушна. Как это странно! Когда я чего-то стоила, когда вся Италия была у моих ног, я отдала бы все за один Ваш взгляд, а Вы не обращали на меня внимания. А сегодня Вы домогаетесь меня, хотя я уже немного стою… О! теперь слишком поздно…

Чтобы доказать ей, что еще не поздно и что она «еще многого стоит», Бонапарт немедленно увез ее к себе, ужинал с нею, а потом, не в состоянии более сдерживать свои чувства, увлек ее к кровати, и она отдалась ему с громким, но мелодичным воплем.

Когда Бурьен наутро пришел к Бонапарту сообщить ему о сдаче Генуи, любовники еще нежились в постели.

13 июня Бонапарт покинул Джузеппину, чтобы сразиться с австрийцами при Маренго, немедленно одержал победу и быстро вернулся в Милан к постельным утехам.

«Самые страстные любовники, — пишет доктор Симон Вальтер в своем ученом исследовании „Секс и его окрестности“, — ощущают необходимость в передышке, временном отвлечении, когда восстанавливается сила человека, создается некий тонус, придающий нежной ветке твердость и шипы для защиты».

Подчиненные тем же закономерностям человеческой природы, что и все люди, Бонапарт и Грассини заполняли свои «антракты» общением с артистическими кругами Милана. Они принимали у себя композиторов, артистов, музыкантов, дирижеров. Однажды они пригласили певца Маркези, чей голос, как писал Арагини,. «пробуждал эхо в самых глубинах женского естества прекрасных слушательниц». Как все актеры, он любил бьющий в глаза шик, и скромная форма Бонапарта вызвала у него презрение. Поэтому, когда Первый Консул попросил его исполнить арию («аир»), он скривил лицо и ответил:

— Синьор Зенераль, если вы хотите хороший воздух (тоже слово «air»), прогуляйтесь-ка в сад.

Бонапарт не любил таких шуток. Маркези тут же был арестован и отсидел а тюрьме шесть месяцев.

* * *

На другом вечере Бонапарт познакомился с Кристалини, певцом, в голосе которого действительно пели звенел хрусталь. Певец имел тот же физический дефект, что и живший пятьсот лет назад Абеляр.

После концерта будущий император, который ценил высокие достоинства в любой форме выражения, возымел оригинальную идею — наградить кастрата почетным крестом храбрейших, воинской наградой, не очень подходящей в данном случае.

Победа при Маренго вызвала во Франции небывалый взрыв энтузиазма; три дня подряд танцевали на улицах, пускали фейерверки. Бонапарт начинал принимать в глазах французов облик сверхчеловека. До такой степени, что один изобретатель, которому была присуждена медаль на выставке, заявил в Тюильри:

«Я был бы доволен, если бы Первый Консул не давал мне этой медали, а сделал моей жене ребенка».

Этот поступок всех скандализировал: дискутировали о том, может ли быть почетный знак, присуждаемый за мужество, вручен человеку, лишенному главного атрибута мужественности.

Вмешалась Грассини:

— Бонапарт правильно поступил, присвоив ему этот крест. Он ценит этого человека…

— Но за что?..

— Э-э… Не иначе, как за его рану.,

Все расхохотались, а Бонапарт «понял, — сообщил нам потом Жюльен Бриссон, — что его любовница, как многие артистки, не выносит людей, лишенных чувства юмора…»

* * *

Бонапарт так гордился тем, что соблазнил «красивейшую певицу Европы», что решил привезти ее во Францию, выставить напоказ и тем стяжать новую славу.

25 июня в четвертом бюллетене Армии это сообщение преподнесли французам, которые не могли взять в толк, о чем идет речь — о военном трофее или капризе влюбленного. Однако парижане насторожились..

3 июля Грассини прибыла в Париж в большой карете-берлине, запряженной восемью лошадьми, выйдя из которой, она приветствовала толпу поистине королевским жестом. Влюбленный Бонапарт снял для нее особняк на улице Комартен, 762.

С тех пор Бонапарт крался сюда каждую ночь, инкогнито, завернутый в широкий плащ, а парижане, поглядывая на эти ночные рандеву в щелки оконных ставен, приходили к выводу, что нравы при новом и старом режимах довольно схожи, и некоторые старики, современники Людовика XV, живо вспоминали годы своей молодости.

14 июля 1800 года новая примадонна, по распоряжению Бонапарта, пела в церкви Инвалидов, превратившейся в храм Марса. Мелкий люд валил толпой насладиться голосом и полюбоваться лицом и роскошными формами «наложницы нового хозяина». Церемония имела успех, — как бы это сказать? — эротико-политического оттенка. Грассини называли «поющим ручьем», «Венерой демократии», «воплощением Французской Революции в вокальном выражении».

Довольно забавная роль для итальянки.

Она стала идолом столицы, получала от Бонапарта кругленькую сумму ежемесячного содержания — двадцать тысяч франков (шесть миллионов наших прежних "франков) в месяц, часто бывала у месье Талейрана и была принята даже у Пьера-Жана Гара в салоне с самым узким кругом посетителей — этот певец-педераст был так знаменит, что парижане копировали не только его манеры, но даже его нервный тик…

Вскоре она обзавелась любовником — известным скрипачом и принимала у себя поочередно его и Первого Консула. Сравнивая двух любовников, она начала остывать к Бонапарту, его «любовь украдкой» и нередко наспех не всегда удовлетворяла эту даму.

Бонапарт узнал о сопернике случайно. Однажды он упрекал Фуше за то, что тот не всегда находится в курсе событий. Начальник тайной полиции возразил:

— "Может быть, о чем-то я и не знаю, но что знаю, то знаю. Вот, например, знаю, что некто, невысокий мужчина изящного сложения, закутанный в серый плащ, часто выходит по ночам из Тюильри через потайную дверь в сопровождении лакея. Он садится в маленькую каретку и едет к синьоре Грассини. Закончив с делами, для которых он ее посещает, он возвращается в Тюильри.

А после этого туда же является крупный высокий мужчина и занимает его место в постели певицы. Невысокий мужчина — это Вы, а тот, что приходит вслед за Вами, — скрипач Род, с которым синьора Вас обманывает".

Разоблачение было неожиданностью для Первого Консула. Бонапарт промолчал, повернулся к Фушеспиной и начал насвистывать итальянскую песенку.

Через неделю Грассини в сопровождении своего скрипача покинула Париж.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх