• Ремилитаризация Рейнской области
  • Мюнхенская квартира Гитлера
  • Новая имперская канцелярия
  • О политике Англии
  • Полет Гесса в Англию
  • Начало войны на Востоке
  • Битва под Москвой
  • Полет в Запорожье
  • Сталинградская катастрофа
  • После Сталинграда
  • Курская битва
  • Отношения с Турцией
  • Гитлер и генералы
  • Жизнь в «Бергхофе»
  • Весна 1944 года
  • Гитлер и промышленники
  • Высадка союзников
  • Гитлер и западные державы
  • На пути к краху
  • Бои в Восточной Пруссии
  • Катастрофа на Одере
  • Последний день рождения Гитлера
  • Последние дни в бункере
  • Финал
  • Приложение. О Гитлере

    Рукопись под названием «О Гитлере» была представлена министром внутренних дел СССР С. Кругловым на имя Сталина 29 декабря 1949 года (ее общий объем составлял 414 машинописных страниц). В сопроводительном письме С. Круглов сообщал, что, «находясь продолжительное время в ближайшем окружении Гитлера, Гюнше и Линге были в курсе сугубо секретных мероприятий нацистской Германии». Министр пояснил, что, «учитывая осведомленность Гюнше и Линге, они были определены на один из специальных объектов МВД СССР, где с ними была организована работа по изложению известных им фактов из жизни Гитлера».

    Работа построена хронологически, начиная с 1933 года и кончая маем 1945 года, и состоит из отдельных эпизодов-фрагментов, причем не оговаривается, от кого из «соавторов» исходит та или иная информация. Кроме того, изложение носит отпечаток мышления «редакторов» из МВД и их восприятия фактов.

    В этой публикации содержится лишь часть фрагментов, относящихся к 1936-1945 годам. Подзаголовки и примечания введены для ориентации читателя. Стиль рукописи оставлен без изменений, были исправлены только обнаруженные грамматические ошибки.

    Ремилитаризация Рейнской области

    Ремилитаризация Рейнской области началась рано утром в воскресенье, 7 марта 1936 года. Генеральный штаб представил Гитлеру обзоры о реагировании иностранных военных атташе в Берлине на это событие. Материалом для обзоров служили официальные беседы между ними и начальником отдела атташе германского генерального штаба Рабе фон Папенгеймом.

    Из обзоров бесед, которые состоялись 7 марта, явствовало: французский военный атташе генерал Ренондо, который, как и его посол Франсуа-Понсэ, являлся сторонником компромиссов с нацистской Германией, был чрезвычайно смущен предпринятым немцами шагом. Беседа Ренондо с Папенгеймом приняла почти драматический характер.

    На вопрос Папенгейма, что он думает о создавшемся положении, Ренондо ответил, что в этой чрезвычайно напряженной обстановке мнение таких лиц, как послы и военные атташе, не имеет значения и что теперь должны заговорить правительства.

    На другой вопрос Папенгейма, как, по его мнению, может реагировать на создавшуюся обстановку французское правительство или же как поступил бы он лично на месте главы французского правительства, Ренондо поднялся с места и с чисто французским пафосом заявил:

    — Я, дорогой друг, объявил бы вам войну!

    Английский военный атташе полковник Хотблек начал беседу с Папенгеймом шуткой. Он сказал, что благодарен германскому правительству за то, что оно своими мероприятиями на Рейне доставило ему «приятное воскресенье».

    Хотблек реагировал на события гораздо спокойнее, чем его французский коллега. Особенно примечательно было заявление Хотблека о том, что теперь необходимо приложить все усилия к тому, чтобы предупредить слишком поспешные неразумные действия, которые невозможно будет исправить. Из этого заявления можно было заключить, что в английском посольстве предусматривают возможность вмешательства Англии в качестве посредника.

    Американский военный атташе майор Трумэн и его помощник майор Крокетт, которые всегда проявляли особое понимание внутренней, внешней и особенно, военной политики гитлеровской Германии, выразили свое полное сочувствие предпринятому в Рейнской области шагу и поздравили Папенгейма.

    Наряду с этим они высказали свои опасения по поводу всевозможных контрмер со стороны других держав.

    По их мнению, заинтересованные в Локарнском договоре государства хотя бы только из принципа, не говоря уже о военно-политической стороне вопроса, не смогут просто примириться с односторонним нарушением Германией принятых на себя обязательств. Трумэн так же, как и английский атташе Хотблек, говорил о необходимости вмешательства какой-либо стороны в качестве посредника для разряжения атмосферы.

    У Папенгейма сложилось вполне определенное впечатление, что в вопросе о посредничестве Трумэн отражает мнение американского посла в Берлине Додда. Из слов Трумэна можно было заключить, что ремилитаризация Рейнской области мало задевала американского посла. Американский посол был потрясен только тем, что «насильственный акт немцев нарушает общий принцип ненарушимости договоров».

    Военные атташе малых стран, где на Францию все еще смотрели как на страну-победительницу с первоклассной армией, придерживались мнения, что Франция не должна мириться и не примирится с захватом Рейнской области, что она будет сражаться.

    Бельгийский военный атташе генерал Шмидт был очень взволнован. Шмидт со всей определенностью заявил, что западные державы не потерпят одностороннего расторжения Германией Локарнского договора. Он особенно подчеркивал,, что ремилитаризация Рейнской области нарушает жизненные интересы Бельгии. Шмидт закончил беседу с Папенгеймом плохо замаскированными угрозами.

    К вечеру 7 марта Рейнская область была ремилитаризована до смешного малыми силами.

    С военной точки зрения это было полным блефом. К западной границе (Аахен, Трир, Саарбрюккен) были продвинуты всего три батальона. Им были приданы полицейские части, дислоцированные на левом берегу Рейна и включенные к тому времени в состав армии.

    За несколько дней до этого по приказу Гитлера в Рейнскую область были посланы в отпуск переодетые в штатское солдаты — уроженцы этой области. В их чемоданах находилось военное обмундирование и личное оружие. Эти солдаты имели задание 7 марта продефилировать походным маршем по городам и селам, чтобы таким образом поставить французов перед фактом «вторжения немецких войск».

    Геббельс же в это время по радио оповещал немецкий народ и весь мир: «Немецкие войска беспрерывно проходят по мостам через Рейн. Бесконечные эскадрильи самолетов покрывают небо…».

    Гитлер и Геринг в музыкальном салоне, сидя у приемника «Сименс», слушали выступление Геббельса. Гитлер хлопал Геринга по плечу и говорил: «Геринг, ведь мы, собственно, настоящие авантюристы».

    Мюнхенская квартира Гитлера

    В мае 1937 года Гитлер ездил в Мюнхен на сельскохозяйственную выставку. Во время осмотра выставки адъютант по вопросам военно-морского флота капитан Альбрехт подошел к Гитлеру и доложил ему что-то. Не досмотрев выставки, Гитлер возвратился в свою квартиру на Принцрегентенплац.

    Гитлер, как обычно, остановился в своей квартире на Принцрегентенплац, 16. В этой квартире Гитлер жил до захвата власти. Подъехав к дому, Гитлер, в штатском, в надвинутой на глаза велюровой шляпе, вышел из машины, предварительно вынув из трубки, приделанной к арматурной доске автомобиля, находившуюся там собачью плетку, которую он в те годы всегда носил с собой. У подъезда дома собралась толпа. Из переднего ряда вырвалась изнуренная женщина, по виду жена рабочего, которая хотела подойти к Гитлеру. Ее схватили выпрыгнувшие из машин эсэсовцы — телохранители Гитлера, но она успела крикнуть: «Фюрер, будьте милосердны! Мой муж безвинно сидит свыше двух лет в концлагере». Гитлер, услышав крик женщины, ускорил шаги и исчез в подъезде дома. Поднимаясь по лестнице, Гитлер, угрожая плеткой, прикрикнул на своих телохранителей: «Позаботьтесь, чтобы этого больше не было, иначе вы сами попадете в концлагерь».

    В квартире Гитлера встретила его здешняя экономка фрау Винтер. Эта квартира имеет свои тайны. В числе ее 15 комнат имеется одна, которая с 1932 года всегда заперта. Там стоит изъеденная молью мягкая мебель, покрытая густым слоем пыли. В комнате пахнет плесенью. До 1932 года здесь жила молодая племянница Гитлера [107] по имени Никки, которая была его любовницей. Эта связь дяди с племянницей окончилась самоубийством девушки. В течение нескольких лет после самоубийства Никки, до своего знакомства с Евой Браун, Гитлер ежегодно в день смерти Никки открывал ее комнату ключом, который он хранил у себя, и проводил там много часов. Причины самоубийства Никки остались тайной. Чтобы скрыть факт самоубийства Никки, в штабе Гитлера распространили версию о том, что она была убита случайным выстрелом, когда чистила револьвер Гитлера.

    Новая имперская канцелярия

    При посещении новой рейхсканцелярии представителей иностранных государств должны были подавлять величие Гитлера и атмосфера его непревзойденной мощи. На новогоднем приеме Гитлер сказал своим адъютантам: «Пусть эти господа, входя в мозаичный зал, сразу почувствуют все величие великой Германской империи. Длинные коридоры должны ошеломлять моих визитеров». И действительно, на Новый год Гитлер заставил иностранных дипломатов пройти через все коридоры новой рейхсканцелярии, чтобы предстать, наконец, перед ним. Это должно было довести до высшей точки напряжения ожидание увидеть перед собой «Рулевого Европы», каким воображал себя Гитлер. По специальному приказу Гитлера в новый архитектурный ансамбль рейхсканцелярии был как один из углов включен дворец железнодорожного магната Борзига. Начиная с Вильгельмсплац до самой Герингштрассе были расположены здания огромных размеров и невиданной роскоши.

    Через большой «двор почета» посетители попадали в вестибюль с розовато-серыми мраморными колоннами и позолоченными канделябрами; к вестибюлю примыкал украшенный большими изображениями германского орла мозаичный зал. Мраморные ступени из мозаичного зала вели в гранитный зал с куполом, где благоухали экзотические растения. Здесь начиналась выложенная красным мрамором галерея, образцом для которой послужила галерея Людовика XIV в Версальском дворце Бурбонов. Оконные ниши облицованы мрамором, который искрится в свете скрытых ламп. Облицовка стен отлита и отшлифована итальянскими специалистами из перемолотого и вновь сцементированного мрамора. Все блестит и сияет. Висящие здесь гобелены взяты из замков Габсбургов и из венского дворца Ротшильда. Галерея заканчивается залом дипломатов, где огромные люстры излучают море света. Ковер, покрывающий пол, так огромен, что пришлось разбирать стену, чтобы внести его в зал. Залы обставлены дорогой инкрустированной мебелью; инкрустацией покрыты и двери. Примыкающий к залу кабинет обшит дорогим деревом.

    Новый кабинет Гитлера имеет 25 метров в длину. Стены и камин облицованы мрамором разных цветов. В глубине ниши висят драгоценные картины; над монументальным камином — колоссальный портрет Бисмарка. На огромном мраморном столе — скульптура Фридриха Второго верхом на лошади из белого мрамора. Далее взоры привлекают спускающиеся до пола тяжелые портьеры на восьми окнах. Днем в окна видны колонны, фонтаны в парке и чайный домик из стекла, украшенный бронзой и порфиром.

    Из-за подпочвенных вод вся рейхсканцелярия была построена в бетонной ванне. Постройка новой рейхсканцелярии обошлась в 300 миллионов марок. Когда все было готово, Гитлер нашел дворец недостаточно великолепным и решил, что предоставит его Гессу, а сам займет еще только спроектированное огромное здание у Тиргартена рядом с рейхстагом. Размеры будущего дворца должны были быть так велики, чтобы можно было выстроить бесконечные шеренги лакеев, по меньшей мере 300 — 400 человек.

    О политике Англии

    Фёрстер [108] , ссылаясь на переговоры [109] , которые велись в тот момент англичанами в Москве, спросил:

    — О чем они там так долго совещаются? Неужели они серьезно думают договориться с русскими?

    Гесс [110] : Эти переговоры — очередной трюк лондонского правительства для успокоения английского общественного мнения. Чемберлену и Галифаксу нужно парализовать оппозицию. Ни Англия, ни Франция на какие-либо соглашения с Советами не пойдут.

    Гитлер: Это не главное. Переговоры в Москве — двойная игра. Англичане пугают нас Москвой. Их позиция нам доподлинно известна. Они хотят как можно меньше потерять из версальского диктата и добиться соглашения с нами на Западе через Москву. О Франции вовсе не стоит говорить. Она целиком плывет в фарватере Англии.

    Фёрстер: Самое лучшее противоядие — это хорошенько запугать британцев.

    Гесс: Демонстрация военной мощи Германии на завтрашнем параде послужит внушительным предостережением англичанам.

    Гитлер: Англичане — плохие актеры. Своими фокусами они не произвели на меня никакого впечатления. Своим маневром в Москве они хотят заставить меня поверить, будто они способны на что-нибудь другое.

    Полет Гесса в Англию

    В марте 1941 года Гитлер в своей мюнхенской квартире на Принцрегентенплац совещался с Герингом, после чего Гитлер собрался ехать в «дом фюрера» и предложил Герингу сопровождать его. Со времени покушения на Гитлера в мюнхенской пивной в ноябре 1939 года они перестали ездить в одном автомобиле. Эту меру предосторожности Гитлер и Геринг предприняли для того, чтобы «фюрер-1» и «фюрер-2» не вышли из строя одновременно.

    В «дом фюрера» с ними поехал и Линге. Беседа Гитлера с Герингом в автомобиле вращалась вокруг вопроса о войне с Советской Россией. Видно было, что они продолжают начатый еще на квартире разговор. Гитлер говорил, что с войной против Советской России ждать больше не следует. Геринг же считал, что нужно сначала обеспечить себе тыл со стороны Англии.

    Гитлер решительно заявил, что вопрос о войне против Советской России уже решен и что с Англией «мы расправимся потом, если упрямый Черчилль не образумится».

    В марте — апреле 1941 года подготовка к нападению на Советскую Россию была в полном разгаре. Крупные войсковые формирования, которые готовились во Франции, в Бельгии, Голландии, Дании и Норвегии к вторжению в Англию по плану «Морской лев», были переброшены на восток, поблизости к советской границе. Отборные танковые дивизии, участвовавшие в оккупации Югославии и Греции, были срочно переформированы и тут же переброшены на восток для нанесения внезапного удара Советской России.

    В мае 1941 года Гитлер возвратился в замок «Бергхоф» из Мюнихскирхе, южнее Вены, где он следил за операциями немецких войск против Югославии и Греции.

    11 мая около 10 часов утра в приемной перед кабинетом Гитлера появился адъютант Гитлера Альберт Борман, брат Мартина Бормана, с адъютантом Гесса оберфюрером СА Пинчем. Пинч держал в руках белый запечатанный пакет. Альберт Борман попросил Линге разбудить Гитлера и доложить ему, что явился Пинч со срочным письмом от Гесса. Линге постучал в дверь спальни. Гитлер сонным голосом спросил:

    — Алло, что случилось?

    Линге доложил. Последовал ответ:

    — Я сейчас выйду.

    Через несколько минут Гитлер, небритый, вышел из своего кабинета, смежного со спальней. Он подошел к Пинчу, поздоровался с ним и попросил письмо Гесса. С письмом в руке Гитлер быстро спустился по лестнице в гостиную. Линге, Пинч и Борман еще не успели сойти с лестницы, как Гитлер уже позвонил. Когда Линге вошел в гостиную, Гитлер стоял у самой двери, держа в руках распечатанное письмо. Он резко спросил Линге:

    — Где этот человек?

    Линге пошел за Пинчем и ввел его в гостиную. Гитлер обратился к Пинчу:

    — Содержание письма Вам известно?

    Пинч ответил утвердительно. Выходя из гостиной, Линге видел, как Пинч и Гитлер подошли к большому мраморному столу. Через несколько минут снова раздался звонок. Линге опять вошел в гостиную. Гитлер все еще стоял у стола. Рядом с ним — Пинч. Гитлер бросил Линге:

    — Пусть придет Хэгль.

    Хэгль, начальник полицейской команды при штабе Гитлера, быстро явился. Гитлер приказал ему арестовать Пинча. Хэгль, который хорошо знал Пинча, повел его к себе. Пинч был совершенно ошеломлен. Как впоследствии выяснилось, Пинч рассказал Хэглю, что он был убежден в том, что Гесс совершил полет в Англию с ведома и согласия Гитлера, и совершенно не понимает поэтому причины своего ареста. Еще в конце января 1941 года Гесс доверительно рассказал Пинчу, что он по решению Гитлера намерен лететь в Англию, чтобы довести до конца переговоры, начатые в августе 1940 года. Со слов Гесса, Пинчу было известно, что в августе 1940 года, по инициативе герцога Бедфордского и других английских влиятельных политиков, в Женеве состоялась встреча английских уполномоченных с немецким профессором Альбрехтом Гаусгофером, посланным Гессом в Женеву для предварительных переговоров с англичанами.

    Во время переговоров англичане заявили о готовности Англии начать мирные переговоры с Германией. Предварительным условием англичане выставили расторжение пакта о ненападении, заключенного в 1939 году между Германией и Советской Россией. Гесс сказал Пинчу, что Гитлер и он согласны были выполнять это условие англичан, но Гитлер хотел отложить начало конкретных переговоров с Англией до занятия Балкан. Смысл разговора Гесса с Пинчем сводился к тому, что политика Германии в то время была направлена на подготовку войны против Советской России.

    После ареста Пинча Гитлер приказал немедленно вызвать Мартина Бормана, который в тот момент был начальником штаба Гесса. Вскоре стало известно, что Гитлер назначил Бормана на место Гесса своим заместителем по партии. Люди, близко знавшие Бормана, видели за притворно печальной миной Бормана глубокое удовлетворение по поводу того, что его час настал. «Какой лицемер!» — говорили эсэсовцы. «Вегетарианец, питающийся копченой колбасой» — так называли новоиспеченного преемника Гесса за то, что он усердно делил с Гитлером его вегетарианские блюда, а после этого уплетал у себя на вилле жирную копченую колбасу.

    После разговора с Борманом Гитлер вызвал в «Бергхоф» Геринга и Риббентропа. Тем временем к Гитлеру вызвали руководителя печати рейха Дитриха, находившегося в то время в «Бергхофе». Гитлер приказал Дитриху докладывать ему все сообщения из Англии по поводу полета Гесса и запретил ему пока сообщать что-либо о Гессе в печати.

    Вечером 11 мая Гитлер совещался с прибывшими в «Бергхоф» Герингом, Риббентропом и Борманом. Совещание длилось очень долго. Несколько раз вызывали Дитриха и спрашивали, нет ли сообщений из Англии.

    О Гессе не было никаких известий.

    Поздно вечером Дитрих доложил Гитлеру, что, по сообщению английского радио, Гесс приземлился с парашютом в глухой местности на севере Англии и задержан полицейскими, которым Гесс заявил, что он прилетел в Англию для встречи со своим другом герцогом Гамильтоном.

    Гитлер быстро спросил, не сообщили ли англичане о намерениях Гесса. Дитрих ответил, что об этом англичане молчат. Тогда Гитлер приказал Дитриху представить полет Гесса в немецкой печати как поступок «невменяемого». В окружении Гитлера стало известно, что решение объявить Гесса психически неуравновешенным было принято на совещании Гитлера с Герингом, Риббентропом и Борманом.

    При поступлении из Лондона сообщения о том, что герцог Гамильтон отказался признать свое знакомство с Гессом, у Гитлера вырвалось восклицание:

    — Какое лицемерие! Теперь он его не хочет знать!

    В разговорах о полете Гесса в штабе Гитлера под большим секретом передавалось, что Гесс взял с собой в Англию меморандум об условиях мира с Англией, составленный им и одобренный Гитлером.

    Суть меморандума сводилась к тому, чтобы Англия предоставила Германии свободу действий против Советской России, а Германия, со своей стороны, соглашалась гарантировать Англии сохранение ее позиций в колониальных владениях и господство в средиземноморском бассейне.

    В этом меморандуме, кроме того, подчеркивалось, что союз «великой континентальной державы Германии» с «великой морской державой Англией» обеспечит им господство над всем миром.

    Стало также известно, что с февраля 1941 года Гесс интенсивно занимался разработкой политических и экономических предложений, которые должны были лечь в основу переговоров с англичанами. В разработке этих предложений принимали участие руководитель зарубежной организации национал-социалистской партии Боле, министерский советник имперского министерства хозяйства Яквим, генерал Карл Гаусгофер и брат Гесса Альфред Гесс, являвшийся заместителем Боле.

    Арестованный Гитлером адъютант Гесса Пинч был доставлен в гестапо в Берлин. В гестапо от Пинча потребовали заявления, что он заметил у Гесса признаки психического расстройства в дни, предшествовавшие его полету.

    После того как Пинч дал в гестапо подписку о том, что он сохранит в тайне все факты, связанные с полетом Гесса в Англию, он был освобожден по приказу Гитлера, как ему сказали в гестапо.

    После освобождения Пинч, который имел чин генерала, был разжалован в солдаты и послан на фронт, в штрафную роту, очевидно, с расчетом избавиться от свидетеля по столь щекотливому делу. Но Пинч продолжал здравствовать, и Гитлер в декабре 1944 года соблаговолил произвести его из солдат в лейтенанты.

    Жена Гесса арестована не была, а осталась в своем поместье, и Гитлер приказал выплачивать ей значительную сумму денег. Она поддерживала переписку с находящимся в Англии Гессом. Письма передавались через Мартина Бормана.

    Начало войны на Востоке

    … По дороге в юнкерскую школу Гюнше заехал в ставку Гитлера «Вольфшанце» навестить своих друзей из личной охраны Гитлера, в которой он служил с 1936 до 1941 года — до момента перевода его на службу в войска лейбштандарта.

    В ставке Гюнше, встретившись с Шаубом и другими приятелями, выразил свое удивление по поводу грандиозного и фундаментального устройства ставки по сравнению со ставками на западе. Гюнше в связи с этим спросил, не собирается ли фюрер зимовать здесь. Все засмеялись. Шауб с важной миной сказал:

    — Зимовать? Что вы! Против России мы ведем «блицкриг». Рождество мы наверняка, как и раньше, будем праздновать в Оберзальцберге.

    Гитлер, узнав о приезде Гюнше с Восточного фронта, вызвал его в свой блиндаж. Гитлер принял его в комнате для совещаний. Когда Гюнше вошел, Гитлер большими шагами ходил взад и вперед по комнате, тихо насвистывая какую-то песенку. Он был в прекрасном настроении. Подав Гюнше руку, Гитлер спросил:

    — Ну, Гюнше, как поживаете? Как дела Дитриха и моего лейбштандарта?

    Гюнше доложил, что настроение эсэсовцев отличное, что война в Советской России пришлась им по вкусу, но что русские оказывают упорное сопротивление.

    — Это мы скоро сломим, это — временное явление, — ответил Гитлер, — я приказал сосредоточить у Москвы танковые армии, насчитывающие свыше 2000 танков. Москва будет атакована и падет, и война будет выиграна.

    Гитлер говорил Гюнше, что он не ставит себе задачу территориально завоевать всю Россию; прежде всего нужно уничтожить живую силу и захватить жизненно важные районы. Когда будет достигнут Урал, он остановится. Остальная часть России вымрет от голода. Если за Уралом русские попытаются собрать какие-либо силы, то на этот случай у него имеется мощная авиация.

    «Я, как преобразователь Европы, отвечаю за то, чтобы в этой стране был установлен новый порядок, согласно моим законам!» — сказал в заключение Гитлер.

    При последних словах его лицо покрылось краской. С поднятой по-фашистски рукой Гитлер отпустил Гюнше.

    Битва под Москвой

    В ноябре 1941 года положение немецких войск, застрявших под Москвой, становилось под ударами русских с каждым днем все более критическим. В сводках с Восточного фронта, которые Линге докладывал Гитлеру, все чаще стало упоминаться об упорстве противника. Линге, хорошо изучивший настроения Гитлера, замечал, что Гитлер стал очень раздражительным. Его раздражительность и придирчивость особенно проявлялись на военных совещаниях, где он обрушивался на Гальдера [111] , Браухича [112] и Кейтеля [113] . Эти совещания происходили ежедневно в 12 часов дня в блиндаже Кейтеля в ставке «Вольфшанце».

    В первые дни декабря из комнаты для совещаний раздался голос Гитлера, разговаривавшего по телефону с Гудерианом, который командовал танковой армией на подступах к Москве. Гитлер кричал:

    — Гудериан! Держитесь во что бы то ни стало! Я посылаю вам подкрепление! Я мобилизую все, что можно! Твердо надейтесь на это! Только держитесь, держитесь!

    Вскоре после этого поступили сводки об отступлении Гуде-риана. Офицеры из личной охраны стали поговаривать о том, что Гитлер недоволен своим генеральным штабом.

    Совещания об обстановке на Восточном фронте становились все более бурными. Гитлер кричал, стучал по столу кулаком и упрекал генералов в неумении воевать. Генералы стали часто выбегать из комнаты совещания в коридор блиндажа, чтобы прийти в себя от ругани Гитлера. Однажды во время совещания в коридор выбежал командующий армейской группировкой «Север» фельдмаршал Лееб. Он стал в волнении бегать взад и вперед по коридору. В комнате, выходящей в коридор, находились в это время адъютант Кейтеля Габриэль и Линге, дожидавшийся, как обычно, Гитлера. Лееб остановился у двери комнаты и обратился к Габриэлю:

    — Что же делать, если фюрер мне больше не верит?

    Поражение под Москвой и безуспешная блокада Ленинграда вызывали обострение отношений также между войсками СС и армией. Эсэсовцы упрекали армейцев в отсутствии настоящего наступательного духа и в руководстве школьными методами. Армейцы, в свою очередь, жаловались на то, что эсэсовские войска экипированы и вооружены лучше армейских частей и занимают особое положение в вооруженных силах. Они обвиняли друг друга в высокомерии.

    Стойкая оборона Ленинграда, который Гитлер хотел взять измором, доводила его до белого каления. Он в ярости кричал:

    — Этот город я сровняю с землей, а его население истреблю! Ленинград никогда не возродится! Это — моя священная клятва!

    Успокаивая себя, Гитлер в эти дни часто повторял:

    — Победы переносить может всякий. Поражения — только сильный!

    Командующий сухопутными войсками Браухич после поражения под Москвой в ставке фюрера больше не появлялся. Говорили, что он болен, но никто этому не верил. На докладе об обстановке на фронте для сотрудников ставки Шмундт [114] двусмысленно заявил, что Браухич находится в отпуске по болезни и фюрер взял на себя непосредственное командование сухопутными войсками.

    После битвы под Москвой

    Весной 1942 года, после совещания у Гитлера в «Вольфшан-це», погиб таинственным образом министр вооружения и боеприпасов Фриц Тодт. Самолет министра, поднявшийся с аэродрома под Растетбургом, на высоте около 30 метров взорвался. Тодт и экипаж самолета сгорели. Причина взрыва самолета осталась невыясненной. В ставке Гитлера ходили неясные слухи о том, что это было делом вражеской разведки.

    На место Тодта Гитлер назначил архитектора Альберта Шпеера. На этом посту Шпеер стал посредником между крупными промышленниками и военным командованием.

    Шпеер часто бывал в ставке. В свои приезды из Берлина курьерским поездом, который специально курсировал между Берлином и ставкой, он в ожидании пробуждения Гитлера часто заходил в комнату Линге. Отсюда Шпеер вел свои телефонные разговоры. Он разговаривал со своим заместителем Зауэром [115] или с Управлением вооружения армии. Разговоры Шпеера велись иногда резким тоном и свидетельствовали о больших трениях между его министерством, военным командованием и промышленными фирмами из-за дележа добычи на востоке.

    Однако Шпеер жаловался Шаубу [116] , который находился в комнате Линге, на трудности, возникающие при распределении захваченных промышленных предприятий и сырьевых ресурсов на оккупированной территории Советской России. Шпеер говорил, что промышленные тузы прежде всего заботятся о своей выгоде. Представители крупных фирм следуют по пятам за войсками и требуют передачи им захваченных предприятий и сырья.

    Крупп, Рехлинг и другие магнаты тяжелой промышленности требуют себе львиную долю, ссылаясь на заслуги перед отечеством.

    Шпеер говорил о необходимости созыва совещания промышленников у Гитлера, чтобы навести хотя бы некоторый порядок в военной экономике. Совещание, по его мнению, стало особенно необходимым в связи с намерением германского командования наступать на Кавказ и захватить Бакинский нефтяной район.

    В мае 1942 года Гитлер по предложению Шпеера созвал к себе в ставку промышленников.

    В ставку прибыли: руководитель имперского объединения «Железо» д-р Герман Рехлинг, председатель правления стального концерна «Ферейнигте штальверке» д-р Альберт Феглер, член правления «Ферейнигте штальверке» и руководитель комиссии по производству танков д-р Вальтер Роланд, генеральный директор крупповских заводов и правая рука пушечного короля Круппа Эрих Мюллер, председатель правления концерна «Герман Геринг», он же имперский уполномоченный по добыче угля, Пауль Плейгер и другие.

    До совещания Гитлер пригласил своих гостей на обед. Обеденный стол изобиловал всевозможными изысканными закусками из продуктов, которые специально доставлялись в ставку из Украины имперским комиссаром Кохом, бывшим гаулейтером Восточной Пруссии. За обедом, когда разговор зашел о производственной мощности военной промышленности, промышленники стали жаловаться на недостаток рабочих рук. Гитлер спросил, как работают французские рабочие, присланные в Германию правительством Петэна. Промышленники сказали, что французы работают хорошо, но их слишком мало. Затем разговор перешел на использование русских военнопленных в качестве рабочей силы. Гитлер спросил, как работают русские. Промышленники ответили, что русские стараются увиливать от работы, за ними надо смотреть и применять меры принуждения.

    Кто-то из промышленников сказал, что для стимула было бы хорошо давать русским, страстным курильщикам, табак. Гитлер ответил, что он немедленно распорядится, чтобы из лесных и полевых сорняков изготовили «табак» для выдачи русским военнопленным в виде премии за хорошую работу. Промышленники поставили вопрос об увеличении количества русских военнопленных на предприятиях. Гитлер заверил их, что он лично позаботится об этом и полностью обеспечит промышленников рабочей силой из числа русских военнопленных и угнанных из России мирных жителей. Он самоуверенно заявил, что предстоящие военные операции на Восточном фронте дадут столько военнопленных, что промышленники даже не в состоянии будут использовать всю эту массу.

    После обеда Гитлер с промышленниками удалился в чайный павильон, в котором был оборудован большой зал специально для совещаний. Там для промышленников были приготовлены вина, шампанское, коньяк и гаванские сигары.

    Совещание происходило при закрытых дверях в строго секретном порядке.

    Полет в Запорожье

    Утром 10 февраля 1943 года Гитлер на своем самолете «Кондор» под эскортом истребителей вылетел в Запорожье. Его сопровождали Йодль [117] , Буле [118] , адъютант, Морель и Линге. Он взял с собой также секретаршу Шредер и двух стенографов для записи протокола совещаний, которые он намеревался проводить в Запорожье.

    В Запорожье Гитлер со своим штабом поселился в бывшем доме русских летчиков, где помещался штаб Вейхса [119] . Но уже на следующий день после приезда Гитлеру пришлось спешно покинуть Запорожье.

    В этот день, около 11 часов утра, Гитлер принял приехавшего к нему из Днепропетровска инженера Брукмана, руководившего работами по восстановлению Днепрогэса. Брукман был известен в Германии строительством зданий в Нюрнберге для партийных съездов. В Днепропетровске он фигурировал в качестве так называемого «ОТ-фюрера» — руководящего работника строительной организации, известной под названием «Тодт». Гитлер приказал Брукману разрушить Днепрогэс, если немцам придется отступать.

    Затем Гитлер ушел на совещание с Вейхсом. Вскоре к Линге, который находился в кабинете Гитлера, прибежал взволнованный адъютант Гитлера Белов.

    — Надо скорее укладываться! — закричал он. — Русские танки появились у аэродрома Запорожье. Надо спешить!

    Линге стал лихорадочно собирать вещи. В это время в комнату вошел Гитлер. Он очень нервничал и стал сам подавать Линге вещи для упаковки. Когда чемоданы уже укладывали в автомобиль, Белов доложил Гитлеру, что русские танки прорвались не к тому аэродрому, где стояли самолеты Гитлера, а к другому, восточнее Запорожья, и отогнаны назад. Гитлер облегченно вздохнул. Он приказал позвать к нему фельдмаршала Вейхса и генерал-полковника фон Рихтгофена, командовавшего воздушным флотом на этом участке фронта. Гитлер спеша, на ходу, наградил Вейхса дубовыми листьями к рыцарскому кресту, фон Рихтгофена произвел в фельдмаршалы и… уехал. Никакого совещания не состоялось.

    По дороге на аэродром Гитлер увидел толпы русских мирных жителей, занятых на дорожных работах под командованием немецких надсмотрщиков.

    Гитлер злобно сказал:

    — Славяне только для этого и созданы — эти роботы… Иначе они не стоили бы того, чтобы жить под солнцем…

    Из Запорожья Гитлер улетел в Винницу в ставку «Вервольф». Туда был вызван генерал-майор Штахель. Штахель особенно отличился при обороне «тяжелых участков», т.е. таких участков, которые по приказу Гитлера должны были удерживаться до последнего солдата. Он был известен также своей беспощадностью к русскому населению.

    На приеме Штахеля у Гитлера присутствовали Белов и Гюнше.

    Сталинградская катастрофа

    1 февраля около десяти часов вечера Гитлеру позвонил Цейцлер [120] . Гитлер в сопровождении Шмунда и Гюнше пошел в зал для совещаний к телефону. Он шел, волоча ноги, и устало опустился в кресло у стола. На столе была разложена карта Сталинграда. Он сердитыми глазами посмотрел на карту и резким движением руки сбросил ее со стола. Гюнше подал Гитлеру телефонную трубку, а себе взял наушники, чтобы слушать разговоры Гитлера с Цейцлером. Дейцлер кратко доложил, что котел под Сталинградом максимально сжат русскими со всех сторон и что Паулюс навряд ли выстоит эту ночь.

    Гитлер спросил, где находится Паулюс. Цейцлер ответил, что точно не знает. Думает, что на своем командном пункте.

    Цейцлер, кроме того, сообщил Гитлеру о полученной радиограмме Штреккера, командира 11-го армейского корпуса, в которой он извещал, что при появлении русских немцы сами себя взорвут.

    «Благодарю», — ответил Гитлер Цейцлеру, положил трубку и тут же приказал Шмундту сообщить Паулюсу, что он произведен в фельдмаршалы.

    Медленным шагом Гитлер, сопровождаемый овчаркой Блонди, покинул зал и сказал Линге, ожидавшему в коридоре:

    — Пусть Гофман побудет немного со мной.

    Явившись в блиндаж Гитлера, Гофман зашел сначала к Линге. Гофман был навеселе, несмотря на то что Гитлер в связи с трагическими событиями под Сталинградом запретил употреблять спиртные напитки в ставке в течение 14 дней. У Гофмана имелся собственный запас шампанского, что позволяло ему легко переносить этот запрет. Гофман сказал Линге, что хочет подшутить над Гитлером, и просил подать ему в присутствии Гитлера бокал для шампанского, наполненный яблочным соком с содовой водой. Сервируя Гитлеру чай, Линге приказал ординарцу поставить перед Гофманом бокал с «шампанским». Гитлер уставился на бокал Гофмана, затем сердито посмотрел на Линге. Гофман поспешил разъяснить Гитлеру свою шутку. Лицо Гитлера прояснилось. Он стал вместе с Гофманом смеяться над этой выдумкой. Гофман воспользовался этим минутным настроением Гитлера и стал просить рабочих для своего имения.

    «Какая отвратительная корысть!» — подумал Линге, выходя из комнаты.

    2 февраля, в 4 часа утра, раздался звонок из спальни Гитлера. Линге накинул халат и постучал в дверь спальни. Из-за двери раздался бас Гитлера:

    — Линге, узнайте в отделе прессы, передано ли в печать о производстве Паулюса в фельдмаршалы. Если нет, пусть немедленно задержат.

    Линге позвонил Лоренцу, заместителю руководителя печати рейха. Лоренц сообщил, что все уже в ходу и нет никакой возможности задержать публикацию. Линге доложил об этом Гитлеру. Он недовольным голосом сказал «благодарю» и добавил:

    — Если поступят новые сведения, дайте мне знать немедленно. Я все равно не сплю.

    Около 6 часов утра фельдфебель Данике, писарь Йодля, передал Линге для Гитлера две открытые радиограммы из Сталинграда. Содержание первой радиограммы: «Противник стоит непосредственно перед нашими позициями. Мы выходим из боя». Вторая радиограмма: «Русские врываются. Мы все разрушаем».

    Линге положил обе радиограммы — последние признаки жизни армии Паулюса — перед дверью Гитлера и доложил об этом. Через четверть часа в коридор вышел Гитлер в шинели с поднятым воротником, бледный, сгорбленный, с потухшими глазами.

    Совершенно подавленный, он говорит Линге:

    — Я хочу еще раз вывести Блонди, а потом снова лягу. Узнайте, нельзя ли сегодня устроить совещание пораньше. Разбудите меня за час до начала.

    Совещание было назначено на 11.30 утра. Безмолвно, с поднятыми для фашистского приветствия руками, участники совещания встретили Гитлера при входе его в зал. В зале гробовая тишина. Гитлер подходит к столу, бросает беглый взгляд на карты и опускается в кресло. Он просит присутствующих оставить его с Кейтелем, Йодлем и Цейцлером.

    — Известно что-либо о Паулюсе, Цейцлер? — спрашивает Гитлер.

    — Нет, не известно, — отвечает Цейцлер.

    Гитлер тихим голосом произносит:

    — Сегодня ночью у меня было чувство, что Паулюса русские взяли в плен. Поэтому я хотел задержать сообщение в печати о присвоении ему звания фельдмаршала. Немецкий народ не должен знать, что немецкий фельдмаршал попал в плен к русским. Борьбу и гибель 6-й армии нужно представить народу так, что генералы с оружием в руках, плечом к плечу с солдатами, сражались в окопах и погибли на своем посту. Мне нужен миллион новых солдат.

    При этих словах Гитлер поднялся с места. Он медленно стал ходить взад и вперед по залу. Затем он снова подошел к столу и спросил:

    — Есть что-нибудь еще о Сталинграде, кроме утренних радиограмм? Что сообщают русские?

    — Нет, мой фюрер, ничего нет, — отвечает Цейцлер, — но под Харьковым и у Нижнего Донца положение наших войск стало весьма критическим.

    Гитлер, волоча ноги, в сопровождении Гюнше покинул зал.

    Вслед за этим Гитлер приказал вызвать к нему начальника генерального штаба Гальдера. Линге проводил Гальдера к Гитлеру. Гитлер встретил Гальдера сухо и спросил, не пора ли ему взять длительный отпуск для поправления здоровья. Гальдер пробыл наедине с Гитлером всего минут десять. После этого он ушел «в отпуск».

    С тех пор Гитлер совершенно обособился от генералов и ушел в себя.

    Он перестал обедать в казино, в кругу генералов, а обедал один в своем кабинете. По вечерам Гитлер просил Линге заводить ему пластинки с траурной музыкой. Он зачитывался книгами вроде «Я, Клавдий, император и бог», в которой описываются жестокости римских императоров в борьбе за трон, или книгами о походах в XII веке Фридриха II из династии Гогенштауфенов. Гитлер находился в состоянии крайнего раздражения. Каждая случайно залетевшая муха выводила его из себя. Даже безобидные бабочки приводили его в бешенство. Были приняты все меры против мух, комаров, бабочек. Окна в доме Гитлера были затянуты проволочной сеткой. Каждое утро ординарцы, вооруженные хлопушками, уничтожали последних мух, которые попадались в доме. На столах везде были расставлены стаканы с медом, на потолках развешивались мухоловки. В коридоре и у дома висели синие лампы, заделанные в сетки с током высокого напряжения, на которых гибли насекомые.

    Борману Гитлер поручил достать ему овчарку. Своего шотландского терьера он послал в подарок матери Евы Браун в Мюнхен. Овчарку Гитлер назвал Блонди, по имени застреленной из-за старости овчарки, которая была у него в замке «Бергхоф».

    Гитлер приказал Борману организовать стенографическую запись военных совещаний. Не доверяя генералам, Гитлер решил фиксировать каждое слово, сказанное на совещаниях. Стенографическая служба была организована из стенографов и машинисток, работавших ранее на заседаниях рейхстага, в кабинете министров и в руководящем центре национал-социалистской партии. Гитлер лично, в присутствии Бормана, взял с них клятву хранить строгое молчание о содержании протоколов военных совещаний.

    После Сталинграда

    Разгром немецкой армии под Сталинградом страшно отразился на Гитлере. Он уже совершенно не мог обходиться без возбуждающих уколов своего лейб-медика Мореля. Уколы делались ему каждый второй день после завтрака. На нервной почве у него появились спазмы желудка. Из-за сильных болей он по несколько дней оставался в постели. Линге, который давал Гитлеру прописанный Морелем опиум, видел перед собой скорчившегося человека. У Гитлера усилились припадки нервного раздражения. То ему казалось, что воротники слишком узки и мешают кровообращению, то брюки слишком длинны. Он жаловался на зуд кожи. Он подозревал, что в туалетной воде, в мыле, в пасте для бритья, в зубной пасте примешаны яды, и приказывал подвергать их анализу. Анализу подвергалась также вода для приготовления пищи. Гитлер грыз ногти и до крови расчесывал себе уши и затылок. Он страдал бессонницей и глотал разнообразные снотворные средства. Его постель подогревалась грелками и согревающими подушками. Ему не хватало воздуха, и он велел поставить в спальню баллон с кислородом, которым он часто дышал.

    Гитлер приказал поддерживать в комнатах температуру в 12 градусов, считая, что низкая температура воздуха освежает его. Участники военных совещаний из-за холода часто выбегали из зала, чтобы где-нибудь согреться.

    Гитлер почти не покидал своего блиндажа. Только по утрам до завтрака он выходил на 10 минут со своей собакой Блонди, которая стала его постоянным спутником. Эта огромная выдрессированная собака была привязана только к Гитлеру, на всех других она зло ворчала. Она день и ночь охраняла Гитлера и во время совещаний лежала у его ног.

    После обеда Гитлер ложился одетым на кровать и лежал так до вечера. Потом он шел на вечернее военное совещание, которое ежедневно происходило в 9 часов. После совещания он оставался в зале и играл в мяч со своей собакой. Гитлера забавляло, когда Блонди, стоя на задних лапах, подавала ему мяч вытянутыми, как у зайца, передними лапами. Гитлер приговаривал: «Давай, Блонди, делай зайчика».

    В полночь Гитлер просил Линге заводить ему пластинки с минорной музыкой, как это было в ставке «Вервольф» в Виннице, когда он стал отдаляться от генералов.

    Геринг не преминул воспользоваться этим состоянием Гитлера и стал каждый день бывать у него. В этом проявилась тактика Геринга, стремившегося занять особое положение при Гитлере. Гитлер, со своей стороны, чуждаясь генералов, стал искать сближения с Герингом.

    По утрам Гитлер еще за завтраком говорил Линге:

    — Сегодня я обедаю с рейхсмаршалом. Нельзя ли приготовить что-либо специально для него. Может быть, его любимое блюдо — жареного петушка, а на десерт слоеный яблочный пирог.

    В эти дни Гитлер стал больше сближаться с Евой Браун, которая жила то в Мюнхене, то в замке Гитлера «Бергхоф» на Оберзальцберге,

    В прошедшие месяцы он поддерживал с ней лишь редкую переписку. А теперь почти ежедневно стал звонить ей по телефону.

    Лишь спустя несколько недель после событий под Сталинградом Гитлер стал снова проводить время в обществе своих секретарш, а также Бормана, Гофмана, Мореля и адъютантов. Он говорил по этому поводу Линге, что их общество отвлекает его мысли от неудач на русском фронте и успокаивает нервы…

    Курская битва

    На Оберзальцберг для доклада еженедельно приезжали из Восточной Пруссии Цейцлер и начальник оперативного отдела главного командования сухопутных войск Хойзингер. В начале апреля Гитлер вызвал Цейцлера для внеочередного доклада. На докладе присутствовали все обычные участники совещаний. После доклада Цейцлера об обстановке на фронте Гитлер, сославшись на разговор, который он имел накануне с Кейтелем и Йодлем, заявил приблизительно следующее:

    — Обстановка на Восточном фронте не позволяет проводить широкие наступательные операции в разных направлениях. Мы должны выгрызать отдельные важные куски из русского фронта и захватить инициативу в наши руки. Мы должны, наконец, снова показать свои успехи. Уколов, которые я делал нашим союзникам в Клесгейме [121] , хватит ненадолго. Нейтральная заграница также кисло реагирует на наши дела. Турцию все время приходится подогревать.

    Гитлер надел очки, посмотрел на карту и повышенным тоном сказал:

    — Здесь, под Курском, представляется возможность нанести русским удар и снова создать угрозу Москве.

    Гюнше быстро подал Гитлеру цветные карандаши, за которыми он протянул руку. Гитлер вычертил зеленым карандашом на карте две стрелы: одну стрелу со стороны Орла, другую — со стороны Белгорода. Обе стрелы глубоко вклинивались в русские позиции и сходились далеко за Курском. После этого Гитлер продолжал:

    — Цейцлер, по-моему, мы должны нанести главный удар здесь, на узловых пунктах Курской дуги, из районов Белгорода и Орла. Я надеюсь на большой успех. Разработайте план! Пошлите туда немедленно лучших штабных офицеров. Пусть они точно исследуют местность. В этой операции мы в первый раз введем в действие «фердинанды». Эти чудовища должны послужить тараном при прорыве через русские позиции. Никакие «Т-34» не смогут им противостоять.

    — Речь идет о встречах Гитлера с Хорта и Антонеску в замке Клесгейм.

    Гитлер был целиком захвачен подготовкой к курской операции. Спустя некоторое время Цейцлер докладывал Гитлеру разработанный генеральным штабом план этой операции. В своих докладах Цейцлер указывал, что русские концентрируют в районе немецкого наступления крупные силы. Он приводил данные воздушной и войсковой разведки о том, что русские сильно укрепляют свои позиции у узловых пунктов Курской дуги. Цейцлер указывал также, что две русские танковые армии внезапно исчезли из района Курской дуги и на других участках фронта не появлялись. Цейцлер предполагал, что эти армии сняты с фронта в резерв. Он приходил к выводу, что подготовка курской операции не осталась секретом для русских и что тактика внезапности этой операции не будет иметь эффекта. Цейцлер предложил другой вариант наступления, который предусматривал, что основной удар будет направлен не на узловые пункты Курской дуги, а гораздо западнее. Но Гитлер настаивал на осуществлении своего плана. По его замыслу, наступление должно было вестись максимально концентрированным ударом по фронту, не превышающему 4 — 5 километров. Систему русских укреплений должны были прорвать главным образом саперные части и пехота. Наступлению этих частей должен был предшествовать ураганный огонь артиллерии. Танки должны были быть пущены в ход лишь после прорыва, очищения минных полей и подавления огня русских противотанковых орудий.

    В ходе совещаний, связанных с курской операцией, Гитлер все больше утверждался в мысли, что операция на Курской дуге может решить исход войны. Гитлер отдал приказ передать армиям Моделя и Хота, участвовавшим в курской операции, всю продукцию танков за май и июнь, так что общее количество танков, которыми располагали эти армии к моменту наступления на Курск, доходило до трех тысяч. К Курску были стянуты отборные танковые дивизии: лейбштандарт СС «Адольф Гитлер», «Дас рейх», «Мертвая голова», «Великая Германия», вооруженные новейшими танками «Тигр» и «Фердинанд». Кроме того, Гитлер приказал Герингу сосредоточить в районе курской операции почти всю авиацию и оказывать наступлению всемерную поддержку с воздуха.

    Рассматривая на одном из совещаний по подготовке курской операции аэроснимки с надписью «Аэроснимки русских позиций северо-восточнее Белгорода. Совершенно секретно», на которых можно было видеть систему тесно примыкающих друг к другу окопов, артиллерийские позиции и наблюдательные пункты, Гитлер сказал: — Это их не спасет!

    Отношения с Турцией

    В связи с подготовкой наступления на Курск Гитлер в середине июня 1943 года переехал со своей ставкой с Оберзальцберга в Восточную Пруссию, в «Вольфшанце». К этому времени из Турции прибыла делегация турецких генералов и штабных офицеров. Приезд делегации состоялся по инициативе и приглашению главного командования сухопутных войск. Турок пригласили, чтобы продемонстрировать им силу немцев на Восточном фронте путем маневров сосредоточенных в районе Харьков — Белгород танковых дивизий, подготовленных для наступления на Курск. После маневров турки приехали в ставку для встречи с Гитлером. Там они имели продолжительное совещание с Кейтелем и Йодлем и были приглашены на чай к Гитлеру. После приема у Гитлера турки по приглашению главного командования вооруженных сил уезжали во Францию. Гитлер остался доволен разговором с турками. Он сказал Гюнше:

    — На турок мы можем полагаться. Демонстрация наших танковых дивизий под Харьковым произвела на них большое впечатление.

    Во Франции турок принял главнокомандующий армейской группировкой «Запад» генерал-фельдмаршал фон Рундштедт. Из ставки ему было дано указание не ослаблять впечатления турок от маневров танковых дивизий на Восточном фронте и показать им только сильно укрепленные пункты Атлантического вала. Турки были допущены к осмотру тяжелой батареи «Фриц Тодт», которая была расположена у мыса Гри-Нэ. Береговую артиллерию, состоявшую из старых трофейных орудий, туркам, конечно, не показали.

    Наступление в районе Белгород — Курск — Орел началось 5 июля 1943 года. Уже в первой половине дня Гитлер заставлял адъютантов беспрерывно справляться у Цейцлера, каковы успехи. Около половины первого к Гитлеру явился сам Цейцлер. Гитлер бросился к нему и, волнуясь, спросил:

    — Цейцлер, как дела у Курска?

    Цейцлер замялся и дал уклончивый ответ. Он говорил, что с фронта поступают скудные сведения, что русские оказывают упорное сопротивление, и осторожно добавил:

    — Видимо, тактика внезапности не удалась.

    Гитлер сразу вышел из себя:

    — «Фердинанды»! «Фердинанды» немедленно бросить вперед! Мы должны прорвать фронт во что бы то ни стало!

    6 июля Цейцлер докладывал, что пехоте и саперам не по силам прорвать русские оборонительные укрепления и что они несут большие потери. Поэтому пришлось пустить в бой основные силы танковых частей. Гитлер вскипел. Он приказал держать танки в резерве и невзирая на жертвы добиваться прорыва русских позиций силами пехотных и саперных частей. Он приказал бросить в бой новые резервы. Гитлер, кроме того, снова повторил свой приказ вести концентрированные атаки. В эти дни Гитлер был как в лихорадке. Каждый час он приказывал справляться у Цейцлера, не прорваны ли еще русские позиции и на какое расстояние продвинулся его лейбштандарт СС «Адольф Гитлер».

    Спустя несколько дней Цейцлеру пришлось докладывать Гитлеру, что наступление захлебнулось, что немецкие дивизии вынуждены занять оборону, что русские в некоторых пунктах ведут стремительные контратаки и что «фердинанды» и «тигры» под огнем русских противотанковых орудий и врытых в землю «Т-34» один за другим выходят из строя.

    Гитлер не хотел верить этому. Он неистовствовал, стучал кулаком по столу и кричал:

    — Это происходит потому, что мои приказы не выполняются!

    Гюнше получил от Гитлера приказ немедленно вылететь в лейбштандарт, сориентироваться на месте в обстановке и лично доложить ему. Гюнше вылетел в район севернее Белгорода, где находился командный пункт командира лейбштандарта Зеппа Дитриха. Перед самой посадкой самолета Гюнше видел внизу глубоко эшелонированные русские позиции. Всюду стояли остатки сгоревших немецких тяжелых танков и самоходных орудий.

    Зепп Дитрих объяснил Гюнше:

    — Вот 10 километров русских позиций, которые я смог взять. Но какой ценой! Из 150 с лишком танков, с которыми я выступил, пригодных осталось едва 20. Пехота понесла очень большие потери. В соседних дивизиях не лучше. Кто знает, как глубоко идут позиции русских? Легко говорить, находясь в Восточной Пруссии. Здесь все выглядит иначе. Здесь пробиться невозможно.

    Вечером следующего дня Гюнше снова был у Гитлера. Когда он начал докладывать о своих впечатлениях, Гитлер прервал его усталым беспомощным жестом и сказал:

    — Оставьте. Я знаю… Дитрих тоже отброшен назад. Наступлением на Курск я хотел повернуть судьбу. Я никогда не думал, что русские так сильны…

    Контрнаступательные операции русских под Курском переросли в широкое наступление. В сводках германского командования все время сообщалось о «планомерном» отходе немецких войск в целях «выравнивания» фронта. По поводу этих формулировок в штабе Гитлера стали с горечью острить, так как было известно, что эти «планомерные отступления» стоили десятков тысяч убитых и раненых немецких солдат.

    Но в конце каждого совещания об обстановке на Восточном фронте Гитлер упорно повторял:

    — Все кончится победой немцев.

    А немецкие войска на Восточном фронте под натиском русских с каждым днем отступали все дальше.

    Пшеница, уголь, руда Украины и мечты о кавказской нефти канули в вечность.

    В ставке Гитлера стали появляться промышленники и подолгу беседовать с ним. В штабе Гитлера говорили, что хозяева Германии заволновались. Первым приехал в ставку руководитель имперского объединения «Железо» д-р Рехлинг.

    Вслед за ним в собственном поезде приехал пушечный король Крупп. В эти же дни в ставке появился Геринг, который беззаботно проводил время на охоте в Роминтене.

    Страдания и ужасные потери немецкой армии на Восточном фронте его мало беспокоили. Он привез с собой охотничью добычу и крепкое пиво, которое специально варилось для него.

    За обедом с Гитлером Геринг зачитал ему письмо, полученное от Шахта. Шахт писал, что в кругу промышленников положение на Восточном фронте считают опасной угрозой для Германии и что в данной обстановке необходимо искать мира с западными державами. Шахт намекал, что, по данным частных источников, такие переговоры могли бы привести к успешным результатам. Письмо Шахта вывело Гитлера из себя.

    Потеряв всякое самообладание, он осыпал Шахта ругательствами. Гитлер кричал, что Шахт хочет его обойти и проводить политику за его спиной. Всякие переговоры с англо-американцами без его ведома он будет рассматривать как государственную измену. Гитлер грозил отправить Шахта в концлагерь.

    В то время как Гитлер неистовствовал, Геринг продолжал спокойно сидеть рядом. Он старался отвлечь Гитлера и в конце концов развеселил его своим рассказом о том, что старый Шахт развелся с женой и женился на своей молоденькой секретарше.

    Гитлер и генералы

    После того как немецкие войска были отброшены за Днепр, Гитлер созвал в ставку командующих армейскими группировками и армиями на Восточном фронте. Они были собраны в зале казино, расположенного в 500 метрах от блиндажа Гитлера. Гитлер в сопровождении Бормана, Шауба, Шмундта и Линге подъехал к казино в автомобиле. При входе Гитлера в зал собравшиеся фельдмаршалы и генералы встретили его, стоя с поднятой по-фашистски рукой. На этом собрании Гитлер выступил с речью, в которой он требовал во что бы то ни стало удержать фронт.

    Он указывал при этом на благоприятную обстановку для дальнейшего ведения войны на Востоке в связи с тем, что открытие второго фронта во Франции все более явно оттягивается. Гитлер зачитал присутствующим две сводки немецкого информационного бюро, указывавшие на разногласия, возникшие на этой почве между англо-американцами и русскими.

    В конце речи Гитлер патетически заявил:

    — Господа! Если в будущем для Германии наступит грозный час, я надеюсь, что вы, мои генералы, будете стоять на баррикадах вместе со мной! И вы, мои фельдмаршалы, бок о бок со мной, с обнаженными мечами!

    При этих словах фельдмаршал Манштейн, командовавший в то время армейской группировкой «Юг», вскочил со своего места и воскликнул:

    — Ведите нас, фюрер!

    Гитлер замолчал и недоуменно покосился на Манштейна. Он не поверил в искренность его слов. Манштейн, типичный генерал вильгельмовской школы, был известен как закостенелый монархист, приспособившийся к нацизму. В тот момент, когда Гитлер в недоумении повернул голову в сторону Манштейна, Кейтель воскликнул:

    — Нашему высокочтимому фюреру троекратное «Хайль, хайль, хайль!».

    Фельдмаршалы и генералы встали с мест и подняли руки. Кейтель трижды крикнул: «Зиг-хайль! Зиг-хайль! Зиг-хайль!». Все хором повторяли за ним. Он запел национальный гимн «Германия, Германия превыше всего!», а затем «Хорст Вессель». Присутствующие пели вместе с Кейтелем. Национальный гимн был пропет довольно дружно, но «Хорст Вессель» — вразнобой, так как фельдмаршалы и генералы плохо знали текст и мелодию этого гимна национал-социалистов. Между тем Гитлер покинул зал.

    На обратном пути к блиндажу в автомобиле Гитлера царило гробовое молчание. Борман выдавил сквозь зубы: «Неслыханно!».

    Вернувшись в блиндаж, Гитлер сразу пошел в зал для совещаний. Шмундт, Шауб и Линге направились в адъютантскую. Шауб состроил кислую мину и втянул голову в плечи, что у него означало: «Быть грозе!». В этот момент в комнату вошел Борман и сказал Шмундту:

    — Пусть Манштейн немедленно явится к фюреру!

    Шмундт пошел за Манштейном и проводил его к Гитлеру. Оттуда сразу донесся громкий крик Гитлера. Он кричал на Манштейна, что тот не смел прерывать его, что это недисциплинированность. Гитлер пробирал Манштейна в течение 10 минут. Манштейн вышел от Гитлера с видом провинившегося и наказанного школьника.

    Жизнь в «Бергхофе»

    Во второй половине февраля 1944 года Гитлер приказал приступить в ставке «Вольфшанце» к работам по перекрытию железобетоном толщиной в 7 метров своего блиндажа, так называемого «блиндажа для гостей», в котором размещались приезжавшие в ставку для доклада Гитлеру партийные руководители и министры, блиндажей, где помещались коммутатор, телеграф и радиоузел, и других блиндажей. Ранее блиндажи ставки были покрыты бетоном толщиной в 2 метра; это теперь казалось Гитлеру уже недостаточным, так как он стал бояться налетов русской авиации. Работы по перестройке блиндажей были рассчитаны на несколько месяцев. На это время Гитлер решил переселиться со ставкой на Оберзальцберг. В Восточной Пруссии, под Летценом, остался только начальник генерального штаба сухопутных войск Цейцлер со своими сотрудниками. 23 февраля Гитлер выехал из «Вольфшанце» в своем поезде на Оберзальцберг через Мюнхен, где он остановился на короткое время. Из Мюнхена вместе с Гитлером на Оберзальцберг поехала Ева Браун со своей сестрой Гретель и подругой фрау Шнейдер. Свою подругу фрау Шенеман Ева Браун на этот раз не пригласила в «Бергхоф», так как приревновала ее к Гитлеру, потому что он, находясь в замке в 1943 году, уделял ей слишком много внимания. Туда же через несколько дней приехала мать Евы Браун. Ева Браун, используя свое все возраставшее влияние на Гитлера, получила его разрешение поселить свою мать в замке «Бергхоф». Из женщин, окружавших Еву Браун, в это время в замке находились также жены лейб-медика Мореля, хирурга Брандта, адъютанта Белова и секретарши Гитлера.

    Кейтель, Йодль, Буле и Шерф, как и в 1943 году, поместились в здании канцелярии, которая находилась на Оберзальцберге между Берхтесгаденом и Бишофсхайде, в получасе езды от «Бергхофа». Вместе с ними на этот раз поместился и адмирал Фосс, который стал офицером связи Деница при ставке Гитлера вместо адмирала Кранке, назначенного командующим военно-морскими силами на Атлантическом побережье. Геринг с женой и семилетней дочерью поселился на своей вилле на Оберзальцберге. Гиммлер и Дениц — поблизости от Зальцбурга. Там же, в своем замке «Фушель», поселился Риббентроп. В Берхтесгадене, в казарме «Штруб», разместились со своим штабом комендант ставки Гитлера полковник Штреве и Варлимонт со штабом оперативного руководства. Штреве был назначен комендантом ставки осенью 1942 года вместо Томаса, который был переведен на фронт в Северную Африку, где и погиб.

    Распорядок дня в замке «Бергхоф» был приблизительно таким же, как и в марте — июне 1943 года. Гитлер вставал около двенадцати. В час или в половине второго, после завтрака, он в большой гостиной замка проводил дневное военное совещание. К концу военного совещания в салоне, примыкающем к большой гостиной, собирались, в ожидании обеда, Ева Браун, ее мать и сестра Гретель, фрау Шнейдер, компаньонка Евы фрейлейн Каструп, Борман, Белов и Брандт со своими женами, Отто Дитрих, Хевель, Лоренц, секретарши и адъютанты Гитлера. Около половины четвертого Гитлер под руку с одной из дам, которая, по заведенной традиции, должна была сидеть рядом с ним за столом, вел все общество в столовую. За обедом, как и в прошлом году, велись самые пустые разговоры. Война не упоминалась ни единым словом. После обеда при хорошей погоде Гитлер вместе с другими отправлялся на прогулку к павильону «Моослендеркопф».

    В плохую погоду Гитлер оставался в замке и проводил время с Евой Браун в ее комнате. Они обычно вместе просматривали старые немецкие иллюстрированные журналы 1933 — 1939 годов и любовались снимками, отражавшими годы его «величия». Гитлер ужинал в восемь вечера в обществе тех же лиц, с которыми обедал. После ужина Гитлер проводил вечернее совещание, которое заключалось в том, что его военные адъютанты Белов, Путкаммер и Борман поочередно вкратце докладывали обстановку на фронтах. После вечернего совещания в большой гостиной начинался обычный «вечерний чай» с неизменным шампанским и граммофонными пластинками. Разнообразие в этом году внесли коктейли, которые изготовлялись по рецептам Евы Браун. Этим коктейлям она и эсэсовские ординарцы давали различные шутливые названия. Когда Гитлеру однажды подали новый коктейль, он спросил, какое название ему дано. Гитлеру ответили: «Автобус». Он заинтересовался, почему именно «автобус». Когда Гитлеру объяснили, что, очевидно, потому, что он, как автобус, много вмещает в себя и действует с такой же быстротой, с какой мчится автобус, он очень смеялся и хвалил Еву Браун за изобретательность. После полуночи, по распоряжению Евы Браун, подавался второй (легкий) ужин: черепаховый суп, бутерброды, сосиски.

    В половине четвертого утра Гитлер прощался и уходил спать.

    В отличие от 1943 года, жизнь в «Бергхофе» нарушалась воздушными тревогами в связи с налетами англо-американской авиации, которые обычно объявлялись между 9 и 10 часами утра, когда обитатели замка еще спали. Когда самолеты приближались к границам Южной Германии, в замке «Бергхоф» давалась так называемая «предварительная» тревога. Сведения о приближении англо-американских самолетов к границе Германии поступали к адъютанту Гитлера Белову из известного под условным названием «Робинзон» головного поста связи в штабе оперативного руководства военно-воздушных сил. Белов сообщал об этом Линге, который тотчас же будил Гитлера и по телефону сообщал всем обитателям замка: «предварительная» тревога. После этого в замке начиналась суматоха. Горничные беспрерывно тащили в убежище множество больших корзин с туалетами Евы Браун и других дам замка. Все эти дамы выбегали из своих комнат, заспанные, наспех одетые, ненакрашенные, с платками на головах.

    При появлении самолетов над территорией Южной Германии объявлялась посредством сирены «полная» тревога. Все спешили в бомбоубежище.

    Гитлер после «предварительной» тревоги быстро одевался и, не завтракая, шел в сопровождении своих адъютантов на террасу замка. Там он через короткие промежутки времени принимал сообщения Белова о местонахождении самолетов, чтобы при непосредственной опасности успеть уйти в убежище.

    Бомбоубежище Гитлера строилось полтора года и к приезду Гитлера в «Бергхоф» было почти закончено. Оно имело вид системы галерей в недрах скалистого массива Оберзальцберга. Эти галереи внутри горы соединялись между собой узкими коридорами, так что весь Оберзальцберг был изрыт, как гигантская кротовина. Вход в галерею, которая вела в подземные комнаты Гитлера, был защищен бронированной дверью. От этой двери в глубь горы, к подземному коридору, вела лестница приблизительно в 100 ступеней. Внизу у лестницы были установлены пулеметы. От этого коридора целый лабиринт проходов вел к уютно обставленным комнатам Гитлера. Еще глубже, под галереями, были устроены большие кладовые для хранения продовольствия на тот случай, если бы в ходе войны пришлось на длительное время перенести ставку в это убежище. С этим же расчетом в начале 1945 года бомбоубежище было значительно расширено за счет новых кабин-спален.

    Во время воздушной тревоги вся местность вокруг Оберзальцберга окутывалась искусственным туманом. С этой целью в горах, вокруг замка, был распределен небольшими группами специальный отряд, который выпускал из баллонов густой газ молочного цвета. Многочисленные зенитные батареи, установленные в окрестностях Оберзальцберга, приводились в боевую готовность. Батальон войск СС, расквартированный в казарме, расположенной в 500 метрах от замка, выставлял усиленные посты в окрестностях и на территории замка.

    Во время воздушной тревоги Гитлер, в кругу своих адъютантов, оставался на террасе и следил за тем, хорошо ли окутан Оберзальцберг маскировочным газом. Если ветер в каком-либо месте разрывал туманную завесу, Гитлер горячился и приказывал открыть новые баллоны.

    Тревоги продолжались обычно от полутора до двух часов. В районе замка «Бергхоф» бомбы ни разу не сбрасывались. Английские и американские самолеты бомбили главным образом Мюнхен. При налетах на Мюнхен, от которых жестоко страдало население, Гитлер больше всего беспокоился о построенной им для Евы Браун вилле, о дворцах национал-социалистской партии на Кёнигсплац и о ресторане «Остерия-Бавария», где он обедал, приезжая в Мюнхен. Когда при одном из налетов на Мюнхен от взрывной волны слегка пострадала квартира Гитлера на Принцрегентенплац, он с гордой миной повторял:

    — Теперь и я, наконец, стал жертвой бомбежки.

    Ева Браун возмущалась воздушными тревогами, говоря, что они не дают ей выспаться. Она жаловалась также на скуку, на то, что дни тянутся без конца. Она заставляла Гитлера часами рассматривать с нею каталоги образцов фарфоровых и хрустальных сервизов и помогать ей выбирать лучшие из них для «Бергхофа». Эти каталоги Еве Браун, как хозяйке замка «Бергхоф», присылал Гиммлер через своих эсэсовских офицеров. Гиммлер получал эти каталоги, так как сервизы изготовлялись заключенными концлагеря Дахау на фарфоровой фабрике «Аллах» и на предприятиях в Чехословакии, находившихся в ведении хозяйственного управления штаба высшего руководства CС.

    По специальному заказу Гитлера и Евы Браун заключенными концлагеря Дахау были изготовлены фарфоровые люстры и серия фигур, изображавших Фридриха II верхом на коне, его генералов и солдат всех родов оружия в живописных военных формах времен Семилетней войны.

    Чтобы внести разнообразие в жизнь замка, в апреле 1944 года на Оберзальцберг, по настоянию Евы Браун, был приглашен из Берлина известный фокусник Шрейбер. На Оберзальцберг Шрейбер прибыл со своей женой, которая служила ему ассистенткой при демонстрации фокусов. Их поместили на вилле Бормана. К обеду и к ужину их приглашали в замок к Гитлеру, куда они приезжали вместе с Борманом и его женой. Почти каждый вечер в течение двух недель Шрейбер демонстрировал свои фокусы перед Гитлером и его домочадцами. Сеансы Шрейбера устраивались в большой гостиной замка, где Гитлер проводил свои военные совещания. Сеансы Шрейбера начинались после вечернего военного совещания, во время вечернего чая. К началу сеансов в гостиную собирались: Гитлер, Ева Браун, ее мать и сестра Гретель, подруга Евы Браун фрау Шнейдер, компаньонка фрейлейн Каструп, Борман, Морель, Брандт со своими женами, Хевель, Отто Дитрих, Лоренц, секретарши и адъютанты Гитлера. Гитлер усаживался в первом ряду. Справа и слева от него — Ева Браун и ее мать. В этом же ряду сидели Борман и Отто Дитрих. Остальные сидели позади. Под звуки танцевальной музыки (пластинки подбирались каждый раз Евой Браун и Борманом) Шрейбер манипулировал дрессированными голубями, исчезавшими в его карманах, и показывал фокусы, при которых у присутствующих исчезали разные вещи. В гостиной раздавался громкий хохот, когда благодаря ловкости рук фокусника исчезали золотые карманные часы Бормана и усыпанные бриллиантами платиновые часы Евы Браун, подаренные ей Гитлером. Во время фокусов Щрейбера Гитлер очень оживлялся. Он смеялся и аплодировал. В шутку говорил Шрейберу, что было бы хорошо, если бы он таким образом заставлял «исчезать» русские армии.

    Весна 1944 года

    К весне 1944 года потери немецких войск убитыми и ранеными на Восточном фронте невероятно возросли. Русская земля была пропитана кровью и покрыта бесчисленными могилами убитых немецких солдат. Поезда ежедневно привозили в Германию десятки тысяч раненых. Госпитали были переполнены. В немецких городах и селах стало появляться все больше и больше искалеченных, ковылявших на костылях и слепых солдат. Но огромные потери скрывались от немецкого народа. В сводках верховного командования сообщалось, что на Восточном фронте немцы планомерно отступают, а русские несут колоссальные потери. Собственные потери представлялись незначительными. Общественности ничего не было известно также о том, что в плен к русским попали сотни тысяч немецких солдат и офицеров. Чтобы восполнить понесенные в боях с русскими огромные потери в людях, в армию призывались в рамках тотальной мобилизации, объявленной после поражения под Сталинградом, сотни тысяч забронированных на производстве людей, а также 16 — 17-летние подростки. Из них были сформированы новые дивизии, которые перебрасывались на Восточный фронт. Разбитые на Восточном фронте дивизии перебрасывались из России во Францию, в Бельгию, Голландию, где заново укомплектовывались и перевооружались. Таким образом, в оккупированных Германией западных странах постоянно находилось известное количество немецких войск, которые, по существу, представляли собой жалкие остатки разбитых в России дивизий. Но все эти резервы не могли заполнить все увеличивавшиеся бреши на Восточном фронте. Поэтому немецкие войска на Восточном фронте стали пополняться силами наземного персонала авиации. Из них формировались так называемые авиаполевые дивизии, которые включались в состав сухопутных войск. Войска СС, которые сначала формировались из добровольцев, после понесенных потерь на Восточном фронте и ввиду отсутствия резервов также стали пополняться за счет авиации и военно-морского флота. Несмотря на все эти пополнения, русская армия отбрасывала немецкие войска все дальше на запад. После тяжелых поражений немецких войск на Украине осенью и зимой 1943/44 года Гитлер стал все свои надежды возлагать на весну. Он говорил, что период распутицы остановит наступление русских и что это даст передышку немцам для перегруппировки сил и организации обороны. Но Гитлер и германское верховное командование ошиблись в своих расчетах. Уже в начале марта 1944 года, несмотря на наступившую весеннюю распутицу, русские войска начали на Украине, южнее Шепетовки и у Ингула, новое мощное наступление и в течение нескольких дней широким фронтом прорвали немецкие позиции и продвинулись на большую глубину. В связи с этим в середине марта в «Бергхоф» к Гитлеру из Восточной Пруссии прибыл с внеочередным докладом Цейцлер. Он, как известно, после отъезда ставки из «Вольфшанце» остался в своем штабе под Летценом и приезжал в «Бергхоф» с докладом только раз в неделю. В остальные дни Цейцлера замещал на военных совещаниях у Гитлера полковник генштаба Брандт, служивший в оперативном отделе главного командования сухопутных войск. На совещании, специально созванном для заслушивания доклада Цейцлера, присутствовали Кейтель, Йодль, Кортен [122] , Брандт, Шмундт, Хевель и Гюнше. Гитлер пришел на совещание с некоторым опозданием. С мрачным лицом он поздоровался с присутствующими и сел за стол, на котором были разложены оперативные карты Восточного фронта. Остальные стояли по обеим сторонам стола…

    В конце совещания Гитлер сделал краткий обзор политической обстановки, которую он сводил исключительно к разногласиям между англо-американцами и русскими. С некоторых пор эта тема стала его коньком, и он к концу каждого совещания возвращался к ней. Он зачитывал секретные донесения германских послов в Мадриде, Лиссабоне, Анкаре, Стокгольме, которые представлялись ему Риббентропом. Эти донесения имели пометку «Р» (Риббентроп), а на полях — различные замечания Риббентропа о росте антисоветских настроений в английских и американских правящих кругах. Кроме этих донесений Гитлер зачитывал выдержки из сводок германского информационного бюро и заграничных агентств, также касавшихся отношений между англо-американцами и русскими. Эти материалы свидетельствовали о том, что в авторитетных английских кругах стали все громче раздаваться голоса о русской опасности в связи с быстрым продвижением русской армии; там требовали скорейшего вторжения англо-американских войск с запада. Гитлер придавал этим сведениям исключительно важное значение. Выступая на совещаниях, он подчеркивал, что в этих условиях угроза вторжения на западе является меньшим злом, так как враждебное отношение англо-американского лагеря к Советской России может привести к разрыву между ними, а это окажет существенное влияние на ход и исход войны в пользу Германии.

    Гитлер и промышленники

    Министр вооружения и боеприпасов Шпеер, который часто совершал инспекционные поездки по военным предприятиям, находился в постоянном тесном контакте с промышленниками. После понесенных германской армией тяжелых поражений на Восточном фронте Шпеер стал часто докладывать Гитлеру о том, что промышленники все чаще проявляют недовольство военным руководством. Информация Шпеера об отрицательных настроениях среди промышленников подтверждалась донесениями Гиммлера, который через СД раскинул по всей стране широкую агентурно-осведомительную сеть, следившую за малейшими проявлениями антигитлеровских настроений. Шпеер настоятельно рекомендовал Гитлеру созвать к себе представителей крупной промышленности для того, чтобы накачать их бодростью.

    Поэтому Гитлер в середине июня 1944 года созвал к себе на Оберзальцберг около 200 промышленников. Они собрались в отеле «Платерхоф», который принадлежал концерну отелей национал-социалистской партии. Гитлер выступил перед промышленниками с часовой речью. В своей речи он старался подбирать как можно более убедительные формулировки. Чувствовалось, что настроения промышленников его сильно беспокоили.

    Прежде всего Гитлер призвал промышленников всегда стоять с ним плечом к плечу, так как только непоколебимая настойчивость поможет одержать победу над упорным противником.

    Он подчеркнул, что его генералы, воюющие на Восточном фронте, недопонимают важного значения для германской промышленности Донецкого бассейна, Украины, марганцевых руд Никополя и т.д., так как думают слишком односторонне — только о военно-стратегической стороне вопроса.

    Далее Гитлер указал, что, несмотря на потерю русских сырьевых районов, в производстве вооружения не возникнет особых трудностей. Имеются еще большие запасы сырья, которые дадут возможность не только преодолеть узкие места, но даже увеличить производство вооружения. После войны германская армия будет блестяще оснащена всеми видами вооружения. Военная промышленность будет и после войны получать огромные прибыли. Весь мир будет отдавать предпочтение качеству победоносного германского оружия. Германская промышленность станет мировым поставщиком оружия. После этой войны начнутся новые войны. Венгрия будет воевать против Румынии, Греция — против Италии. Мир или война между ними — это будет зависеть от немцев. Восстановление разрушенных городов и производство предметов потребления будут развиваться полным ходом. Промышленникам будут обеспечены высокие цены на их продукцию.

    В заключение Гитлер обратился с патетическим призывом к промышленникам оказать ему полное доверие и приложить все усилия для завоевания победы. Недалек тот час, когда великий перелом наступит.

    Под аплодисменты и возгласы «Хайль» Гитлер вышел из зала.

    Высадка союзников

    Рано утром 6 июня 1944 года Линге разбудил Гитлера, которого срочно вызывал к телефону Йодль. Йодль сообщил Гитлеру, что на рассвете началось вторжение англо-американцев во Францию. Не прошло и получаса, как Кейтель и Йодль приехали в «Бергхоф». Гитлер принял их в большой гостиной. Он выглядел в этот день гораздо лучше, чем в предыдущие дни.

    — Итак, Йодль, на Атлантике началось? — быстро спросил Гитлер. — Где именно? Есть у вас точные данные?

    Йодль разложил на мраморном столе карту Атлантического побережья и показал на ней пункты, где высадился англо-американский десант.

    — Здесь, мой фюрер, к югу от Гавра, десантные суда высадили войска. Их атаки во многих местах уже отбиты. В тылу немецких войск сброшены парашютисты. Где находится центр тяжести десанта, определить еще трудно. Но уже теперь можно с уверенностью сказать, что оперативная внезапность противнику не удалась. Десант высажен там, где он ожидался.

    Гитлер выпрямился. Его глаза блестели.

    — Господа, — сказал он взволнованно, — я рад, что англо-американцы решились, наконец, высадиться во Франции, и именно там, где мы их ожидали. Теперь мы знаем, с чем имеем дело. Посмотрим, что будет дальше.

    В последние недели на основании сводок и докладов Риббентропа, Гиммлера и Йодля Гитлер ожидал скорого вторжения во Францию. Но неизвестность того, когда и где произойдет вторжение, выбивала его из колеи. Он часто совещался с Йодлем по вопросу о правильной расстановке небольшого количества имевшихся во Франции подвижных резервов, т.е. танковых дивизий, и говорил, что в предстоящих боях все будет зависеть от правильного расположения танковых дивизий.

    Эти дивизии перемещались несколько раз и были, наконец, сконцентрированы в Нормандии.

    Во время разговора с Кейтелем и Йодлем Гитлеру доложили, что приехал Геринг. Он поспешил к нему навстречу; Геринг был уже в вестибюле. Гитлер, с сияющим лицом, схватил обеими руками правую руку Геринга и взволнованно воскликнул:

    — Геринг, Вы уже слышали? Сегодня утром англо-американцы все-таки высадились во Франции, и как раз в том месте, где мы их ожидали! Мы их снова выбьем оттуда!

    К ним подошли Кейтель и Йодль. Гитлер выхватил из рук Йодля карту и разложил ее на стоявшем поблизости столике. Гитлер и Геринг нагнулись над картой и стали искать пункты, где высадились англо-американские войска. Затем все четверо стали совещаться о мероприятиях против десантных войск противника.

    Но уже в ближайшие дни Гитлер начал придавать событиям на фронте вторжения во Франции второстепенное значение. Все его внимание вновь целиком сосредоточилось на Восточном фронте в связи с боями, которые развернулись на участке армейской группировки «Центр».

    О положении на участке армейской группировки «Центр» Хойзингер в середине июня 1944 года на военном совещании доложил Гитлеру, что данные разведки и усиливавшаяся деятельность русских партизан, которые особенно активно стали взрывать железнодорожные пути и поезда в тылу армейской группировки «Центр», указывают на то, что русские на центральном участке фронта готовят крупную операцию.

    Гитлер сердито процедил сквозь зубы, что он все время приказывал превращать партизанские районы в безлюдную пустыню:

    — Все они бандиты! Враги немцев и бандиты — это одно и то же! Всех их надо искоренять!

    Лицо Гитлера приняло озабоченное выражение. Он долго рассматривал карту и затем сказал:

    — Передайте фельдмаршалу Бушу, чтобы он был особенно бдителен. Через его армейскую группировку ведет прямая дорога в Германию! Здесь мы не должны отступать ни на шаг!

    Гитлер и западные державы

    Говоря об обострении отношений между западными державами и Советской Россией, Гитлер подчеркивал, что задача состоит теперь в том, чтобы выиграть время. В тот период, в сентябре 1944 года, Гитлер знал, что англо-американцы готовы к заключению сепаратного мира с Германией, но предварительно добиваются его ухода. Требование об устранении Гитлера было поставлено в то время англичанами при переговорах в Стокгольме с представителями германского министерства иностранных дел. Инициатива переговоров принадлежала англичанам. Когда Гитлеру доложили об этом, он приказал прервать переговоры с англичанами. Постоянный представитель Риббентропа при Гитлере посол Хевель в разговоре с Гюнше выразил недовольство по поводу прерванных переговоров в Стокгольме, говорил, что война на Восточном фронте достигла такой стадии, когда совершенно необходимо заключить мир с западными державами.

    — Чего еще ждет фюрер? Он должен принять какое-то решение, найти выход, — говорил Хевель.

    Гитлер искал выход в конфликте между западными державами и Советской Россией. В конце военных совещаний он часто говорил:

    — Вот увидите, господа. Я окажусь прав.

    … Гитлер, откинувшись на спинку стула, стал с презрением говорить об американцах. Он подчеркивал, что на международных гонках американские автомобили ни разу не побеждали. Американские самолеты хороши лишь своим внешним видом, моторы их никуда не годятся. Это служит, мол, доказательством того, что хваленую американскую промышленность сильно переоценивают. Там нет никаких особых достижений — только посредственность и большая реклама.

    После ухода Гитлера и Шмундта к Линге зашел начальник личной охраны Гитлера Шедле. Он заговорил о том, что на Восточном фронте дела идут плохо. Шедле заметил, что фюрер уже очень давно не ездил на фронт. Надо, чтобы войска увидели фюрера.

    — Чем же шеф все время занимается, черт возьми? — спросил Шедле.

    Линге точно знал, чем занимается Гитлер, но промолчал.

    Гитлер проводил время на военных совещаниях, болтал с фотографом Гофманом и его компанией, читал приключенческие романы, рисовал никому непонятные строительные проекты, воображая себя большим художником, уединялся по вечерам с Шаубом, который показывал ему через проекционный аппарат цветные фотографии голых парижских танцовщиц, и выводил на прогулку свою собачку — шотландского терьера Бэрли, которого достал ему Борман. В ставке этого шотландского терьера ввиду его крошечного роста в шутку называли «великогерманской имперской собакой».

    На пути к краху

    В связи с катастрофическим развитием событий на Восточном фронте Гитлер и Борман в конце января и начале февраля 1945 года часто совещались о дальнейшей судьбе партии. Гитлер согласился с предложением Бормана отозвать с Восточного фронта молодые кадры национал-социалистской партии — «Гитлер-Югенд», которые находились в рядах «фольксштурма» в качестве командиров, и направить их в Западную Германию. В первую очередь были отправлены на запад воспитанники школ «Орденсбург» и школ «Адольф Гитлер», которые находились в Померании и Силезии. Воспитанников этих школ готовили к руководящей партийной работе. Эти кадры должны были быть сохранены для дальнейшего существования партии. Они получили директиву Бормана уйти в подполье, держаться лояльно по отношению к англо-американцам и стараться попасть на административные посты. Сначала они должны были осесть главным образом в области Альгой и в Баварских Альпах, в районе Бад-Тольц — Ленгрис. В числе лиц, которые должны были руководить подпольными организациями гитлеровской молодежи в Западной Германии, были начальник школ «Адольф Гитлер» обергебитсфюрер Петтер и начальник военного обучения гитлеровской молодежи Шлюндер.

    Одновременно с переброской в Западную Германию молодых кадров национал-социалистской партии Гитлер приказал переехать туда со своими штабами гаулейтеру Восточной Пруссии Коху, гаулейтеру Данцига Фёрстеру и гаулейтеру Познани Грейзеру.

    На секретном совещании в партийной канцелярии на Виль-гельмсштрассе, на котором присутствовали Петтер, Шлюндер и ближайшие сотрудники Бормана — статс-секретарь д-р Клопфер, обербефельслейтер национал-социалистской партии Фридерикс и личный референт Бормана Мюллер, Борман в связи с переброской партийных кадров в Западную Германию сказал :

    — Наше спасение — на западе. Только там можно будет сохранить нашу партию. Гарантией этому будет служить лозунг борьбы против большевизма.

    В марте 1945 года, перед отъездом в Западную Германию, обергебитсфюрер Петтер Курт пришел к Гюнше в рейхсканцелярию проститься. Гюнше знал Петтера уже много лет, еще со времени своего пребывания в рядах «Гитлер-Югенд» в 1932 — 1934 годах и был дружен с ним. При прощании Петтер подчеркнул, что будущее партии обеспечит только «Гитлер-Югенд», так как старое поколение партии обюрократилось и стало ненавистно народу. Петтер уехал через Зонтхофе в Бад-Тольц, чтобы взять на себя руководство распределенными там отдельными группами переброшенных из Восточной Германии членов «Гитлер-Югенд».

    Бои в Восточной Пруссии

    Когда немецкие войска были оттеснены на песчаную косу и на полуостров Земланд, Гитлер приказал своему адъютанту по вопросам сухопутных войск Иоганнмейеру вылететь на фронт, в Восточную Пруссию, ознакомиться там с обстановкой и доложить ему. Гитлер хотел перепроверить те данные, которые поступали от немецких командующих армиями в Восточной Пруссии, так как, во-первых, он, как обычно, не хотел верить плохим сведениям, а, во-вторых, предполагал, что ему умышленно докладывают все в неблагоприятном свете, чтобы избежать тяжелых боев с русскими.

    Иоганнмейер после своего возвращения подтвердил тяжелое положение войск в Восточной Пруссии. Он доложил, что немецкие войска скучились на узкой прибрежной полосе, перемешались с тысячами беженцев и согнанным скотом и что каждый выстрел русской артиллерии наносит им огромные потери.

    На это Гитлер сказал:

    — С этих позиций я не возьму ни одного солдата. Я должен удержать крепость Кенигсберг любой ценой. Пока Кенигсберг в наших руках, я могу сказать немецкому народу: «В Восточной Пруссии находимся мы, а не русские».

    На сообщение Иоганнмейера о неорганизованном массовом бегстве населения из Восточной Пруссии и о том, что это влечет за собой гибель многих людей, Гитлер закричал:

    — Я не могу считаться с этим!

    Когда в начале апреля 1945 года Кенигсберг был окружен плотным кольцом русских войск и Гитлеру было доложено о том, что город от огня русской артиллерии горит, Гитлер все же приказал коменданту крепости Кенигсберг генералу Лашу держаться. После того как 9 апреля Кенигсберг был взят русскими войсками и генерал Лаш попал в плен, Гитлер заочно приговорил его к смертной казни.

    Катастрофа на Одере

    Гитлер, как обычно, после ночного совещания уселся в своем кабинете за «вечерний чай» с Евой Браун и своими секретарями фрау Кристиан и фрау Юнге. В курительной комнате старой рейхсканцелярии Бургдорф [123] , Фегелейн [124] и Гюнше пили водку и коньяк.

    Около 5 часов утра в комнате раздался телефонный звонок. Из коммутатора рейхсканцелярии сообщили, что Бургдорфа срочно вызывает «Майбах». «Майбах» было условным названием штаб-квартиры ОКХ в Цоссене. Звонил генерал Кребс. Звонок начальника генерального штаба в этот предутренний час был необычен. Бургдорф, лицо которого приняло напряженное выражение, сделал знак Фегелейну и Гюнше, чтобы они замолчали. Он стал что-то записывать и отрывисто крикнул в трубку:

    — Где? Кюстрин? [125] , Где еще? По всему фронту? Сейчас доложу фюреру. Когда узнаешь подробнее, пожалуйста, сразу позвони. Спасибо! (Бургдорф и Кребс были на «ты».)

    Бургдорф положил трубку и, обращаясь к Фегелейну и Гюнше, быстро произнес:

    — В четыре утра началось на Одере. Мощный огонь русской артиллерии по всему фронту. Русская пехота и танки наступают уже в течение получаса.

    Бургдорф снова взялся за телефонную трубку. Из бомбоубежища ответили, что Гитлер все еще сидит за чаем. Бургдорф, в сопровождении Фегелейна и Гюнше, сразу направился туда, чтобы доложить Гитлеру о сообщении Кребса. Часовые из личной охраны Гитлера и службы безопасности, стоявшие на постах у бомбоубежища, с удивлением посмотрели на появившихся в столь поздний час Бургдорфа, Фегелейна и Гюнше. Бургдорф попросил доложить Гитлеру, что у него есть важное донесение. Гитлер сразу же вышел в приемную, где ждали Бургдорф, Фегелейн и Гюнше. Как всегда, когда к Гитлеру приходили с неожиданным докладом, выражение его лица было настороженным. Бургдорф доложил:

    — Мой фюрер! Только что звонил Кребс. В четыре утра началось наступление русских на Одере. Гитлера передернуло.

    — Где? — выдавил он.

    Бургдорф ответил, что после ураганного огня русской артиллерии мощные русские танки и пехота стали наступать по всему фронту. В некоторых местах под покровом темноты русские пытались форсировать Одер. Они ведут упорные атаки из предмостных укреплений на западном берегу Одера в районе Кюстрина. Гитлер спросил о дальнейших подробностях, в частности о том, выведены ли своевременно войска из-под огня русской артиллерии. Бургдорф ответил, что подробностей Кребс еще не сообщил. Гитлер вцепился руками в спинку кресла. Он старался скрыть свое волнение. Мускулы его лица судорожно задергались. Он кусал губы, что являлось у него признаком большого волнения. Затем он спросил:

    — Который час?

    — Двадцать минут шестого, — ответил Гюнше.

    Гитлер снова обратился к Бургдорфу:

    — Доложите мне немедленно, когда поступят новые донесения. Даже если скажут, что я лег. Я все равно не буду спать. Скажите, чтобы меня сейчас же соединили с Кребсом. Я хочу поговорить с ним сам.

    Затем Гитлер вернулся в своей кабинет, где находились Ева Браун и секретарши.

    В донесениях, поступавших в течение утра, сообщалось, что русские ведут атаки почти на всех участках фронта и что некоторые прорывы местного значения удалось ликвидировать.

    Гитлер лег, но не спал. Он несколько раз вызывал Линге и просил его узнать у Бургдорфа или Иоганнмейера, нет ли новых донесений с Одера. Бургдорф и Иоганнмейер, поддерживавшие все время телефонную связь с Кребсом, сообщали, что ясной картины все еще нет, так как связь, поврежденная огнем русской артиллерии на некоторых участках фронта, еще не восстановлена. В этот день, 16 апреля, Гитлер назначил дневное совещание в половине третьего. Перед началом совещания в приемной бомбоубежища Гитлера собрались Геринг, Дениц, Кейтель, который, подражая некоторым фронтовым генералам, снял со своих брюк красные генеральские лампасы ввиду близости фронта, Йодль, Кребс, Коллер [126] , Бургдорф, Буле, Винтер, Кристиан, Вагнер, Фосс, Фегелейн, Хевель, Лоренц, адъютанты Гитлера и несколько офицеров генштаба. Они стояли группами, громко и оживленно разговаривая о начавшемся на рассвете наступлении русских на Одере. Все выражали надежду на то, что фронт на Одере устоит. В приемную в сопровождении Бормана из своего кабинета вышел Гитлер. Все сразу умолкли, застыли на своих местах и подняли для приветствия руки. Гитлер наскоро поздоровался за руку с Герингом, Деницем, Кейтелем, Йодлем и Кребсом. Он спросил Кребса:

    — Есть у вас точная картина событий на Одере?

    Кребс ответил:

    — Да, мой фюрер.

    С остальными Гитлер поздоровался кивком головы и прошел вместе с Кребсом в комнату совещаний. Все последовали за ним. Так как в связи с начавшимся наступлением русских на Одере участники совещаний явились в полном составе, в комнате было очень тесно и некоторым офицерам генштаба и адъютантам пришлось остаться в приемной. Комната для совещаний вмещала не больше 20 человек.

    Кребс начал свой доклад с обзора положения на Одере. Он доложил, что наступление русских удалось приостановить. Ведутся ожесточенные бои, причем немецкие войска, как и русские, бросают в бой тысячи танков и орудий. Кребс подчеркнул, что наступление русских с самого рассвета непрерывно поддерживается действиями авиации. Кребс далее доложил, что в некоторых местах фронта русские вклинились в немецкую оборону. Там против них ведутся контратаки. Главный удар русских направлен из предместного укрепления на западном берегу Одера на район западнее Кюстрина. Переправа русских войск и наводка мостов подавляются артиллерией. Гитлер посмотрел на Геринга, который разлегся на столе и делал вид, будто что-то ищет на карте. Это была обычная манера Геринга в тех случаях, когда Гитлер интересовался действиями авиации. Кристиан, заметив взгляд Гитлера, стал докладывать, что немецкие штурмовики бомбят главным образом переправу русских через Одер. Он хотел еще что-то добавить, но Гитлер уже снова обратился к Кребсу:

    — Продолжайте, Кребс.

    Кребс, показывая на карте, доложил, что русские с полудня, после артиллерийской подготовки, с новой силой продолжают наступление и что положение немецких войск, особенно в районе западнее Кюстрина, весьма напряженное. Гитлер поднялся с кресла и сдавленным голосом произнес:

    — Мы должны во что бы то ни стало выдержать первые атаки русских. Если фронт будет сдвинут, тогда все потеряно.

    Он приказал Кребсу сейчас же узнать, как развиваются боевые действия под Кюстрином. Кребс со своим адъютантом Фрейтагом фон Лоринговеном вышел из комнаты для совещаний к телефону. Лоринговен тут же вернулся и просил разрешения взять со стола оперативную карту фронта на Одере, чтобы нанести на ней новое положение. Пока Кребс звонил в штаб-квартиру ОКХ в Цоссен. Геринг, Дениц, Кейтель и Йодль уверяли Гитлера, что атаки русских войск на Одере будут отбиты. Гитлер снова указал на то, что особенно важно выдержать первые дни наступления и причинить русским крупные потери. Кейтель и Йодль говорили в тон Гитлеру. Они стали приводить примеры из первой мировой войны, когда в операциях с огромным насыщением сражающихся войск техническими средствами борьбы противник, благодаря стойкости немецких солдат, мог продвинуться только на несколько метров и в конце концов истекал кровью.

    Кребс и Лоринговен возвратились в комнату для совещаний через несколько минут. Гитлер посмотрел на них с надеждой, и как только на столе снова разложили карты, он склонился над ними. Почти по всей линии фронта были начерчены красные стрелы, означавшие атаки противника. Под Кюстрином русские войска уже глубоко вклинились в оборону немцев. Кребс доложил, что западнее Кюстрина русским удалось на узком участке пробиться через всю глубину обороны. В связи с этим положение на этом участке еще более обострилось. На всех остальных участках фронт продолжает держаться. Командующий армейской группировкой на Одере генерал-полковник Хейнрици считает необходимым в районе западнее Кюстрина отойти, чтобы предотвратить расширение прорыва. У Гитлера глаза полезли на лоб. От гнева на лбу у него надулись жилы. Он закричал:

    — Нет, мы не отойдем ни на один метр! Если мы и на Одере не удержимся, то где же еще? Прорыв у Кюстрина ликвидировать сегодня же! Передайте этот приказ немедленно!

    Кребс снова вышел из комнаты совещаний, чтобы передать приказ Гитлера на фронт. Гитлер был возмущен. Он ругал Хейнрици, который лишь позавчера, перед самым наступлением русских, просил разрешения перевести свой командный пункт дальше на запад, на Пренцлаву — в Нейстрелиц в Мекленбурге. Гитлер кричал:

    — Если только еще кто-нибудь, кто бы это ни был, осмелится просить разрешения перенести назад свой командный пункт или отступить, я прикажу расстрелять его немедленно!

    После совещания Гитлер попросил прислать к нему в кабинет секретаршу фрау Кристиан. Он продиктовал ей приказ солдатам Восточного фронта. Этот приказ был отправлен на так называемом «бланке фюрера». В правом углу бланка был изображен черный орел со свастикой. Под ним большими буквами — «Дер фюрер». Приказ был озаглавлен:

    «Приказ фюрера!

    К солдатам восточного фронта!

    Последнее наступление Азии потерпит крах!»

    В этом приказе Гитлер писал:

    «Этот удар мы предвидели, и с января этого года было сделано все, чтобы создать крепкий фронт. Противника встречает мощный огонь артиллерии. Потери нашей пехоты восполнены бесчисленным множеством новых соединений, сводными подразделениями нашего фронта. Большевики на этот раз испытают на себе старую судьбу Азии, т.е. они истекут и должны истечь кровью у столицы германской империи».

    Далее: «Берлин останется немецким, Вена снова станет немецкой, а Европа никогда не будет русской».

    Словами «Европа никогда не будет русской» Гитлер подчеркивал свое убеждение в том, что будет создан общий фронт гитлеровской Германии с Англией и Америкой против Советской России. Гитлер строил свои надежды на антисоветских течениях в руководящих кругах Англии и Америки, которые все более усиливались в связи с продвижением русских войск в Германии, на Балканах, в Чехословакии и Австрии. В конце своего приказа Гитлер писал:

    «Теперь, когда судьба унесла из этого мира величайшего военного преступника всех времен, в войне наступит перелом». Гитлер имел в виду смерть президента Рузвельта в апреле 1945 года. В лице Рузвельта Гитлер видел главное препятствие к созданию общего фронта против русских и считал, что теперь, со смертью Рузвельта, «в войне наступит перелом».

    На совещании в ночь с 16 на 17 апреля было доложено, что в районе западнее Кюстрина русские еще дальше отбросили немецкие дивизии. Контрнаступление, предпринятое по приказу Гитлера для ликвидации прорыва фронта, не имело успеха и должно было повториться 17 апреля утром. В эту ночь Гитлер снова сидел за чаем до 6 часов утра с Евой Браун и своими секретарями. Он говорил, что русским удалось немного вклиниться в оборону немцев, но что этот преходящий успех русских является лишь временным преимуществом атакующего.

    В последующие дни — 17, 18 и 19 апреля — положение немецких войск на Одере становилось все более критическим. Ведя ожесточенные оборонительные бои, немецкие войска отступали под усиливающимися ударами русских войск. Русские начали наступление также на юге, в Силезии. Прорыв фронта в районе западнее Кюстрина русские значительно расширили и, прорвав все заградительные пояса, оказались в угрожающей близости от восточных предместий Берлина.

    Немецкий фронт на Одере еще держался в районе Штеттина и Франкфурта. Ночью на улицах Берлина ясно был слышен грохот артиллерии. Русские разведывательные самолеты кружили над Берлином.

    Всю вину за критическое положение на Одере Гитлер взвалил на командующего армейской группировкой Хейнрици. Он называл его медлительным, нерешительным педантом, которому не хватает необходимого энтузиазма. Когда бои приблизились к Берлину, Гитлер снял его с поста командующего армейской группировкой, которая все еще носила название «Висла», хотя река Висла, на которой она сражалась, давно уже находилась в тылу русских войск. На место Хейнрици Гитлер никого не назначил. Руководство оборонительными боями за Берлин Гитлер взял на себя лично. Несмотря на то что уже в эти дни стало совершенно ясно, что немецкий фронт на Одере опрокинут и восстановить его нет возможности, Гитлер цеплялся за участки, которые еще держались, и приказывал ликвидировать прорыв на Одере сильно концентрированными атаками с флангов.

    На военном совещании во второй половине дня 19 апреля Кребс Доложил, что русские танковые части прорвались еще дальше и находятся под самым Ораниенбургом, приблизительно в 30 километрах севернее Берлина. Это сообщение подействовало как разрыв бомбы и совершенно вывело Гитлера из равновесия.

    Сразу после совещания Гитлер позвал Линге. Он жаловался на сильную головную боль и прилив крови к голове и просил вызвать Мореля, чтобы сделать кровопускание. На этот раз Гитлеру пиявок не ставили, так как требовалось немедленное кровопускание. Морель с помощью Линге приготовил инструменты в спальне Гитлера на чайном столике, поставленном перед кроватью. Гитлер снял китель, засучил правый рукав рубашки и сел на край своей постели. Слабым голосом он сказал Морелю, что в последние дни он мало спал и чувствует себя совершенно разбитым. Морель стянул правую руку Гитлера жгутом и ввел в вену шприц. Но кровь не шла, так как кровь Гитлера была очень густа, сразу свертывалась и забивала иглу. Тогда Морель взял иглу потолще и с большим трудом ввел ее в вену Гитлера. Линге держал под иглой стакан, в который густыми каплями стекала кровь. При этом Гитлер спросил Линге, выносит ли он вид крови. Линге ответил:

    — Разумеется, мой фюрер. Ведь эсэсовцы к этому приучены.

    Крови набралось около стакана, и она сразу свернулась. Линге, желая показать Гитлеру, что вид крови его не трогает, сказал ему шутливо:

    — Мой фюрер, теперь в вашу кровь достаточно прибавить немного сала, и мы сможем предлагать ее в качестве «кровяной колбасы из крови фюрера».

    Гитлер улыбнулся, а вечером за чаем рассказал это Еве Браун и своим секретаршам.

    Вскоре оптимистическое настроение, царившее на совещаниях в начале наступления русских войск на Одере, сменилось большой нервозностью.

    Последний день рождения Гитлера

    20 апреля Гитлеру исполнилось 56 лет. Мысли Линге невольно возвращаются к тому, что было 10 лет назад, когда он впервые был в ближайшем окружении Гитлера в день его рождения. Какая громадная разница!

    В 1935 году — сплошной блеск и великолепие. Уже рано утром военные оркестры приветствовали своего «высшего военачальника». Промышленники, партийные, государственные и военные верхи толпились вокруг своего фюрера и добивались его милости, даря ему драгоценные подарки. Затем — внушительное зрелище большого военного парада на широкой площади перед Высшей технической школой в Берлине. На этой же площади должен был состояться большой «парад победы» после окончания войны с Советской Россией. Гитлер нарисовал даже эскиз гигантской триумфальной арки, через которую победоносные немецкие войска должны были вступить в столицу империи.

    А сегодня… У самых ворот Берлина стоят русские войска, а Адольф Гитлер, сломленный морально и физически, залез глубоко под землю в свое бомбоубежище.

    За день до 56-летия Гитлера начальник службы безопасности при Гитлере Раттенхубер показал Линге донесение СД о том, что в день рождения Гитлера один из его ординарцев собирается его убить. По данным СД, этот ординарец одет как будто в штатское и был на фронте ранен в руку. Линге возразил, что никто из ординарцев Гитлера не ходит в штатском и не ранен в руку. Раттенхубер все же предложил быть начеку.

    В прошлые годы было принято, что около полуночи с 19 на 20 апреля личный штаб Гитлера приходил к нему с поздравлениями. На этот раз Гитлер уже заранее предупредил, что он не будет принимать поздравлений. Несмотря на это, в приемной около 12 часов ночи собрались Бургдорф, Фегелейн, Шауб, Альбрехт, Гюнше, Хевель и Лоренц, чтобы поздравить Гитлера. Гитлер передал собравшимся, что у него нет времени. Тогда

    Фегелейн пошел к Еве Браун и попросил ее уговорить Гитлера принять от них поздравления. Гитлер под ее влиянием нехотя вышел в приемную. Он небрежно пожал присутствующим руки, так что каждый из них едва успел сказать «поздравляю», и тут же ушел к себе. Пилот Гитлера Ганс Баур и его второй пилот Беетц, Раттенхубер, Хегль и Шедле пришли незадолго до начала ночного совещания в приемную бомбоубежища, чтобы поздравить Гитлера, когда он будет проходить из кабинета в комнату для совещаний. Гитлер мимоходом пожал им руки.

    После совещания, продолжавшегося очень недолго, Гитлер наедине с Евой Браун пил чай в своем кабинете.

    Утром 20 апреля Линге разбудил Гитлера уже в 9 часов утра по настоятельной просьбе Бургдорфа, у которого было важное донесение с фронта. Гитлер встал с постели, прошел из спальни в кабинет и, не открывая двери, спросил Бургдорфа, что случилось. Бургдорф, стоявший по другую сторону закрытой двери, доложил, что на рассвете русские прорвали фронт между Губеном и Форстом, что этот прорыв невелик и что там ведутся контратаки. Бургдорф доложил также, что командир воинской части, на участке которого произошел прорыв русских, был расстрелян на месте за то, что не устоял. В ответ Гитлер сказал:

    — Пришлите мне Линге.

    Линге, стоявший у двери рядом с Бургдорфом, отозвался:

    — Мой фюрер?

    — Линге, я еще не спал. Разбудите меня на час позже, в два часа дня.

    Когда Гитлер встал и позавтракал у себя в кабинете, Линге влил ему кокаиновые капли в правый глаз. После того как боль в глазу под действием капель утихла, Гитлер до обеда играл со своим любимым щенком Вольфом. Обедал Гитлер вместе с Евой Браун и секретаршами.

    Около трех часов дня в парке рейхсканцелярии собрались, чтобы поздравить Гитлера, депутации от «Гитлер-Югенд» во главе с Аксманом и от армейской группировки «Центр», комендант ставки Штреве с несколькими офицерами, командир «охранной роты фюрера» оберштурмфюрер СС Дробе с несколькими эсэсовцами своей роты. Ввиду того что Гитлер очень неохотно выходил из своего бомбоубежища, депутации выстроились в одну шеренгу у самого входа в бомбоубежище. Гитлер, одетый в серую шинель с поднятым воротником, в сопровождении Путкаммера и Линге прошел в парк. При появлении Гитлера все встали смирно и подняли руки в фашистском приветствии.

    В парке у двери музыкального салона стояли Гиммлер, Борман, Бургдорф, Фегелейн, Хевель, Лоренц, врачи Гитлера Морель и Штумпфеггер, адъютанты Гитлера Шауб, Альберт Борман, Альбрехт, Иоганнмейер, Белов и Гюнше. Гиммлер подошел к Гитлеру и поздравил его с днем рождения. Гитлер небрежно пожал ему руку и стал здороваться с другими. Затем он подошел к депутациям. Сгорбившись, как старик, и волоча ноги, Гитлер медленными шагами прошел по фронту. Руководитель каждой депутации выступал из рядов на шаг вперед и поздравлял Гитлера. Офицер от армейской группировки «Центр» передал Гитлеру поздравительный адрес в кожаном переплете, подписанный Шернером. Аксман поздравил Гитлера от имени «Гитлерг Югенд». Когда Гитлер обошел фронт, собравшиеся встали перед ним полукругом. Гитлер предупредил, что не может громко говорить, и ограничился всего несколькими словами. Он произнес свою стереотипную фразу о том, что победа обязательно придет и что тогда они смогут сказать, что и они участвовали в ее завоевании. После этого Гитлер вяло поднял правую руку и снова вернулся к себе в бомбоубежище. В этот день Гитлер в последний раз в своей жизни видел небо. Из бомбоубежища он больше уже не выходил.

    Гиммлер, Борман, Бургдорф, Фегелейн и адъютанты последовали за Гитлером, так как на 4 часа дня было назначено дневное совещание. Минут за двадцать до начала совещания в бомбоубежище Гитлера прибыли с поздравлениями Геринг, Риббентроп, Дениц, Кейтель и Йодль. Гитлер принял каждого из них отдельно в своем кабинете. Линге, который докладывал и пропускал каждого в кабинет, слышал, как Геринг и Кейтель клялись Гитлеру в нерушимой верности и в том, что они останутся с ним до конца. Каждый из них оставался у Гитлера недолго, за исключением Риббентропа, который пробыл у него около 10 минут. Поздравив Гитлера, Геринг, Дениц, Кейтель и Йодль присоединились к участникам совещания, собравшимся в приемной. Риббентроп, поговорив с Гитлером, уехал из рейхсканцелярии. Через несколько минут из кабинета в приемную вышел Гитлер и поздоровался с остальными собравшимися, поблагодарив каждого за поздравления. Затем Гитлер обратился к Кребсу, спросил о новых сводках с Одера и прошел вместе с ним в комнату для совещаний. За ними последовали остальные.

    Основным вопросом на этом совещании был прорыв фронта русскими войсками между Губеном и Форстом. Крупные танковые соединения русских еще ближе подошли к Берлину и в течение дня достигли Шпреевальда южнее автострады Берлин — Франкфурт. Это создавало серьезную угрозу столице также и с юга. Поскольку накануне русские войска пробились в район севернее Берлина до самого Ораниенбурга, а с восточной стороны — почти до самого Берлина, прорыв русских войск между Губеном и Форстом был особенно опасен, тем более что русские могли отрезать Берлин от Южной Германии. Ввиду такого угрожающего развития событий на фронте Борман принял меры для скорейшего перенесения ставки из Берлина на Оберзальцберг. Еще во время совещания он поспешно вышел из комнаты и приказал, чтобы к нему в бомбоубежище явился оберштурмбаннфюрер СС Эрих Кемпка. Кемпка был личным шофером Гитлера и начальником гаража рейхсканцелярии. Борман вместе с Кемпкой подобрал колонну автомобилей, которые должны были перевезти Гитлера и его личный штаб на Оберзальцберг. Для этой цели было выделено около 15 — 20 больших вездеходов, несколько автобусов и около 10 грузовиков. Для Гитлера предназначался бронированный автомобиль. Кемпка затребовал из арсенала в Шпандау два бронетранспортера. Линге велел упаковать все личные вещи Гитлера, кроме одежды, которую он носил каждый день. К отправке на Оберзальцберг было упаковано около 40 — 50 больших ящиков с военными документами, поступавшими во время войны к Гитлеру из ОКВ, ОКХ, от военно-морского флота, от авиации и от Шпрее. Эти документы были перевезены в рейхсканцелярию из ставки «Вольфшанце». По приказу Бормана, диетическая кухарка Гитлера Констанца Манциарли упаковала все диетические продукты Гитлера, оставив запас всего на несколько дней. Камеристка Евы Браун Лизль то и дело справлялась у Линге, не нужно ли и ей упаковать вещи, поскольку Гитлер все еще находился на военном совещании и Ева Браун ничего не знала. Линге посоветовал на всякий случай уложиться, так как отъезд может произойти совершенно неожиданно.

    Весь этот день прошел в приготовлениях к отъезду. Только Геринг поспешил в этот же день уехать из Берлина. Еще до окончания совещания он попрощался с Гитлером, сказав, что уезжает в Южную Германию якобы для того, чтобы сколотить там оставшиеся резервы и бросить их против русских. Под вечер Геринг со своим личным штабом выехал в автомобиле на Оберзальцберг. Его жена и дочь, а также вся челядь из его замка «Каринхалл» выехали на Оберзальцберг еще несколько недель тому назад в двух специально составленных для них поездах.

    Последние дни в бункере

    21 апреля Линге разбудил Гитлера уже в половине десятого утра и сообщил ему, что русская артиллерия обстреливает Берлин и что Бургдорф и другие адъютанты ждут его в приемной. Через 10 минут Гитлер, небритый, поспешно вышел в приемную. Он обычно брился сам. Даже своему парикмахеру Августу Волленгаупту он не позволял брить себя, говоря, что не выносит, когда кто-нибудь возится с бритвой около его горла.

    В приемной Гитлера ждали Бургдорф, Шауб, Белов и Гюнше.

    — Что случилось? Что за стрельба и откуда? — взволнованно спросил он. Бургдорф доложил, что центр Берлина обстреливается тяжелой батареей русских, по-видимому, из района северо-восточнее Цоссена. Гитлер побледнел. Он беззвучно произнес:

    — Русские уже так близко?

    Утром 22 апреля огонь русской артиллерии снова усилился. Поступило донесение, что центр Берлина обстреливается несколькими тяжелыми батареями.

    Снаряды русской артиллерии стали часто попадать в Тиргартен, а иногда и в парки министерств на Вильгельмсштрассе. Гитлер был разбужен гулом артиллерийского обстрела в десятом часу утра.

    Одевшись, он позвал Линге и взволнованно спросил: «Какой это калибр стреляет?». Для успокоения Гитлера Линге ответил, что это стреляют немецкая зенитная артиллерия в Тиргартене и одиночные дальнобойные орудия русских. Гитлер, позавтракав в своем кабинете, ушел в спальню, где Морель сделал ему обычный возбуждающий укол.

    Военное совещание было назначено на 12 часов. Около полудня в бомбоубежище Гитлера собрались Дениц, Кейтель, Йодль, Кребс, Бургдорф, Буле, Винтер, Кристиан, Фосс, Фегелейн, Борман, Хевель, Лоренц, Белов, Гюнше, Иоганнмейер, Ион фон Фрайенд и Фрейтег фон Лоринговен. Это было самое короткое совещание за все время войны. У многих лица были искажены. Говорили приглушенными голосами, повторяли один и тот же вопрос: «Почему фюрер все еще не решается покинуть Берлин?».

    Гитлер вышел из своих комнат. Он сгорбился еще больше. Лаконично поздоровавшись с участниками совещания, он опустился в свое кресло. Кребс начал докладывать. Он сообщил, что положение немецких войск, обороняющих Берлин, еще больше ухудшилось. На юге русские танки прорвались через Цоссен и продвинулись до окраины Берлина. Тяжелые бои идут в восточных и северных предместьях Берлина. Положение немецких войск, стоящих на Одере к югу от Штеттина, катастрофическое. Русские танковыми атаками прорвали немецкий фронт и глубоко вклинились в немецкие позиции.

    Гитлер поднялся и наклонился над столом. Он стал водить по карте дрожащими руками. Внезапно он выпрямился и бросил цветные карандаши на стол. Он тяжело дышал, лицо налилось кровью, глаза были широко раскрыты. Отступив на один шаг от стола, он закричал срывающимся голосом:

    — Это ни на что не похоже! В этих условиях я больше не в состоянии командовать! Война проиграна! Но если вы, господа, думаете, что я покину Берлин, то вы глубоко ошибаетесь! Я лучше пущу себе пулю в лоб!

    Все в ужасе уставились на него. Едва подняв руку и крикнув: «Благодарю вас, милостивые государи!», Гитлер повернулся и вышел из комнаты.

    Участники совещания окаменели. Теперь, значит, все? Это — конец? Гюнше побежал за Гитлером. В комнате для совещаний вслед Гитлеру раздались испуганные возгласы: «Но, мой фюрер… но, мой фюрер…» Гюнше догнал Гитлера у дверей его кабинета. Гитлер остановился и крикнул:

    — Соедините меня немедленно с Геббельсом!

    Геббельс находился в бомбоубежище своей виллы на Герман-Герингштрассе. Пока Гитлер говорил с ним по телефону, участники совещания, растерянные и взволнованные, вышли в приемную. Борман и Кейтель бросились навстречу Гюнше и спросили: «Где фюрер? Что он еще сказал?». Гюнше ответил, что фюрер говорит по телефону с Геббельсом. Все возбужденно говорили, перебивая друг друга. Кейтель размахивал руками. Борман был совершенно вне себя и повторял: «Не может быть, чтобы фюрер сказал серьезно, что он хочет застрелиться!». Кейтель кричал: «Мы должны удержать фюрера от этого!». Царила неописуемая сумятица. Почти все говорили одновременно. Кое-кто поспешно пропустил пару рюмок стоящего на столе коньяка.

    Через несколько минут, около половины первого, в приемную, быстро ковыляя, вошел Геббельс. Он прибежал со своей виллы на Герман-Герингштрассе и был крайне взволнован. «Где фюрер?» — спросил он. Его немедленно провели в кабинет Гитлера. Беседа Гитлера с Геббельсом длилась около десяти минут. Когда Геббельс вышел из кабинета, Борман, Кейтель, Дениц и Йодль бросились ему навстречу: «Что сказал фюрер?». Его обступили со всех сторон. Геббельс сообщил, что Гитлер считает положение безвыходным, он не видит больше никаких шансов и полагает, что война проиграна. Гитлер совершенно разбит, в таком состоянии он его еще никогда не видел. Далее Геббельс рассказал, как он был напуган, когда Гитлер прерывающимся голосом сказал ему по телефону, чтобы он немедленно с женой и детьми перебрался к нему в бомбоубежище, так как все кончено.

    Борман от волнения не мог стоять на одном месте. Он обращался то к Геббельсу, то к Деницу, то к Кейтелю и опять к Деницу, все время повторяя, что Гитлера необходимо во что бы то ни стало убедить уехать из Берлина. Геббельс тихим голосом спросил Кейтеля:

    — Господин фельдмаршал, неужели вы не видите никакой возможности задержать наступление русских?

    … Гитлер говорил только о том, как лучше всего покончить с собой. При этом он расписывал им в самых страшных красках, что будет с ними, если они попадут в руки русских. Со всеми подробностями Гитлер рассуждал о том, что лучше: застрелиться, отравиться или вскрыть вены. Эти ночные чаепития продолжались до 6 — 7 часов утра. Секретарши от этих разговоров становились все более истеричными.

    После чая у Гитлера фрау Кристиан стала приходить к эсэсовским офицерам из личной охраны, которые находились в помещении коммутатора, и без конца пила с ними шампанское. Однажды утром, когда Линге тоже присоединился к ним, фрау Кристиан ни с того ни с сего швырнула в Линге свой бокал с шампанским. Позже она извинилась перед ним, объяснив, что ее нервы просто не выдерживают больше разговоров за чаем у Гитлера о способах самоубийства. Настроение эсэсовцев личной охраны Гитлера также становилось все более подавленным; они заглушали его безмерным количеством водки и шампанского. Единственной надеждой была армия Венка.

    Финал

    В ночь с 25 на 26 апреля русские перерезали последний подземный телефонный кабель, связывавший Берлин с внешним миром. Осталась только радиосвязь, осуществлявшаяся двумя рациями по 100 ватт. Это была весьма ненадежная связь, так как огонь русской артиллерии то и дело повреждал антенны.

    26 апреля, около 7 часов утра, русская артиллерия открыла ураганный огонь по правительственному кварталу. Тяжелые снаряды целыми пачками попадали в рейхсканцелярию и в бомбоубежище Гитлера. Перекрытие подземного коридора, ведущего из новой рейхсканцелярии в бомбоубежище Гитлера, было пробито в нескольких местах. На полу коридора стояли большие лужи; через них были положены доски. Через пробоины в потолке виднелись густые клубы дыма и горящая крыша рейхсканцелярии. Мутный свет, проникавший через пробоины, придавал коридору мрачный вид.

    К 9 часам артиллерийский огонь несколько утих. Гюнше присел в телефонной комнате. Вскоре туда вошел Геббельс. Его лицо было бледно, с оттенком желтизны, глаза горели, в них было выражение затравленной собаки. Он казался еще меньше, худее и тщедушнее, чем раньше. Геббельс сразу стал говорить о положении в Берлине и спросил Гюнше, как он оценивает обстановку, сколько времени еще может продержаться Берлин, удастся ли Венку пробиться в столицу и не придет ли он слишком поздно. Это были вопросы, которые Геббельс без конца повторял в течение последних двух дней. В них звучал страх перед близким концом. Он ругал при этом руководителей национал-социалистской партии, которые бросили Гитлера на произвол судьбы:

    — Если мы когда-нибудь выберемся отсюда, я постараюсь прочистить партию как следует. Многие из высших функционеров вели себя как негодяи и трусы.

    Геббельс продолжал, обращаясь к Гюнше, что уже давно, и особенно во время войны, нацистское руководство стало разлагаться и обюрокрачиваться. Высокие партийные функционеры укрылись от войны в своих поместьях, занимаются там охотой и ведут образ жизни паразитов.

    30 апреля, около 8 часов утра, Гитлер у себя в кабинете диктовал Борману приказ боевой группе Монке о прорыве из правительственного квартала. Согласно этому приказу, боевая группа Монке должна была после самоубийства Гитлера пробраться небольшими группами из Берлина к сражавшимся еще немецким войскам. Приказ был перепечатан секретаршей Бормана фрейлейн Крюгер на «бланке фюрера» и подписан Гитлером.

    Около 10 часов утра Монке был вызван к Гитлеру. Выйдя из кабинета Гитлера, Монке с радостным лицом показал Линге подписанный приказ.

    На рассвете снова начался адский огонь русской артиллерии и минометов по рейхсканцелярии. Он продолжался весь день и походил на беспрерывные раскаты грома.

    Около двух часов дня из кабинета Гитлера в приемную вышел Борман, бледный и растерянный. Он быстро подошел к Гюнше и взволнованно шепнул ему:

    — Хорошо, что вы здесь. Я как раз хотел послать за вами.

    Тихим, прерывающимся голосом он сообщил Гюнше, что Гитлер и Ева Браун покончат сегодня с собой; их трупы должны быть облиты бензином и сожжены в парке рейхсканцелярии. Таков категорический приказ Гитлера; его труп ни в коем случае не должен попасть в руки русских.

    «Так вот каков конец — облить фюрера бензином и сжечь», — подумал Гюнше и содрогнулся. Правда, сообщение Бормана не могло произвести теперь на него особенного впечатления. Такой конец, так или иначе, должен был наступить. У Гитлера не было ни сил, ни мужества погибнуть смертью солдата, чего он до последних дней требовал от немецких офицеров и солдат, женщин и детей.

    Укрывшись за толстыми стенами бомбоубежища, он малодушно старался еще немного отдалить приговор судьбы, чтобы в момент, когда русские стояли у самого порога рейхсканцелярии, жалким и недостойным образом покончить с собой, предварительно распорядившись сжечь свой труп.

    Борман попросил Гюнше позаботится о том, чтобы на верхней площадке лестницы, у запасного выхода, приготовили бензин для сожжения трупов.

    — Мы, преданные фюреру люди, оставшиеся с ним до конца, окажем ему эту последнюю услугу, — лицемерно сказал Борман. Медленным шагом он вышел из приемной. Гюнше остался один. Он сразу же позвонил Монке и попросил его прийти в бомбоубежище Гитлера. Через несколько минут в приемную прибежали взволнованные и растерянные Раттенхубер, Баур и Беетц. Они только что, встретив Бормана, узнали о намерении Гитлера покончить жизнь самоубийством и забросали Гюнше вопросами. Не успел Гюнше ответить им, как отворилась дверь кабинета Гитлера и он вышел в приемную. Раттенхубер, Баур, Гюнше и Беетц подняли руки. Гитлер, не ответив на приветствие, усталым голосом попросил их подойти к нему поближе. Беетц остался несколько в стороне от других.

    Гитлер повернулся к нему и сказал:

    — Подойдите и вы. Вам тоже можно слушать.

    Глаза Гитлера, когда-то сверкавшие огнем, потухли. Лицо его было землистого цвета. Под глазами — темные круги. Его левая рука дрожала так сильно, что казалось, будто дрожат голова и все его тело.

    Беззвучным голосом он сказал:

    — Я распорядился, чтобы меня после смерти сожгли. Проследите и вы за тем, чтобы мой приказ был точно выполнен. Я не хочу, чтобы мой труп отвезли в Москву и выставили в паноптикуме.

    Гитлер с трудом поднял правую руку на прощание и отвернулся. Баур и Раттенхубер вскрикнули. Раттенхубер старался поймать руку Гитлера, но тот отступил назад и скрылся за дверью своего кабинета.

    Совершенно механически, в большой спешке, Гюнше занялся исполнением приказа, данного Гитлером и Борманом относительно предстоящего сожжения трупов Гитлера и Евы Браун. Гюнше позвонил шоферу Гитлера Кемпке, который находился в бомбоубежище рядом с гаражом рейхсканцелярии на Герман-Герингштрассе, и передал ему приказ немедленно доставить в «фюрербункер» 10 бидонов бензина и поставить их у запасного выхода в парк.

    После того как бензин поставили у запасного выхода, Гюнше сообщил Кемпке о намерении Гитлера покончить с собой. Затем Гюнше приказал эсэсовцам личной охраны и службы безопасности, размещавшимся в небольшой комнате у запасного выхода, немедленно освободить помещение и переселиться в другое место. Часовым, стоявшим на лестничной площадке у бронированной двери запасного выхода, Гюнше приказал уйти с поста в бомбоубежище. У запасного выхода Гюнше оставил лишь одного часового унтерштурмфюрера СС Хофбека, приказав ему никого не пропускать. После этого Гюнше пошел в коридор бомбоубежища и остановился у самой двери приемной в ожидании, когда раздастся роковой выстрел. Часы показывали уже десять минут четвертого.

    Через несколько минут из кабинета Гитлера в буфетную вышла Ева Браун: Она печально протянула Линге руку и сказала ему:

    — Прощайте, Линге. Желаю вам выбраться из Берлина. Если вам случится когда-нибудь увидеть мою сестру Гретель, то, пожалуйста, не рассказывайте ей, какой смертью погиб ее муж.

    Затем она пошла к фрау Геббельс, которая находилась в комнате своего мужа. Через несколько минут Ева Браун прошла из комнаты Геббельса в телефонную, где в это время находился Гюнше. Она сказала ему:

    — Скажите, пожалуйста, фюреру, что фрау Геббельс просит его еще раз зайти к ней.

    Гюнше направился к кабинету Гитлера. Так как Линге в этот момент там не оказалось, Гюнше сам постучал в дверь и вошел. Гитлер стоял у стола. От неожиданного появления Гюнше он вздрогнул.

    — Что еще? — пробурчал он угрюмо. Гюнше добавил:

    — Мой фюрер, ваша супруга поручила мне передать вам, что вас хотела бы увидеть фрау Геббельс. Она вместе с вашей супругой находится у себя в комнате.

    Гитлер, подумав, пошел в комнату Геббельса. Было без двадцати минут четыре, когда Линге вошел в телефонную, где слуга Гитлера Крюгер стоял с часовым. Рядом, в общей комнате перед спальней Геббельса, стояли Гитлер и Геббельс, который, уговаривал Гитлера все-таки попытаться выбраться из Берлина.

    Но Гитлер громко, истерическим голосом возразил ему:

    — Нет, доктор! Вы знаете мое решение. Оно неизменно.

    Гитлер вошел в комнату Геббельса, где находились жена Геббельса и Ева Браун, и простился с фрау Геббельс. Затем Гитлер вернулся к себе. Линге и Крюгер последовали за ним. У двери кабинета Линге попросил у Гитлера разрешения проститься с ним, Гитлер усталым и безразличным голосом ответил:

    — Я отдаю приказ пойти на прорыв. Постарайтесь с небольшой группой прорваться на запад.

    Линге спросил:

    — Мой фюрер, а для кого нам теперь прорываться?

    Гитлер повернулся к Линге, несколько секунд молча смотрел на него и напыщенно произнес:

    — Для грядущего человечества!

    Он вяло пожал руку Линге и Крюгеру, поднял правую руку в фашистском приветствии. Линге и Крюгер вытянулись по-военному и тоже высоко подняли руки, в последний раз приветствуя Гитлера. Затем они закрыли дверь кабинета Гитлера и вместе побежали в старое бомбоубежище,

    — Только бы ничего больше не слышать и не видеть, — крикнул на бегу Линге Крюгеру.

    … Ева Браун вышла из комнаты Геббельса две-три минуты спустя после Гитлера. Медленными шагами она пошла в кабинет Гитлера. Через несколько минут вышел из своей комнаты Геббельс и направился через приемную в комнату для совещаний, где тем временем собрались Борман, Кребс, Бургдорф, Науман, Раттенхубер и Аксман.

    Линге, пробыв несколько минут в старом бомбоубежище, вернулся в бомбоубежище Гитлера. У раскрытой бронированной двери в приемную, стоял Гюнше с дежурным оберштурмфюрером СС Фриком. Оставалось несколько минут до четырех. Линге, проходя мимо Гюнше, сказал:

    — Я думаю, что все уже кончено, — и быстро прошел в буфетную. Там Линге сразу почувствовал запах пороха, как это бывает после выстрела, и тут же снова вышел в приемную. Там неожиданно оказался Борман. Он стоял, опустив голову и опершись рукой о стол, около самой двери в комнату для совещаний. Линге доложил Борману, что в буфетной чувствуется запах пороха. Борман выпрямился и вместе с Линге поспешил к кабинету Гитлера. Линге открыл дверь и вошел вместе с Борманом в комнату. Им представилась следующая картина: на диване слева сидел Гитлер. Он был мертв. Рядом с ним — мертвая Ева Браун. На правом виске Гитлера зияла огнестрельная рана величиной с монету, на щеке — следы скатившейся двумя струйками крови. На ковре около дивана была лужица крови величиной с тарелку. На стене и на диване виднелись брызги крови. Правая рука Гитлера лежала на его колене ладонью вверх. Левая — висела вдоль тела. У правой ноги Гитлера лежал револьвер системы «Вальтер» калибра 7,65 мм, а у левой ноги — револьвер той же системы, калибра 6,35 мм. Гитлер был одет в свой серый военный китель, на котором были золотой партийный значок, железный крест 1-го класса и значок за ранение в первую мировую войну, который он носил все последние дни. На нем были белая рубашка с черным галстуком, черные брюки навыпуск, черные носки и черные кожаные полуботинки.

    Ева Браун сидела на диване, подобрав ноги. Ее светлые туфли на высоких каблуках стояли на полу. Губы ее были крепко сжаты. Она отравилась цианистым калием.

    Борман снова выбежал в приемную и позвал эсэсовцев, которые должны были вынести трупы в парк. Линге вышел в буфетную, чтобы достать из-под стола приготовленное им одеяло и завернуть в него труп Гитлера. Он расстелил одеяло на полу в кабинете Гитлера. С помощью Бормана, который снова вернулся в комнату, Линге уложил еще не остывшее тело Гитлера на пол и завернул его в одеяло.

    Гюнше поспешил в комнату для совещаний. Он так быстро распахнул дверь, что стоявшие у стола Геббельс, Кребс, Бургдорф, Аксман, Науман и Раттенхубер вздрогнули. Гюнше крикнул: «Фюрер умер!». Все бросились в приемную. В этот момент из кабинета Гитлера вышли Линге и эсэсовцы из личной охраны Линдлофф и Рейсер с телом Гитлера. Из-под одеяла виднелись ноги Гитлера в черных носках и черных полуботинках. Тело Гитлера понесли через приемную к запасному выходу в парк. Стоявшие в приемной Геббельс, Бургдорф, Кребс, Аксман, Науман, Гюнше и Раттенхубер подняли для приветствия руки. Затем из кабинета Гитлера вышел Борман и вслед за ним Кемпка с телом Евы Браун на руках. Геббельс, Аксман, Науман, Раттенхубер, Кребс и Бургдорф направились за телом Гитлера к запасному выходу. Гюнше подбежал к Кемпке, взял у него тело Евы Браун, которое не было завернуто в одеяло, и понес его к выходу. От Евы Браун исходил характерный острый запах цианистого калия. Быстро поднявшись по лестнице, Гюнше прошел в парк мимо Геббельса, Аксмана, Наумана, Бургдор-фа, Кребса и Раттенхубера, которые стояли на верхней площадке лестницы и не выходили в парк из-за сильного артиллерийского обстрела. Завернутое тело Гитлера лежало на земле в двух метрах от запасного выхода. Рядом с ним, с правой стороны, Гюнше положил тело Евы Браун. В этот момент Борман нагнулся над телом Гитлера, отвернул одеяло с его лица, посмотрел на него несколько секунд и снова прикрыл одеялом. В парк рейхсканцелярии и на бомбоубежище с воем и свистом падали снаряды. Густые облака дыма неслись над растерзанными деревьями парка. Рейхсканцелярия и прилегающие здания были объяты сплошным пожаром. Борман, Гюнше, Линге, Линдлофф, Кемпка, Шедле и Рейсер взяли приготовленные бидоны с бензином и вылили на трупы Гитлера и Евы Браун все 200 литров. Зажечь бензин долго не удавалось. От сильного ветра, вызванного бушующим пожаром, гасли спички. Наконец Гюнше схватил лежавшую у двери ручную фанату, чтобы с ее помощью зажечь бензин. Не успел он вытащить запал, как Линге зажег бензин, бросив на трупы зажженную бумагу. Трупы Гитлера и Евы Браун моментально были охвачены пламенем. Дверь бомбоубежища плотно прикрыли, так как языки пламени пробивались через остававшуюся щель. Борман, Геббельс, Аксман, Науман, Кребс, Бургдорф, Гюнше, Линге, Шедле, Кемпка, Рейсер и Линдлофф стояли еще несколько секунд на верхней площадке лестницы, и затем все молча спустились в бомбоубежище. Гюнше пошел в кабинет Гитлера. Там все оставалось по-прежнему. На полу, около лужи крови, все еще лежали оба револьвера Гитлера. Гюнше поднял и разрядил их. При этом он увидел, что выстрел был произведен из револьвера калибра 7,65 мм. Второй револьвер, калибра 6,35 мм, тоже был заряжен и снят с предохранителя. Гюнше спрятал оба револьвера в карман и передал их потом адъютанту Аксмана лейтенанту Хаману. Гюнше отдал Хаману также собачью плетку Гитлера. Хаман хотел сохранить револьверы Гитлера и плетку в качестве реликвий для «Гитлер-Югенд».

    Затем Гюнше пошел в комнату для совещаний, где находились Борман, Геббельс, Аксман, Бургдорф, Кребс, Монке и Науман. Там обсуждали вопрос, что делать дальше. Борман, Аксман, Монке и Гюнше настаивали на прорыве. Геббельс был против. Он театрально заявил:

    — Я сейчас выйду на Вильгельмсплац. Может быть, там меня убьет пуля!

    Борман от беспокойства не мог стоять на месте. Он то и дело восклицал:

    — Нельзя ли достать для меня откуда-нибудь «Шторх»? Мне непременно нужно к Деницу. Это очень важно.

    В глазах у Бормана был страх. «Прочь из этого ада» — было его единственной мыслью и единственным желанием. Никто уже не говорил о Гитлере. Разговоры вращались вокруг одного: «Как нам отсюда выбраться?».

    Наконец, Геббельс, в качестве нового «рейхсканцлера», предложил установить связь с русским командованием и попытаться хоть на несколько часов добиться прекращения боевых действий. Было совершенно ясно, что Геббельс хотел отсрочить конец хоть на несколько часов, так как он не мог серьезно верить в реальность своего плана. Кребс предложил подождать, пока в бомбоубежище прибудет генерал Вейдлинг, который предупредил, что явится на доклад к Гитлеру в половине шестого.

    Гюнше пошел в телефонную комнату. Через приоткрытую дверь из спальни Геббельса доносился рыдающий голос его жены:

    — Что теперь будет с детьми и мной? Фюрер не должен был делать этого…

    Тем временем Линге велел Крюгеру и ординарцу Швиделю убрать из кабинета Гитлера ковер со следами крови. При этом все трое искали гильзу, которая при выстреле автоматически должна была выскочить из револьвера. Но гильза не была найдена. Ковер был вытащен в парк и сожжен. Бумаги и сводки германского информационного бюро, лежавшие на письменном столе, Линге сжег сам. В комнатах Гитлера осталась лишь голая мебель. Линге вынул из рамы портрет Фридриха II, висевший над письменным столом, и передал его, как приказал Гитлер, пилоту Бауру, который спрятал его под китель…





     


    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх