Загрузка...


  • Глава 1. В ГЛУХОМ И ДИКОМ ЗАХОЛУСТЬЕ
  • Глава 2. РУСЬ НА СЕВЕРО-ВОСТОКЕ
  • Глава 3. КАИН И АВЕЛЬ
  • Глава 4. СТАНОВЛЕНИЕ МОСКОВИИ XIV–XV ВЕКОВ
  • Глава 5. МОСКОВСКОЕ ПРАВОСЛАВИЕ
  • Глава 6. МОСКОВИЯ ХОЧЕТ БЫТЬ РОССИЕЙ, ИЛИ УДАВЛЕНИЕ ЕВРОПЫ В САМИХ СЕБЕ
  • Глава 7. МОСКОВИЯ: ЯВЛЕНИЕ МИРУ 1568-1598
  • Глава 8. ИСТОРИЧЕСКАЯ ВИРТУАЛЬНОСТЬ
  • Глава 9. ПОСЛЕДНИЙ ШАНС
  • Глава 10. МАРАЗМ КРЕПЧАЛ, ИЛИ «ТИГР НИКОН» И ЕГО «ТИГРЯТА»
  • Глава 11. ПОЛЬША: СОБЛАЗН И ЖУПЕЛ РУССКОЙ ИСТОРИИ
  • Часть I

    «ЗАКОЛДОВАННАЯ» ЗЕМЛЯ СЕВЕРО-ЗАПАДА

    Эти нищие селенья,

    Эта бедная природа!

    Край ты мой долготерпенья,

    Край ты русского народа!

    (Ф.И. Тютчев)

    Глава 1. В ГЛУХОМ И ДИКОМ ЗАХОЛУСТЬЕ

    Мы беспечны, мы ленивы,

    Все у нас из рук валится,

    И к тому ж мы терпеливы -

    Этим нечего хвалиться!

    (Граф А.К. Толстой)

    Изучая явление, обязательно следует посмотреть на его происхождение. Откуда оно взялось, какие стадии своего становления прошло, как развивалось. Так мы поступили с Великим княжеством Литовским[1], так же и по тем же правилам рассмотрим и Великое княжество Московское. Чтобы изучить истоки такого явления, как Московия, нам предстоит более внимательно ознакомиться с тем географическим и культурным явлением, которое и породило Московию, — с русским Северо-Востоком.

    На Северо-Востоке

    На Северо-Востоке Руси — в Волго-Окском междуречье, в Поволжье, в глухих заволжских лесах — природа гораздо беднее, чем в княжествах Черной, Белой, Малой — Западной или Юго-Западной Руси. Дольше и злее зима, короче лето. В Закарпатье безморозный период длится порядка 230–240 дней в году. В Московской области — только 170.

    Приходится гораздо серьезнее готовиться к зиме. Чтобы жить на Северо-Востоке, необходимы гораздо более основательные дома, больше теплой одежды, хорошая пища. Голодный человек рискует не выдержать морозов, даже если он хорошо одет.

    Не случайно же именно здесь примерно в XV веке изобретают так называемую русскую печь. В такой универсальной печи можно готовить неприхотливую вареную еду — щи, пареную репу, кашу. Огромная печь долго отдает тепло, хорошо греет пространство избы. На плоской поверхности наверху печи можно спать. Там, наверху, тепло, даже когда дом остывает и по полу текут ледяные потоки из-под двери. Русская печь оказалась прямо-таки гениальным открытием. Без нее освоить пространства русского Севера, Северо-Востока и Сибири было бы куда труднее.

    На Северо-Востоке природа небогата. Урожайность одних и тех же культур в Волго-Окском междуречье и на Киевщине различается в несколько раз. Чтобы получить такое же количество зерна, нужно больше земли. Весной надо будет вывезти больше посевного зерна и на большее расстояние. Раз земли нужно много — необходима рабочая лошадь, волы тут не годятся. Лошадь нужно тоже подкармливать зерном, пока она пашет или возит мешки с зерном на поле, осенью — с поля. Значит, приходится засевать больше земли, ездить на большее расстояние…

    Бедная земля быстро истощается. Значит, нужно вести подсечно-огневое или переложное земледелие, все время переходя с места на место. Или надо удобрять землю навозом. Без разведения коров, своего рода «навозного скотоводства», тут не может быть ни двуполья, ни трехполья.

    Даже при трехполье маленькие деревушки будет окружать непроходимый лес. На Северо-Востоке Руси леса полностью не сведут никогда, и по самой простой причине — лес необходим как источник природных ресурсов, в том числе и пахотной земли. Уже распаханной может оказаться недостаточно.

    Это имеет свои последствия не только для хозяйства, но и для души тех, кто населит такую землю. Естественные ландшафты — лес и степь, река и луга — останутся обычными местообитаниями для человека. Даже при высоком уровне развития цивилизации человек будет хорошо с ними знаком, потому что слишком многое придется брать в лесу. Человек на Северо-Востоке должен научиться много находиться в лесу, на реке и в лугах и должен уметь получать от этого удовольствие. Так англичанин должен полюбить вересковые пустоши, а норвежец — фиорды. В том, что не любишь, трудно жить.

    На Северо-Востоке складывается общество, в духовной жизни которого природа, причем именно дикая природа, имеет колоссальное значение. Члены этого общества любят много времени проводить в природе, стараются как можно чаще там бывать. Чей образ жизни изначально организован так, чтобы они могли как можно чаще бывать в лесу, в поле, на реке. В решающие минуты жизни человек будет уходить в эти пустые пространства, «пустыни»: чтобы приникнуть к тому, что дает жизнь, побыть в здоровом, «правильном» месте и тем исцелить душу, успокоиться. И просто для того, чтобы побыть одному, уйти от скопища людей в переполненных избах, подумать, прислушаться к себе.

    В лесу встречаются влюбленные, в лес ведут детей, в лес уходят отшельники и аскеты, размышляющие о смысле жизни и прочих важнейших предметах. «В ельнике давиться, в березняке жениться, в сосняке трудиться». Как видно, русская пословица хорошо знает, что где следует делать.

    В лес тянет в любой ситуации душевного разлада, стресса, крушения.

    «Унесу скуку в дремучие леса», — поет девушка, которую бросил любимый.

    В лес хочется и на верхнем витке эмоциональной разрядки, радости, веселья, буйства.

    Я рвался на природу, в лес,
    Хотел в траву и в воду, —

    свидетельствует Высоцкий, которого бес поводил «по городу Парижу». Не всем такая склонность понятна, и об этом тоже у Высоцкого:

    Но это был французский бес,
    Он не любил природу.

    Не все хотят уйти в естественные ландшафты в такого рода случаях жизни, и это касается не только французов. Русские часто удивляются, обнаружив, что вьетнамцы, индусы или китайцы мало эстетизируют дикую природу, мало ее любят, для них не очень важно бывать в лесах и лугах.

    Зато с монголами, тибетцами, жителями Центральной Африки русскому человеку найти общий язык довольно просто. Из европейцев — со скандинавами, у которых лугов и фиордов еще много и которые любят там бывать. С латиноамериканцами. С жителями США — не с «эмигрантами третьей волны», конечно же, а с коренными «штатниками», с «белыми протестантами англосаксонского происхождения». У них земли всегда было много, они очень любят пикники.

    Вторая важнейшая особенность Северо-Востока — континентальность. Чем дальше на восток, дальше от океанов — тем короче осень и весна. Даже на севере Франции сельскохозяйственный год длится девять месяцев в году. Но при этом весна продолжается два месяца и столько же осень. Тепло и наступает и отступает медленно, постепенно. Не зря же именно из Франции идет демисезонная одежда. Демисезонная… от слова «де-ми-сезон» — между сезонами. Одежда на то время года, когда нет ни зимы, ни лета. Одного нет уже, другого — еще.

    На востоке Германии зима продолжается уже пять месяцев; сельскохозяйственный год сворачивается до семи, а продолжительность весны и осени существенно уменьшается.

    На Северо-Востоке Руси зима продолжается добрых полгода, на севере даже дольше; а весна и осень так коротки, что реальна опасность не успеть с посевом хлебов или с уборкой урожая. Значит, работа на рывок. Тем более тяжкая работа, что вывозить на поля нужно больше зерна, а вспахать и засеять нужно большие площади, чем в любом уголке славянского мира (ведь земли нужно много, а урожайность низка).

    Складывается традиция работы на рывок, бешеной «вкалки» без сна и еды, до седьмого пота. Отчаянной гонки за просыхающей землей, за стремительно надвигающимся, наступающим на пятки летом. Лето ведь короткое, и если опоздать с посевом, можно не получить урожая.

    Такой же аврал — и при уборке урожая. Только вызрели, склонились хлеба — и тут же может ударить мороз, пойти снег. Или зарядят дожди, постепенно переходящие в снежно-водную ледяную жижу. Убирать урожай надо быстрее!

    …А после того, как рывок сделан, можно жить спокойно: и летом, после посева, и тем более зимой, собрав урожай. Сельскохозяйственный год состоит из коротких суматошных рывков и длинных спокойных периодов, в которые решительно ничего не происходит. Перемежаются, сменяют друг друга периоды интенсивнейшего труда и полного ничегонеделания.

    Это тоже отражается на народном характере. Те, кто организует сельскохозяйственный год в режиме труда «на рывок», с большой вероятностью так же построит и собственную жизнь, и жизнь общества. Вообще всякое бытие увидится человеку как соединение рывков, сверхусилий, когда «рваться из сил, изо всех сухожилий» не только правильно — это вообще единственный возможный способ действовать. А раз так — в жизни человека естественным образом чередуются периоды, когда он «до смерти работает, до полусмерти пьет» (например, делая росчисть в дремучем лесу, под новые поля и новую деревню), и периоды, когда он решительно ничего не делает, кроме самого необходимого. Своего рода «жизнь на рывок», или «судьба на рывок».

    Но так складывается и история общества — «история на рывок». Сверхусилие совершается уже не индивидуально, в частной судьбе, а коллективно, в истории общества: деревни, общины, семьи, государства. Идет война, переселение, освоение новых земель, нашествие, отражение набега, тушение пожара. Каждый должен принять участие в сверхусилии, в «рывке». Каждый оценивается по своей способности совершать такой «рывок». Общественная мораль высоко оценит тех, кто сумеет выплеснуть как можно больше энергии и в как можно худших условиях, кто полнее отдастся общему порыву, кто умеет не жалеть ни себя, ни «противника», кто сумеет возглавить, организовать всеобщий «штурм и слом». Осудят скорее того, кто не пойдет на штурм вместе со всеми, пойдет недостаточно энергично, проявит меньшую, чем другие, ярость, непреклонность, отчаянность.

    Ценность человека вообще будет определяться способностью совершать сверхусилия и рывки такого рода или участвовать в них. Молодой мужчина просто не может не искать возможностей поучаствовать в таких «рывках». Угодившие в них считаются уже проверенными жизнью, и те, кто хорошо себя повел, сразу признаются взрослыми мужчинами. А кроме того, после удачного «рывка» «появляются» новые земли, делится добыча. Вчерашний малец, чужой птенец, превращается в одночасье в почтенного собственника.

    Вспомним героев все того певца рывка, сверхусилия, риска, жизни на пределе физических и психологических возможностей — Владимира Высоцкого. Его герои, даже совсем не уголовные, вроде бы вполне приличные люди, просто поразительно «криминогенны». Жаждущие сверхусилий, сверхнапряжения, плачущие о том, что родились «поздно», война уже кончилась, и «не досталось им даже по пуле», они словно несут в самих себе несчастье, криминал, гибель, мрак. Они хотят, чтобы сделанные в «ремеслухе» ножи

    Вонзились в легкие,
    От никотина черные
    По рукоятки легкие,
    Трехцветные, наборные.

    Чтобы случилось нечто и чтобы потом десятилетиями вспоминать, как

    Вспоминаю, как утречком раненько
    Брату крикнуть успел: «Пособи!»

    Чтобы:

    И меня два красивых охранника
    Повезли из Сибири в Сибирь.

    А потом, что характерно, наступает период полного покоя, когда герой ничего уже не хочет, ничего ему не надо. Годы, даже десятки лет, тянутся разве что протапливания баньки по-черному и по-белому, воспоминания, попытки «гнуть пальцы», третировать «менее опытных», истерично-агрессивные алкашеские вопли в духе

    Ты не видел Ногайскую бухту, дурак ты!
    Залетел я туда не с бухты-барахты!

    Или

    Который в гетрах, давай на спор:
    Я на сто метров, а ты в упор.
    Ведь ты же на спор стрелял в упор,
    Но я ведь снайпер, а ты тапер!

    Агрессивность невероятная и вроде бы психологически совершенно не обоснованная, никакими внешними обстоятельствами. Тоска героев Высоцкого по войне, по смертельному риску, по кровавому поту… И тут же противовес — готовность сразу после сверхнапряжения — «расслабляться»; по существу дела, вообще не жить, а только скулить и пьянствовать в перерывах.

    Жизнь его героев примечательна только этими короткими «рывками», только в эти краткие минуты душевного и физического самоубийства что-то вообще происходит. Это очень национальное, очень «москальское» явление. Великороссы сделали Высоцкого своим культовым поэтом и певцом, но другие славянские народы, даже близкородственные великорусам украинцы и белорусы, относятся к Высоцкому гораздо прохладнее. Не то что не любят… Но и не культовый он у них. Высоцкий говорит великороссам что-то страшно важное, интимное. Что-то такое, чего нет в психологии соседей.

    Славяне легко переходили на восток, в малонаселенные земли. У соседей Великороссии настал момент, когда переходить стало некуда. А Северо-Восток Руси остался единственной из Славянских территорий, которая так никогда и не перестала быть «разомкнутой» на востоке. Урал и Сибирь так громадны, что это исключало опасность — в один прекрасный момент исчерпать потенциал дикой природы и ее даровых ресурсов.

    В XII веке было населено в основном Волго-Окское междуречье, а заволжские леса оставались для русских «безлюдными» (хотя там и жили финские племена). В XIV же веке за Волгу устремляется очень большой поток переселенцев. В те времена не вели подробных подсчетов, даже существовавшие архивы до нас почти не дошли, но большинство ученых считают — только меньшая часть населения Северо-Востока жила в Волго-Окском междуречье, в пределах досягаемости князей Владимира, Суздаля и Ростова. На этой территории господствует двухполье и трехполье, а земледельцы платят князю налоги. Но большая часть населения Северо-Востока и в XIII и в XIV веках вела подсечно-огневое земледелие и жила фактически вне зоны досягаемости княжеской власти. Вот он, славянский Восток!

    В Московии, как это и должно происходить на славянском востоке, крайне долго переживались и самые отсталые формы хозяйства, и самые примитивные, везде уже изжитые формы культуры.

    В Московии в Заволжье, в Предуралье подсечно-огневое и переложное земледелие господствовало до XV века. Исчерпав возможности переложного земледелия, все территории Московии перешли к классическому типу хозяйства — трехполью с навозным удобрением. Почвы были малоплодородны. Есть много свидетельств тому, что коров держали не на мясной или молочный скот, а в первую очередь для получения основного удобрения — навоза.

    Мало того, что этот тип ведения хозяйства тоже не давал особых возможностей для развития. И в XVI–XVII вв., и даже в XVIII–XIX вв. по-прежнему не было необходимости в интенсификации хозяйства. Можно было просто перенести привычные формы хозяйства на почти не населенные, практически не освоенные пространства востока и северо-востока — в первую очередь Приуралья и Сибири.

    В результате многих вопросов развития «как будто» можно было и не решать. Древние уравнительные принципы постоянных переделов земли, отказ закреплять землю в пользование отдельных семей и частных лиц, абсолютное господство коллективного землевладения были возможны… Ровно потому, что не было действительно острой необходимости получать все больше продукции с тех же или даже меньших площадей. «Избыточное» население всегда могло «выселиться» на еще свободные земли.

    Переселенческая политика П.А. Столыпина показывает, насколько серьезно относились к идеям «земельной тесноты» и переселенчества во всех слоях русского общества. Даже культурнейший, образованнейший представитель придворных и правительственных кругов, проводивший политику передачи земли в частные руки, развала общины и модернизации всего русского общества, считал жизненно необходимым дополнять эту политику облегчением переселиться на «свободные» земли для тех, кого его же политика лишала прежнего места в жизни. То есть, помимо необходимости трудиться интенсивнее, искать новые социальные и экономические ниши, столыпинская политика одновременно давала возможность избежать этих трудных, неприятных действий и просто переносить привычные формы хозяйствования и жизни в Сибирь и на Дальний Восток.

    Приходится признать, что невероятно долго сохранявшиеся, дожившие до XX века установки на экстенсивное природопользование вовсе не свойственны западным украинцам-волынянам. Но зато очень свойственны великороссам.

    На Северо-Востоке Руси волей-неволей приходится быть коллективистом. Уже потому, что в континентальных областях начинается зона рискованного земледелия. Бешеная работа «на рывок» ведется без гарантированного результата, и в любой год может «хлопнуть» неурожай.

    Неосвоенные и мало освоенные земли физически недоступны одному человеку, даже семье. Чтобы прорываться в земли, населенные угорскими охотниками, поднимать целинные земли, а потом отбиваться и от муромы, и от татарских набегов, приходится действовать сплоченной группой, не расчлененной на индивидов. Взаимовыручка, взаимная поддержка были везде; вопрос, в каких соотношениях с ценностями индивидуализма. На Северо-Востоке баланс был один, в пользу общины. На Киевщине, тем более на Волыни, — совсем другой.

    Поднимать целинные и залежные земли было под силу большесемейной общине. Женатые братья в такой общине не расходились и не начинали вести отдельные хозяйства. Десятки людей, несколько взрослых мужчин со своими сыновьями, жили вместе, во главе с дедом — большаком. Большак оставался непререкаемым авторитетом при распределении работы, при разделе ее результатов. Он же отвечал за всю семейную общину перед властями.

    Большесемейная община была удобна и властям. Через глав общин, большаков, гораздо легче было управлять людьми, чем имея дело с каждым работником по отдельности.

    Групповщина, идеализация жизни в «обчестве»; требование от индивида отказаться от развития своей личности, от экономической и социальной самостоятельности во имя жизни в коллективе. Культивирование общинных ценностей и представлений; глубочайшее недоверие к индивидуальности. Неодобрение, насмешливость к любым проявлениям «самости». Стремление любой ценой доказать «неправоту» всякого, кто пытается жить не в группе. Мстительность, злоба по отношению к «предателям», которые все-таки выломились из общины, — все это естественнейшие черты общественного мировоззрения; они просто не могут не сложиться.

    Северо-Восточная Русь исходно оказывалась некой мировой провинцией. Не «провинцией Руси», а именно провинцией мировой, цивилизационной. Слишком долго надо было идти в глухие леса Волго-Окского междуречья, слишком далеко находились любые центры цивилизации от Владимиро-Суздальского княжества. Это было свойственно уже Киевской Руси, на Северо-Востоке черты изоляции, провинциальности умножились многократно.

    Ведь Северо-Восток Руси поневоле имел дело не с центрами иных цивилизаций, а с их перифериями. Не с Римом, а с Вильно; не со Скандинавией, а с Новгородом; не с Византией, а с Юго-Западной Русью, в лучшем случае — с Болгарией.

    Качество таких контактов, конечно, оставляет желать лучшего при совершенно любых поворотах истории, при любой интенсивности взаимного влияния. Но и сами контакты с внешним миром, пусть с периферией цивилизаций и стран, практически прерываются после нашествия монголов.

    С конца XIII века Северо-Восточная Русь словно бы выпадает из европейской истории, из поля зрения европейских историков, политических деятелей, писателей.

    Контакты с Западной Русью и с Новгородом у Европы вовсе не прервались. После Кревской унии Великого княжества Литовского и Польши в 1385 году такие связи стали много интенсивнее и крепче, чем раньше. Русских все лучше узнавали в Европе. Но Северо-Восточная Русь прервала контакты и с Западной и с Юго-Западной Русью. Чем дальше, тем больше Московия впадала в самолюбование, своего рода спазм самодостаточности, исключающее возможность нормальных контактов.

    И еще одно… Если население редкое, информация передается медленно. Многие жители Волго-Окского междуречья в XII веке, заволжских лесов в XIV веке видели других людей раз или два раза в год, живя практически в полной изоляции от всего мира. Даже самые важные события тогдашнего мира доходили до них с большим опозданием, и к тому же могли и не иметь большого значения для этих людей. Ни от того, что галицкий князь Роман отбил монгольскую орду в 1254 году, ни от захвата монголами Киева в 1240 году, ни от заключения Кревской унии в 1385 году в их жизни не изменилось решительно ничего.

    Аналогии очевидны: так, для жителя США или Австралии ничего не менялось от того, что пруссаки в 1870 году победили французов или что Британия и Англия составили военный союз. Урожай кукурузы для жителя штата Айова и качество овечьего руна в колонии Виктория оставались важнее далекой, никак не сказывающейся на жизни политики.

    Провинциальность Северо-Востока имела сразу два достаточно неприятных следствия:

    во-первых, отставание Северо-Восточной Руси от остальных стран и Европы, и Азии. Этому способствовал и монотонный, везде одинаковый ландшафт, и переживание древних форм ведения хозяйства и общественной жизни, исчезнувших в других местах. Но не только! Изоляция очень мешала Северо-Востоку Руси просто хотя бы понимать, что же вообще говорит «другой», не навязывать «другому» собственные представления. Для понимания нужен хоть какой-никакой культурный уровень, а его-то порой и не хватает;

    во-вторых, этноцентризм, переживание племенной ограниченности. Если себя не с кем сравнить, «свое» начинает казаться чем-то единственно возможным, само собой разумеющимся, свойственным всем людям и так далее.

    В этих условиях могло произойти только одно: любые идеи, любые духовные ценности, пришедшие из других стран, должны были преобразоваться в соответствии с местными ценностями и установками. Ведь влияние внешнего мира все равно очень невелико; так, вроде еле уловимого ветерка. В результате все, что приходит извне, чаще всего становится только формой, в которой суть — это местные представления. Эти местные ценности все время могут менять внешние проявления, принимать другую форму, но по существу они от этого не изменяются.

    Большесемейная община может считаться угодной местным богам, а может рассматриваться как идеал угодного христианскому Богу соборного общежития… Ну и велика ли разница?

    Особый тип славянской культуры

    На Северо-Востоке возникает своеобразный вариант славянской цивилизации, малопохожий на другие. Здесь формируется, если хотите, особый тип человека — воспитывается россиянин, мировоззрение и мироощущение которого сильно отличается от мировоззрения его собрата из Киевщины или Волыни.

    Попробую привести в систему и последовательно показать хотя бы основные черты этого «северо-восточного» мироощущения.

    1. Во-первых, это расточительность. Готовность расточать и природные ресурсы, и человеческие, и в природе, и по отношению к самим себе, и к обществу.

    В обществе, где главное — владеть природными богатствами, тот, кто расточает, бросает без толку, портит, кто владеет и не использует, — богат. Так было везде, и у индейцев Северной Америки было даже специальное название для пира, на котором не столько едят и пьют, сколько показывают друг другу, сколько могут перепортить и расточить: потлач. На потлаче рубили топорами целые, только что сделанные лодки, выбрасывали в реку новые одеяла и рубахи, сжигали муку и копченое мясо: чтобы все видели — я это могу!

    Всякий, кто бывал на русской свадьбе, не усомнится — элементы потлача есть и в нашем празднестве! Избыточный, безумно расточительный, многократно перекрывающий удовлетворение любых потребностей пир должен показать всем: вот, мы богатые, мы это можем!

    При этом демонстрация даже самой разумной бережливости, трудолюбия, умения сохранить материальные ценности кажется этим людям чем-то почти что безнравственным.

    Северо-Восток Руси расточителен и в отношении природных ресурсов. Проявляется это так широко, и можно привести столько примеров, что остановлюсь только на одном, зато ярком. В России-Московии до сих пор строят дома из круглого леса. Эта расточительная привычка так обычна, так естественна для россиянина, что он способен искренне недоумевать: а что, бывает по-другому?! Бывает.

    В Китае строить из круглого леса перестали еще во времена Конфуция. В Японии леса шумели еще в конце Средневековья. Сохранилась очаровательная легенда о том, как при строительстве дворцов в городе Киото, в VIII веке, придворные дамы остригли волосы, чтобы сделать из них канаты, подтягивать бревна на высоту: обычные веревки рвались от несусветной тяжести. Но и в Японии века с XV из круглого леса не строят.

    В Западной Европе уже в XIV–XV веках перешли на более аккуратную, менее расточительную технологию.

    Восточная Европа — единственный регион Земли, где из круглого леса строят после XV века, а Русь — после XVIII.

    Так же точно расточителен россиянин и в отношении собственных талантов и способностей.

    Нельзя сказать, что он равнодушен к таланту вообще. Нет, конечно. Скорее россиянин восхищается им точно так же, как и всякий другой человек. Но восхищается им, радуется ему — природному.

    Талант хорошо иметь, но развивать его, использовать его — необязательно, и даже нежелательно. Тот, кто слишком уж бережно относится к своему таланту, холит его, боится потерять, обязательно вызовет недоброжелательное, насмешливое отношение. А уж тот, кто потребует от окружающих… нет, не потребует, это вам не Европа и не Япония. Тот, кто захочет, чтобы его способности давали ему какое-то преимущество, могли бы его кормить, вызовет уже не насмешку, а настоящую тяжелую злобу. «Что, умный сильно?!» «Умнее всех быть хочешь?!» И прочие сентенции, которые в более счастливых странах услышишь разве что на Дворе отбросов или на Дворе чудес. Психотип уголовного или люмпена на Северо-Востоке Руси может проявиться и у верхов общества.

    Приумножать природный талант для россиянина — это даже как-то нечестно. Это какая-то попытка выделиться, обогнать кого-то, сделаться «лучше», и к тому же «неправильным», нечестным путем — не за счет того, что и так, само собой дано, а за счет собственного труда.

    Раз беречь талант глупо, трудиться над ним, совершенствовать его — аморально, то и уважается не тот, кто совершенствует данное ему от Бога. А тот, кто владеет, и независимо от того, насколько умно распорядился. А тот, кто владеет и расточает, — это вообще прекрасный, в высшей степени «правильный» человек. Не случайно же русская литература полным-полна очень положительных, сочувственно подаваемых пьяниц — причем богато одаренных от природы. Из зрелища гибнущего таланта россиянин извлекает, похоже, столько же положительных эмоций, сколько индеец — из зрелища горящей лодки или выброшенной в реку муки.

    Россиянин последовательно расточителен и в отношении возможностей. Ему и непонятно, и неприятно, что надо уметь «ловить волну», видеть благоприятное стечение обстоятельств, использовать случай. Точно так же, как больше всего уважается тот, кто владеет талантом, но его не развивает, наиболее уважаем тот, кто обладал возможностями самосовершенствования, накопления богатств или политической карьеры, но никак их не реализовал. Как герой В. Шефнера бросает вдруг поступать в институт, лишь бы быть поближе к любимой девушке. И девица считает жертву такого рода не признаком того, что парень сильно ушибся головой, и все остальные герои относятся к шизофреническому поступку более чем лояльно. И читатели, наверное, тоже, ведь парень продемонстрировал: своими талантами он готов подтереться. Значит, его поведение соответствует культурной норме[2].

    Как личность расточительна в отношении своих возможностей, так же расточительно и общество в отношении своих. И в отношении материальных ценностей, и в отношении жизней и судеб отдельных людей. Действительно, зачем беречь жизни и судьбы людей, если они ничем не отличаются один от другого, а самореализация каждого — почти что аморальна?!

    Сохранилась история, одна из тех, в подлинности которой трудно быть уверенным. 1703 год, штурм Нарвы. Перед каждым проломом в стене — груды трупов — гвардейцев Петра. Многих Петр знал лично, со многими был дружен. И Петр заплакал, глядя на эти еще дымящиеся груды мертвецов. Борис Петрович Шереметев подошел сзади, положил руку на плечо царя — пятидесятилетний приласкал тридцатилетнего: «Не плачь, государь! Что ты! Бабы новых нарожают!»

    Комментариев не будет.

    2. Итак, ценится не созданное трудом, а обладание чем-то природным. Обладать чем-то природным — это ценится высоко! И в то же время поразительно малое значение придается труду.

    Природное, натуральное — ценнее и важнее созданного человеком. Поэтому все, связанное с пассивностью, с экстенсивным отношением к действительности, положительно эмоционально окрашено, оно высоко ценится в обществе.

    «Простой человек» — это у нас до сих пор звучит как комплимент. Как раз интенсивно жить — это по российским понятиям глубоко неправильно. «Деловой!» — слово вполне определенно отрицательной окраски. Оценивая кого-то как «делового», россиянин обычно укоризненно качает головой.

    3. Режим сельскохозяйственного года заставляет работать на рывок.

    Такой режим труда вообще очень уважается и ценится уже и в тех сферах, где труд вполне можно распределить равномерно. Сколько насмешек вызывает у россиян привычка работать по часам, ритмично отдыхая или обедая в точно установленное время!

    Россиянин до сегодняшнего дня неколебимо уверен, что все можно решить через безумный рывок. Что отставание по времени, утраченные возможности, сделанные глупости могут быть и невосстановимы. Ничего! Сделаем рывок — и все в порядке! Россиянина крайне трудно отвлечь от любого, самого пустого развлечения потому, что «пора работать». И не потому, что он ленив. Он уверен, что наверстает упущенное во время рывка, а осуждается как раз «деловой» и «гоношистый» человек, который разбивает компанию, суетится и мешает остальным пить чай и курить, чтобы идти работать.

    На рывок работать невозможно везде, где необходима строгая технологическая и исполнительская дисциплина. И потому все наукоемкие технологии и сложные производства вызывают внутренний протест, эмоциональное осуждение россиянина.

    Из традиции работы на рывок вырастает и судьба, индивидуальная жизнь на рывок. То, о чем мы говорили, анализируя тексты Высоцкого.

    Вся жизнь общества — на рывок. И государственная жизнь. Сама история — на рывок. История делается на рывок людьми, живущими как в затяжном прыжке, работающими по 20 часов в сутки, не видящими неделями собственных детей и органически неспособными понять, что они обедняют самих себя, собственную жизнь.

    Выдумка большевиков? Но таковыми были и сподручные царя Ивана Грозного — самого русского, самого православного царя за всю историю Московии. И Петра I. И очень многие соратники Александра I и Александра II.

    4. Неизбежным следствием изоляции страны и переживания всего, умершего в других странах, становится архаика. Русский Северо-Восток — невероятно отсталый регион славянского мира. Племенные мифы, племенные представления, давно умершие в других местах, здесь «благополучно» сохраняются так долго, что начинают уже казаться не признаком отсталости, а проявлением некого национального духа, культурной специфики или «загадочной русской души».

    Россиянин и в XVII, и в XIX, и даже в XX веке культивирует представления о том, что человек «должен» входить в некую общность, что находиться вне общности «неправильно» и едва ли не аморально. Он намного сильнее европейца, что человек и оценивается по тому, к какой общности принадлежит и какое место в ней занимает.

    Реально россиянин даже в XIV, не говоря о XVII, веке живет в мире сущностей, несравненно более сложных, чем род и племя. Получается, что его племенные представления естественнейшим образом переносятся на государство, религию, народ, на государственную политику и на отношения людей. Даже иноземцев судят по тому, насколько они хороши по представлениям родо-племенного общества.

    «Хорош» и в XVII веке оказывается только тот, кто умеет вести себя по нормам времен вторжения франков в Галлию, взятия славянами Топера и вандалов, срывающих в Риме с храмов позолоченную черепицу.

    5. Еще одна важнейшая особенность, без которой трудно понять Северо-Восток, — это его провинциализм. Когда у людей нет реального представления о происходящем в мире, о его масштабах и о действительно важных событиях, представления о самих себе, говоря мягко, искажаются.

    В одном из писем к первому президенту США Георгу Вашингтону, если не ошибаюсь, в 1777 году, некто писал: «Весь мир с нетерпением следит, продадите ли вы акции этой компании!»

    На русском Северо-Востоке так же наивно были уверены, что «весь мир» только и делает, что следит, как поступит один князь (чаще всего — еле заметный князек) по отношению к другому или какие важные для всего человечества решения примет вече города или городка. Воистину, «весь мир следит за тем, будете ли вы брать по одной или по две беличьи шкурки с воза товаров!».

    Забавно, но и по сей день многие жители Российской Федерации свято убеждены, что в их стране происходит нечто невероятно значимое. А на попытку показать им истинное место Российской Федерации в современном мире (что поделать? Очень скромное место) они реагируют чисто эмоционально: уходом в истерику, в «дурное расположение духа» или в прямую агрессию.

    Эти люди толком не знают всего остального мира, за пределами своих единоплеменных лесов, и с легкостью необычайной приписывают ему самые невероятные вещи. Так средневековые географы, несколько веков отрезанные от всего мира, кроме закоулков родной Баварии или Аквитании, непринужденно рисовали «живущих» в Африке лемний с глазами на груди, обитающих на Северном полюсе одноногих людей, копающих индийское золото «муравьев ростом с большую собаку», столь замечательно описанных Хоттабычем в его гениальной сказке для пионеров[3].

    Но ведь такими же фантастическими представлениями о внешнем мире жила Московия и после того, как весь мир уже вышел из Средневековья. «Говорят, такие страны есть… где и царей-то нет православных, а салтаны землей правят. В одной земле сидит на троне салтан Махнут турецкий, а в другой — салтан Махнут персидский; и суд творят… они надо всеми людьми и что ни судят они, все неправильно. И не могут они… ни одного дела рассудить праведно, такой уж им предел положен. А дальше земля есть, где люди с песьими головами…»[4]

    У меня нет причин сомневаться, что такого рода диалог полуграмотной странницы Феклуши и сенной девушки Глаши был вполне возможен. А.Н. Островский всегда точен в своих описаниях и вовсе не возводит напраслины на своих кошмарных героев. Стоит только вспомнить, что волжские купцы XIX века — современники героев Жюля Верна и Фенимора Купера.

    Впрочем, самые фантастические представления о внешнем мире были обычны и для полуизолированного СССР. В 1989 году многие, и не только деревенские бабки, кинулись раскупать соль и спички: «Германия соединяется! Как соединится — война будет!» Какое анекдотическое представление должно существовать о ФРГ в головах этих людей, всерьез ожидавших войны! Как далеки их бредни от сколько-нибудь реальной картины.

    Так же анекдотичны порой и представления московитов о том, что же лежит в основании современной им культуры Запада и Востока. Уже в конце XX века Карен Хьюит вынуждена была написать книгу специально для «советских» людей; объяснить, что Запад — это вовсе не те глупости, которые они про Запад напридумывали[5].

    Точно так же, разумеется, не ведают они и Востока, и только свои предельно невежественные оценки кладут в основу представлений: «Восток» это или «Запад» проявляется в их жизни?

    Без этого провинциального невежества, вызванного оторванностью от центров цивилизации, нам не понять Северо-Востока.

    Если знать природную обстановку, в которой развивается цивилизация, и знать особенности мировоззрения тех, кто ее создает, можно довольно точно предсказывать «поведение» самой цивилизации. Чем будет эта цивилизация для самих ее создателей? Для соседей? В какую сторону пойдет ее развитие?

    Попробую привести особенности «Северо-Восточной» цивилизации в виде нескольких пунктов… просто чтобы упорядочить материал.

    1. Во-первых, это будет цивилизация, в основу которой лягут очень архаичные, пережиточные формы культуры.

    По неизбежности, независимо от своего желания, эта цивилизация будет ориентироваться на экстенсивные формы развития, на общинное сознание, на групповые формы поведения людей.

    В этой цивилизации племенные мифы будут переживаться очень долго, а мифологические представления о самих себе будут культивироваться. Всем окружающим народам эти архаичные мифы будут навязываться и силой убеждения, и силой оружия.

    Племя не знает, да и не желает знать, как оно выглядит со стороны. Для племени ценно только то, что само племя изволит считать истиной. Эта истина в последней инстанции будет предъявлена всему миру, а множество юношей и молодых мужчин будут готовы умирать, чтобы заставить окружающих принять их племенные ценности как единственно возможные.

    2. Цивилизация будет ценить отделенность от «других», изоляцию, отсутствие любых контактов с «не своими». Даже принужденные жизнью к теснейшему общению с «другими», представители этой цивилизации будут нуждаться в «отходе», в прекращении контактов, во вдумчивом погружении в «свое», в традицию. Хотя бы часть своего времени жизни самые знатные, самые элитные носители этой цивилизации будут тратить на уход в привычные ландшафты (в первую очередь — в лес), на ведение привычного образа жизни.

    3. Какие бы заимствования из внешнего мира ни перенимала Северо-Восточная Русь, она неизбежно обречена на выращивание собственных версий любой заимствованной культуры. Католицизм, православие, ислам — все переплавится в этой изолированной от прочих цивилизации, сквозь любую идею прорастет местная традиция Северо-Востока.

    4. Вполне очевидно, что на Северо-Востоке может родиться только цивилизация, чья история пойдет на рывок. Эта цивилизация постоянно будет делать сверхусилия, вплоть до полнейшего расточения своих сил и возможностей, а потом спокойно жить неограниченно долгий срок.

    Причем на все внешние воздействия, по крайней мере на достаточно сильные, такая цивилизация будет реагировать в основном новыми рывками — хорошо, если в мирном строительстве.

    5. Эту цивилизацию почти невозможно завоевать: врагу жители Северо-Востока Руси всегда противопоставят очередной рывок — только на этот раз военный. Множество людей проявят исключительное мужество, даже героизм, колоссальную самоотдачу, готовность совершать устрашающие и восхищающие сверхусилия.

    Если враг и ворвется на Северо-Восток, он окажется в малонаселенной бедной стране с суровым климатом. Здесь трудно прокормить большие армии, рано наступает зима, результаты завоеваний не особенно окупаются. А население и после поражения своей армии продолжает совершать сверхусилия в партизанской борьбе. В общем, невеселая картина.

    6. Эта цивилизация всегда будет опасной для соседей. Уже потому, что при своем упорном массовом героизме, упертой готовности выкладываться до предела ее жители — просто идеальные солдаты. Они неприхотливы и довольствуются совсем немногим. Они отчаянно храбры в атаках, крепко-упорны в обороне. Они мало берегут и самих себя, и противника, готовы жертвовать намного большим, чем солдаты врагов, и притом их нельзя назвать ни маниакально жестокими, ни злобными.

    Глава 2. РУСЬ НА СЕВЕРО-ВОСТОКЕ

    И с честной поссоритесь вы стариной,

    И предкам великим на сором,

    Не слушая голоса крови родной,

    Вы скажете: «Станем к варягам спиной,

    Лицом обратимся к обдорам!»

    (Граф А.К. Толстой)
    Рост Северо-Востока

    Ростов Великий, Ростов с выразительным названием Залесский — единственный по-настоящему старый, упоминаемый в летописях под 862 годом город Северо-Востока. Вообще же места к северо-востоку от Оки лежали дикие, «непроезжие» и «непрохожие», а страшные муромские леса, полные диких зверей и нечистой силы, вошли в пословицу. В X веке наметилось переселение на Северо-Восток, в междуречье Волги и Оки. Не куда угодно, а на так называемые ополья: загадочные области распространения черноземов. Происхождение ополий до сих пор совершенно неизвестно и необъяснимо, но предки вряд ли задумывались о естественной истории ландшафта.

    Ручеек переселенцев быстро растекся по опольям и начал перехлестывать в Поволжье, по рекам бассейна Волги. Еще в XI веке на Северо-Востоке славян меньше, чем финно-угров из племени меря! Стремительный рост населения, рост городов, ассимиляция меря…

    Ярославль основан в начале XI века Ярославом Мудрым.

    Суздаль впервые помянут в летописи под 1024 годом.

    Владимир основан лишь Владимиром Мономахом в 1108 году, в глуши диких, неосвоенных лесов. Мономах в своем «Поучении» с особым удовольствием упоминал, что прошел «сквозь вятичи».

    На месте Москвы до 1147 года было село с укрепленным двором боярина Кучки. Может быть, Кучка был и хороший человек, но ни сам он, ни его предки или потомки никак не прославили себя ни в каких областях: ни в делах государственных, ни в науках и искусствах, ни в ведении военных действий. Так, некий первобытный боярин, сидевший всю жизнь за неперелазным дубовым тыном. И вся территория Северо-Востока такова же. Боярин Кучка — живой символ своей земли.

    В X веке на Северо-Востоке было только одно княжество: Ростовское, с XI века — Ростово-Суздальское, и столица его была в Ростове.

    По завещанию Ярослава Мудрого Северо-Восток достался Всеволоду, от него Мономаху. С 1093 года Мономах сажает Юрия уже не в Ростов, а в Суздаль.

    В 1155 году Юрий Долгорукий добивается киевского престола и перебирается в Киев. Само прозвище князя отражает отношение к Северо-Востоку — в XII веке

    Суздальское княжество оставалось дальней диковатой периферией. Если он захватил Киев — далеко же протянулись его руки! Из-за муромских лесов с соловьям и разбойниками, из-за болот с кикиморами.

    И более поздние князья Северо-Востока сохраняют длинные руки. Сын Юрия Долгорукого Всеволод Большое Гнездо сажает на престол даже князя Галича Владимира Ярославовича, переписывается с византийскими императорами и с германским императором Фридрихом Барбароссой. Другие князья называют его «господином», его волю выполняет даже киевский митрополит.

    Юрий Долгорукий и его сыновья, сначала Андрей, потом Всеволод, правят в местах, где сто лет назад между редких деревень бродили медведи и лоси. А командуют чуть ли не всей Русью! Взрывообразный, невероятный рост за каких-нибудь полтора века.

    Возникает естественнейший вопрос: а почему вообще на северо-востоке зреют такие мощные силы?

    На этот вопрос я в состоянии дать только один ответ: а потому, что на Северо-Востоке всегда очень много новых природных ресурсов. Границы Юго-Западной, Южной и Северо-Западной Руси неизменны всю их историю, с VIII до XIX века. Галицкие князья в начале XIII века делят и переделивают ту же самую землю, что была у них и в XI веке, и в X. В точности как французские и английский феодалы.

    А Северо-Восток постоянно растет, прирастает, двигаясь на восток — пока только за счет освоения Волго-Окского междуречья. К XIV–XV векам, во время возвышения Москвы и превращения Северо-Востока в Московию, наступит время Поволжья и Заволжья. С XI по начало XVI века Северо-Восточная Русь (к тому времени уже Московия) увеличивается в размерах в несколько раз. А восточные пределы все еще распахнуты, и наступает время освоения Заволжья, Приуралья, Башкирии. К концу XVI века русские начнут осваивать Урал, открывая дорогу на Сибирь.

    Это, конечно же, только экстенсивный рост. Но этот экстенсивный рост так стремителен, что позволяет Северо-Востоку расти, крепнуть, накачивать экономические и военные мышцы значительно быстрее, чем благодатному Юго-Западу и динамичному, активному Северо-Западу.

    Здесь всегда есть место для новых поселенцев, есть природные ресурсы для строительства городов, снаряжения армий, для ведения активной политики.

    Традиции тут слабы: значит, есть место для появления новых политических традиций.

    Реализованное честолюбие

    В 1155 году князь-Андрей Боголюбский самовольно покидает город Вышгород, выделенный ему отцом на Юге Руси. С точки зрения князя, на Юге было слишком шумно и неспокойно, не то что на СевероВостоке. В 1157 году умер отец, Юрий Долгорукий, и он, старший сын, сделался князем в Ростове.

    Княжение Андрей Боголюбский начал с того, что выгнал из Ростова младших братьев и племянников и покинул богатый вечевыми традициями Ростов, перенес столицу во Владимир. Во Владимире не было веча. С 1157 года столица все того же княжества перемещается во Владимир. Теперь государство называется Владимиро-Суздальским княжеством (Ростов же делается окончательно не важен).

    Андрей Юрьевич показал себя не самым худшим из русских князей и делал немало разумного: населял Владимир купцами и ремесленниками, заботился о промыслах, построил Успенский собор. Однако политическую традицию он изменил: не полагался на бояр и старшую дружину и выслал за пределы княжества старших бояр, служивших его отцу. Князь правил, опираясь на «молодшую дружину», на «отроков», преданных ему лично.

    По словам летописца, он хотел быть «самовластцем» Суздальской земли… и, что характерно, он им стал!

    Первым на всей Руси Андрей Боголюбский последовательно опирался не на землевладельцев-бояр, которые от него мало зависели, а на тех, кто зависел лично от него: от данной им земли, от пожертвований и «кормлений». Выставляя вон всех, кто служил его отцу, был экономически независим и мог с ним поспорить, Андрей Боголюбский окружал себя только лично преданными, зависящими от него лично людьми.

    Первым на Руси пытается вторгнуться Андрей Боголюбский и в дела Церкви: выгнать из Ростова неугодного ему епископа Леона и поставить «своего» епископа, Феодора. Князь хотел даже создать вторую митрополию на Северо-Востоке, помимо киевской, и все с тем же Феодором, «своим человеком» во главе. Получилось плохо, потому что патриарх константинопольский новую митрополию основывать отказался, Феодор же оказался замешан во множестве преступлений. Пытками вымогал он себе «достояние», резал неугодным прихожанам языки и выкалывал глаза.

    К тому же Феодор отказался отправить жену в монастырь. Такова была обычная практика — епископу «подобает девство», и если священник становится епископом — то жену в монастырь, дело житейское. Сколько матушек, не пожелавших идти в монастырь, было попросту отравлено, мы уже никогда не узнаем. За свое «преступление» Феодор получил в народе презрительную кличку «феодорец белый клобучок» — белый клобук подобал священнику, имеющему приход и живущему в нем с женой.

    Не могу отделаться от мысли — попался бы на пути князя Андрея Боголюбского «свой человек» поподлее, поциничнее, погаже, который отделался бы от жены без лишних проблем, — князь наложил бы лапу и на церковные дела. Что и сделали потом его потомки.

    Князь Андрей Боголюбский, даже окружив себя «молодшей дружиной» и «отроками», не остался во Владимире, а построил укрепленный княжеский городок Боголюбово и возле него — знаменитый Спас-на-Нерли, при впадении Нерли в Клязьму. Даже сейчас белокаменное чудо Спаса и Успенского собора производит сильнейшее впечатление. Даже на тех, кто видел Зимний дворец, Кремль и Владимирскую горку в Киеве, — производит. А тогда свежий тесаный камень сахаристо сверкал на солнце, и Спас-на-Нерли, поставленный на насыпи, посреди заливного Богородичного луга, при слиянии рек, был виден за десятки верст. Храм был первым, что бросалось в глаза купцам, послам, боярам и дворянам, приезжавшим в Боголюбово или Владимир, поднимавшимся за этим по Клязьме или спускавшимся по Нерли.

    Князь получил кличку «Боголюбский»… истово религиозный, он не пожалел денег на Спас-на-Нерли и на Успенский собор, искренне интересовался делами Церкви, вел долгие беседы с учеными-богословами. Лично меня не удивляет большая религиозность этого нарушителя традиций: пока действуешь как часть группы, клана или рода — все просто. Группа, клан и род несут ответственность за то, что происходит с тобой, и за результаты твоих дел.

    А вот если ты сам, лично, «от себя» творишь нечто, то ты, получается, лично стоишь перед миром… Не в составе рода и семьи, не как часть правящего клана. А лично. Сам по себе. Есть ты, и есть Тот, перед Кем, хочешь или не хочешь, нести ответ.

    Князь Андрей религиозен? Неудивительно!

    Судьба самодержца

    Не уберегся князь Андрей и был убит мятежными боярами в ночь с 28 на 29 июня 1174 года в дорогом его сердцу Боголюбове. В центре заговора стояли дети, внуки, зятья боярина Кучки, владельца Москвы. Бояре не любили и боялись Андрея, который правил без них, окружал себя «неказистыми» людьми, старался подавить всех, кто от него независим. Среди заговорщиков оказался и осетин Анбал, ключник князя. В эту проклятую ночь он украл из спальни князя его меч… Князь, никогда не расстававшийся с мечом, оказался совершенно безоружен.

    Убийцы прошли во дворец ночью вооруженные. Семеро профессиональных воинов с мечами и копьями ворвались в спальню, стали рубить и колоть князя. Но князь сам напал на них! Так успешно напал, что даже убил одного из нападавших.

    — Нечестивцы! Какое зло я вам сделал?! — кричал князь.

    Убийцы кинулись прочь, унося с собой лежащего на полу человека… Только на улице, при свете Луны и звезд (ведь стояла ясная июньская ночь!), убийцы поняли, что не доделали злого дела: голос князя Андрея звучал в ночи, раненый князь громко стонал. Убийцы кинулись назад… в неверном свете факелов не оказалось князя в спальне, потому что за эти несколько минут князь встал, «побежал под сени… и скончался», как пишет летописец.

    Кровавый след и стоны помогли убийцам найти его, уже почти спасшегося. Известно имя того, кто отсек князю правую руку: Петр, зять боярина Кучки. И, сделав свое дело, убийцы беспрепятственно ушли.

    Почему никто не помог князю?! Ну ладно, ключник Анбал его предал… А как же «молодшая дружина» — сотни профессиональных воинов, каждый из которых всем был обязан Андрею Боголюбскому?! Наверняка во дворце была охрана, и ответ может быть только один, довольно грустный: охрана тоже изменила князю. Пусть и не убивали благодетеля, но и не спасли, когда он со стонами, пятная собственный дворец кровью, пытался спрятаться под сени. А потом дали убийцам удалиться.

    Православная Церковь канонизировала князя Андрея, и его мощи в роскошной гробнице находились в Успенском соборе во Владимире. Уже в XX веке, по словам советского историка, «революционный народ не почитает мощей, и многие мощи, служившие раньше для обмана верующих, были публично вскрыты и ликвидированы. При этом нередко выяснялось, что в гробнице «святого» [кавычки автора цитаты, не мои! — А.Б.] лежали вовсе не человеческие кости, а кости животных»[6].

    Но только вот ведь беда! Исследование костей скелета, несколько столетий пролежавшего в Успенском соборе, полностью подтвердило — это скелет Андрея Боголюбского. Более того, изучение скелета позволило объяснить некоторые странности в описании летописца.

    Например, у историков давно были сомнения — не преувеличил ли летописец героизма князя Андрея. Мог ли человек в 64 года, безоружный, оказать такое эффективное сопротивление нескольким опытным воинам и даже кого-то убить?! Но в Успенском соборе лежал человек, чей «скелетный возраст был меньше паспортного», как высказались ученые на профессиональном жаргоне. Физиология и физическая мощь Андрея Боголюбского в момент смерти соответствовала не 64, а скорее 50–55 годам.

    Левая рука скелета была перерублена в нескольких местах, а потом совсем отрублена. Летописец писал о правой руке… видимо, он пытался усилить впечатление от описаний зверского убийства — отрублена-де «главная», правая рука, которой рубился князь. Но вот на рисунке в более поздней летописи показано как раз, как убийцы отсекают именно левую руку… Думаю, все с самого начала хорошо знали, что речь идет именно о левой руке, и понимали, почему, если у князя не было щита, он вполне мог обмотать чем-то левую руку и использовать ее в качестве щита. Так делали, если не было другого выхода, и иногда собственная рука служила надежной защитой; несколько слоев плотной ткани или кусок шкуры все-таки смягчали удары, и воин, даже получив серьезные ранения, все-таки оставался в живых.

    Видимо, убийцы и отрубили эту руку потому, что она и так держалась «на ниточке», а они страшно торопились.

    Летописец называл Андрея Боголюбского «жестковыйным» — то есть не наклонявшим головы. Князь всегда держал голову немного откинутой, глядя на собеседников гордо, непреклонно. А у скелета в Успенском соборе оказались сросшимися несколько шейных позвонков! Человек, похороненный в Успенском соборе, при всем желании не мог бы держать голову и шею иначе. Так что летописец в своем определении — «жестковыйный», назвал князя Андрея очень точно — шея у него и впрямь была крайне «жесткая», в самом буквальном смысле. Летописец, конечно же, имел в виду совсем другое, да и все окружающие были уверены — осанка князя доказывает вовсе не костную болезнь, а его страшное высокомерие, заносчивость…

    На скелете было множество следов «прижизненных ранений» — то есть поражений костей, заживших за годы жизни. А кроме них, множество ранений, которые никогда не зажили… Ранений, нанесенных темной ночью 29 июня 1174 года. Рубящие удары нанесены были по затылку, в плечевой сустав, плечо, предплечье, кисть руки, в бедро, колющие удары — в лоб, в бедро, в плечо — и все удары наносились сбоку и сзади.

    Анатомы и антропологи считают, что уже первые ранения были смертельными: убийцы долго рубили человека, беспомощно лежащего на правом боку. Ранения эти ясно показывают — погиб этот человек не в бою, не в поединке… Он был подло убит. Убийцы, скорее всего, сами смертельно боялись его, истекающего кровью, беспомощно лежащего: иначе зачем так долго рубили покойника? Так же вот и на Юлии Цезаре насчитали 27 смертельных ран: убийцы не могли остановиться.

    Так что ученые вынуждены были разочаровать «революционный народ» — на этот раз попы не обманули рабочих, и в Успенском соборе лежал действительно Андрей Боголюбский, а не «кости животных».

    Как только брат Андрея Всеволод Большое Гнездо вошел с дружиной в Боголюбово, он тут же отомстил за брата. Характерно, что убийцы не бежали в другие земли, и ни одному из них не достало мужества покончить с собой. Семерым главным убийцам подрезали поджилки, чтобы они не могли двигаться, положили в просмоленные гробы и утопили в озере в Богомилове.

    Всеволод правил долго, почти полвека — до 1212 года. А сына Андрея Боголюбского он выгнал с Руси. Чистейшей воды узурпация власти, полнейшее нарушение традиций. В другой земле такое могло и не сойти с рук — а на Северо-Востоке сошло. Складывалась нехорошая традиция единоличной власти, опирающейся на грубую силу.

    После Юрьевичей

    К началу XIII века Владимиро-Суздальское княжество начинает дробиться, как и все остальные земли Руси (кроме Господина Великого Новгорода): в 1212 году сыновья Всеволода Большое Гнездо поделили наследство, образовались княжества Ростовское, Переяславльское, Ярославское. Между братьями началась очередная междоусобица.

    В 1216 году на реке Липице, близ Юрьева-Польского, сошлись две коалиции. В одной из них состоял Мстислав Удалой и старший сын Всеволода, Константин — он люто ненавидел остальных братьев. Мстислав позвал дружины его родственников — Ростиславичей, правивших в Киеве, Смоленске и во Пскове. Сам Мстислав Удалой вел свою дружину и новгородцев.

    Вторая коалиция объединяла остальных сыновей Всеволода, князей Северо-Востока. Фактически Северо-Восточная Русь воевала со всей остальной Русью. Коалиция Северо-Восточной Руси была наголову разгромлена, вскоре новгородцы и смоляне осадили Владимир и принудили к полной капитуляции главу «северо-западных», Юрия.

    Но самое главное — полная уверенность князей и бояр Северо-Востока в своей победе. Бояре заявляли князьям: «Не бывало того ни при деде, ни при отце вашем, чтобы кто-нибудь вошел ратью в сильную землю Суздальскую, а вышел из нее цел, хотя бы собралась вся земля Русская — и Галицкая, и Киевская, и Смоленская, и Черниговская, и Новгородская и Рязанская; никак им не устоять против нашей силы; а эти-то полки — мы их и седлами закидаем!»

    Как часто бывает, хвастовство оказалось наказано. Даже когда на Северо-Востоке воцарился мир (после смерти старшего Всеволодовича, Константина в 1218 году), Северо-Восток не восстановил контроля над остальной Русью и до монголов этого господства не имел.

    Но прошло еще полтора века — и в конце XIV столетия одно из самых обычных, самых заштатных княжеств Северо-Востока, Московское княжество, начинает «собирать Русь». Восстанавливает и даже усиливает власть Северо-Востока над Русью.

    Пытаясь изобразить Северо-Восток единственным наследником Киева, историки преувеличивают его роль. В духе «перенесение политического центра Руси во Владимир сыграло большую роль в последующем образовании великорус, народности и рус. нации. В Сев. Вост. Руси впервые была начата борьба за объединение Руси под главенством князей владимирской династии»[7].

    Это если и не прямое вранье, то, уж во всяком случае, сильнейшее преувеличение. В том же XIV веке «западнорусские земли охотно признавали власть Литвы, чтобы избавиться от власти татар»[8], в результате чего в конце XV века «Великое княжество Литовское и Русское охватывало не только Литву, всю Северо-Западную и почти всю Юго-Западную Русь, но и западную часть Великороссии»[9].

    Не будем даже спорить, так ли уж нуждалась Русь в объединении — скажем, в Новгороде вовсе не рвались решительно ни с кем объединяться. Тем более вовсе не был Северо-Восток единственным объединителем Руси. Гораздо вернее утверждение авторитетного источника, что «политические традиции» Владимирской земли после монголов «были сохранены, восприняты и развиты в процессе «собирания Руси» Москвой в XIV–XV веках[10].

    Все верно. Северо-Восток Руси, дикая Московия объединила остальную Русь. Именно ее политические традиции легли в основу политической традиции России, что нам до сих пор и аукается. Против правды не попрешь.

    Как формировались традиции

    Политические традиции Северо-Востока начал формировать еще Андрей Боголюбский, внук Владимира Мономаха и родной брат прадеда Александра Невского. Он первым на Руси осуществил голубую мечту многих и многих князей:

    — въехал в город, где можно править без веча;

    — установил режим личной власти, без опоры на бояр и на Церковь, и даже Церковь попытался подчинить себе.

    Мечта была у многих, но осуществилась в Северо-Восточной Руси, и были на то важные причины.

    В древности ассирийцы и вавилоняне применяли политику, которая называлась «вырывание»: завоеванный народ переселяли на другие места. Новые места могли быть и не хуже старых, но там не было старых богов, прежних вождей, приходилось хоть немного, но менять и способ ведения хозяйства, и бытовые привычки. Народ оказывался вынужден опираться на администрацию, поставленную государством, он становился куда покорнее прежнего. «Вырванными» было проще управлять.

    На Северо-Востоке народ, не успевая укорениться ни на одной территории, сам себе устраивает «вырывание». Причем какое-то хроническое вырывание: не успели освоить Волго-Окское междуречье, как приходит время перебираться в Поволжье, потом в Заволжье, в Предуралье, в Сибирь.

    Люди не один раз, постоянно оказываются на новом месте. В таких условиях не могут «вырасти» новые традиции, новые принципы самоорганизации общества.

    Везде в Европе — равно и романо-германской, и славянской — центрами власти были феодалы, города и Церковь. Так было и во Франции, и в Германии, и в Великом княжестве Литовском. Так было и в Киевской Руси.

    На Северо-Востоке города особенно слабы, среди них много городов вообще без веча, тот же Владимир.

    Церковь? На западе Руси Церковь независима от князей, а католические епископы так и вообще подчиняются только Папе Римскому, а Папа считает себя выше королей и императоров. С Церковью приходится считаться что в Италии, что в далекой от папских глаз Польше.

    На Северо-Востоке у Церкви тоже нет устойчивой опоры в традициях, обычаях места. Если князь создаст епископство — тогда и будет епископство, а князь сделается его покровителем.

    Феодалы? Везде феодалы имеют свои имения, которые нельзя отнять. Они независимы от королей, князей, графов и герцогов; если хочешь стать и остаться владыкой — с ними надо уметь договариваться.

    На Северо-Востоке нет сложившейся системы вотчин, переходящих от отца к сыну. А раз так — там в сто раз больше возможностей наступить им на хвост, заменить боярство, владеющее землей, на согнутое в покорности дворянство. Прогнать старшую дружину и бояр, опираться на молодежь, зависящую только от тебя.

    Даже и крестьянство тут «удобнее» для установления режима своего личного господства. Оно более дикое, архаичное, общинное. Оно не будет вникать в тонкости и в детали закона и традиции, оно еще не понимает важности этих юридических тонкостей.

    Для этого общинного, диковатого крестьянства князь — что-то вроде племенного вождя. А мятежные бояре — это «шибко умные» враги единства, не понимающие прелести коллективизма и деспотизма.

    Быть деспотами хотели и другие князья, в других землях. По крайней мере, многие из них. Осуществил это именно Андрей Боголюбский, и осуществил именно потому, что правил на Северо-Востоке.

    Политические традиции Северо-Востока

    Всевластие князя при слабости церковной и народной (вечевой) власти — вот одна сторона политической традиции Северо-Востока.

    Бояре несут в себе идею феодальной чести — семейной и личной. Для Северо-Востока становятся обычны не бояре, а дворяне. Само слово «дворянин» говорит о многом — однокоренное с «дворником» и «дворней». Люди без собственности, без корпоративной чести — они поневоле верные зависимые слуги… как барская дворня XVIII–XIX веков.

    Слово «дворянин» впервые упоминается в Никоновской летописи под годом 6683 от сотворения мира (1174 по Рождеству Христову), и не как-нибудь, а в рассказе об убийстве Великого князя Владимирского Андрея Боголюбского: «Гражане же боголюбски (из города Боголюбово. — А.Б.) и дворяне его (Андрея) разграбиша домъ его»[11]. Сообщение, на мой взгляд, очень однозначное — дворяне в этом тексте упомянуты именно как дворня, как слуги, живущие на дворе Андрея Боголюбского.

    Отметим: дворяне ведут себя именно как дворня и дворники, а отнюдь не как люди, обладающие понятием о чести нобилитета и о поведении, подобающем для элиты.

    Во Владимире несколько дней убивали княжеских управителей и слуг, грабили лавки и имущество князя. Видимо, только страх перед князем мешал выступать против него. Жители города не испытывали любви и уважения к своему монарху, не умели сами поддерживать порядок. Умер князь — и сразу погром! Видимо, только его и боялись, больше нет никаких причин.

    Слуги зависимы, лукавы, готовы на любую услугу. Но они вовсе не любят господина и не преданы ему. Никто в Боголюбове не пожалел князя. Никто даже не пытался отомстить убийцам или хотя бы усовестить их. Более того, труп Андрея Боголюбского швырнули на огород и хотели скормить собакам.

    Только старый слуга Андрея Кузьма Киевлянин нашел тело князя, несмотря на угрозы, и закатал его тело в ковер. Вместе с мальчиком-служкой, видевшим убийство, Кузьма перенес тело в церковь. Даже в церкви ему велели положить труп князя Андрея в приделе, а не в средней части храма. Двое суток пролежал здесь Андрей Боголюбский; заговорщики и бывшие слуги пинали тело, плевали на него.

    Только на третий день пришел игумен дальнего монастыря Арсений, собрал нескольких людей, и они омыли тело, положили его в гроб, отпели. На шестой день труп в гробу отнесли во Владимир.

    Можно как угодно осуждать интриги бояр Галича или феодальные распри князей. Но они вели себя, по крайней мере, как свободные люди, не унижались мелкой местью холопов.

    В 1174 году жители Боголюбова и Владимира впервые на Руси ведут себя как люди подневольные, слабые духом.

    В «Молении Даниила Заточника» (конец XII — начало XIII века) сначала звучат обычные для того времени слова разочарования в мире. Друзья неверны, развлечения надоедают, «зла жена и до смерти сушит».

    Но вот отречься от мира «заточнику» тоже не хочется. Из монастыря тоже монахи бегут, гонит их «блудный нрав», а ведь лучше умереть, чем «Богу солгати».

    Единственным светлым пятном в нехорошем мире становится для Даниила Заточника… княжеский двор. Как хорошо служить князю! «Яко птицы небесные уповают на волю Божи, тако и мы, господине, желаем милости твоея».

    Без внимания князя человек — чахлая травка у стены, на которую и солнце не посветит, и дождь не прольется. Все обижают человека, не огражденного страхом княжеского гнева.

    Боярин князя не заменит: слаб боярин, и сухой кус хлеба на княжеском дворе лучше, чем на боярском дворе — бараний бок.

    Здесь тоже новая для Руси политическая программа, которую не одобрили бы и люди славянских племен, и дружинники Рюрика со Святославом, и, уж конечно, ни новгородцы, ни подданные Великих князей литовских и русских. Это программа жизни в деспотии восточного типа.

    Деспотия без монголов

    Русские ученые, писатели, общественные деятели потратили немало слюны и чернил, чтобы обосновать нехитрый тезис. Мол, русских, коренных европейцев, совратили злые азиаты-татары. Это татары научили самих русских рабству, затворничеству женщин, холопству, жестокости, внедрили в русское общество идею «вековой дремотной Азии», опочившей на московских куполах… одним словом, сделали русских хотя бы частично азиатами.

    Теперь же цель русских — преодолеть татарское наследие и опять сделаться европейцами. Ярче всего эта нехитрая идейка проводится, пожалуй, в прекрасных стихах графа Алексея Константиновича Толстого.

    Певец продолжает:

    «И время придет,
    Уступит наш хан христианам,
    И снова подымется русский народ,
    И землю единый из вас соберет,
    Но сам же над ней станет ханом!
    И в тереме будет сидеть он своем,
    Подобный кумиру средь храма,
    И будет он спины вам бить батожьем,
    А вы ему стукать и стукать челом.
    Ой срама, ой горького срама!»
    И с честной поссоритесь вы стариной,
    И предкам великим на сором,
    Не слушая голоса крови родной,
    Вы скажете: «Станем к варягам спиной,
    Лицом обратимся к обдорам!»[12]

    Напомню, что Обдорское княжество или ханство располагалось в бассейне Оби, в Западной Сибири. Не особенно культурное место.

    Нехитрая, слишком нехитрая идейка воспета А.К. Толстым — но потенциал ее велик. Если мы европейцы, лишь временно оторванные от истинного Отечества, то и «возвращение в Европу» закономерно и оправданно, даже решительно необходимо. И меры, принимаемые Петром I и его последователями, — правильные, нормальные меры: нечего здесь отпускать бороды, носить сарафаны, блюсти посты, слушать колокольный звон, цепляться за традиции и вообще оставаться русскими.

    Идейка становилась оправданием почти всего, что выделывал со страной «дракон московский», Петр I, напрасно прозванный Великим[13].

    Идейка позволяла и самому народу без отечески мудрых решений своих царей постепенно «склоняться» к Европе. Никакая культура не любит новшеств — мы об этом уже говорили. А вот вспоминать культура «любит». Стоит убедить людей, что новшество — вовсе не новшество, а «хорошо забытое старое», что так жили предки, — и новшество тут же превращается в нечто почтенное и очень даже желанное. Так было с идеей европейского Возрождения, когда появившиеся новшества — огромный по масштабу сдвиг в культуре объяснялся просто: возвращением к Греции и Риму.

    Так вот и здесь: идейка исконного русского европейства, порушенного злыми татарами, обеспечивала процесс русской модернизации.

    Но есть, по крайней мере, один пример (по крайней мере, пример значительный и яркий) того, как еще до монголов появилось то, что позже приписывалось «повреждению нравов» из-за татарского ига. Чтобы стать «самовластцем всей Суздальской земли», ввести режим жесткого единодержавия, отказа от всего роднящего Русь и Европу, Андрею Боголюбскому не понадобились никакие монголы.

    И потому вот она, мораль: чтобы утвердить деспотизм восточного типа на Северо-Востоке Руси, не надо никаких монголов.

    Может быть, монголы и помогли становлению такого типа власти, но вовсе не потому, что принесли его с собой. А потому, что сделали Северо-Восток еще более диким, архаичным, оторванным от остального мира. А князей еще в большей степени племенными вождями, чья главная цель — противостоять внешнему врагу.

    Вообще же мысль о том, что источник проблем Северо-Востока Руси лежит вовсе не в нашествии монголов, а в изоляции от всего мира, высказывалась еще в прошлом — начале нашего столетия. Например, эта мысль очень ясно высказана в книге поляка К. Валишевского[14].

    Глава 3. КАИН И АВЕЛЬ

    Был ты видом довольно противен,

    Сердцем подл, но не в этом суть.

    Исторически прогрессивен

    Оказался твой жизненный путь.

    (Н. Коржавин)
    Потери

    Из 74 крупных городов Руси монголы в 1237–1238 годах разрушили 49, из них 14 обезлюдели навсегда. Современная Рязань — это город, построенный в стороне от исторической Рязани. Большая часть этих городов — на Северо-Востоке Руси.

    Из 12 рязанских князей погибли 9. Из трех ростовских — двое. Из девяти суздальских — пятеро. Наверное, среди дружинников потери были еще больше: среди московских бояр XVI века нет ни одного, чьи предки известны были бы с домонгольских времен. Как видно, феодальный класс сменился практически полностью.

    Приятно отметить — и эта часть Руси, страшно разрушенный Северо-Восток не так просто сдался дикарям.

    В 1245 году Ярослав, сын Всеволода Большое Гнездо, поехал в Орду. В отличие от Даниила Галицкого он никак не мог не подчиняться монголам — хотя бы внешне. Он прошел обряд очищения в дыму ритуальных костров, под завывания шаманов, поклонился хану Батыге Джучиевичу, пил-пировал со всеми ханами, беками, туменника, темниками и чуть ли не сотниками. За правильное поведение Ярославу дали ярлык на великое княжение — подтвердили его право быть великим князем.

    Но уже в 1247-м Ярослав вызвал особую ярость Батыги Джучиевича: будучи в Орде, он так клялся Батыге в верности, что Батыга поверил! А оказалось — он тайно готовил восстание. Ярослава вызвали в Орду, где он умер на пыточном столе. Вообще-то монголы князей казнили так, чтобы солнце и Великое Вечное Небо не видело их крови — забивали палками в мешках. Ярослав Всеволодович вызвал такое бешенство, что для него Батыга сделал исключение из правила.

    Православные пастыри

    Выдала же Ярослава Всеволодовича монголам как заговорщика агентура Сарайского епископства. Это епископство в Сарае основал сам же Ярослав! Но его желание избавиться от татар шло вразрез с политикой православной Церкви.

    Сарайское епископство и вообще русская православная Церковь подчинялась патриарху в Никейской империи. В 1204 году крестоносцы разгромили Византию. На ее развалинах возникли Эпир и Никейская империя. Патриарх из Константинополя переехал в Никею.

    С тех пор православие искало ЛЮБУЮ силу, лишь бы бросить ее на Европу, отомстить за 1204 год. Монголы были привлекательны в этом смысле. Большинство были язычниками, но были и христиане. Младший брат Батыя, Сартак, был православный.

    Идеология была простая: «покоритеся, дабы крестить неверных». То есть примите монголов, чтобы вместе с ними громить католическую Европу.

    Вот агенты Сарайского епископата и сдали Ярослава Батыю!

    Каин и Авель

    У Ярослава Всеволодовича были два сына: Андрей и Александр. Братья по-разному относились к монголам. Андрей был блестящим, ярким человеком, намного интереснее брата. В 1250 году Даниил Галицкий выдал дочь Аглаю за Суздальского князя Андрея Ярославича.

    Династический союз Андрея и Даниила пугал монголов. Они прекрасно понимали, что Андрей очень хочет от них избавиться и что его тесть Даниил Галицкий его в этом поддерживает.

    Но у Андрея был родной брат Александр Ярославич, будущий Невский. Лишенный ума и образованности брата, Александр кое в чем оказался куда сообразительнее: он первый понял, как полезны могут быть монголы.

    После смерти Ярослава великокняжеский престол получает его брат Святослав — по старшинству. Андрей готов признать дядю великим князем, но Александр — сообразительнее!

    Братья едут в Орду, и монголы соглашаются: не надо давать ярлык на великое княжение Святославу. И то сказать: Святослав в Орду не ездил, взяток не давал, с монгольскими ханами не пил. Не будет ему ярлыка! Но из братьев монголы выбирают почему-то Андрея. Потому что он старший? Возможно… Хотя права старшинства монголы нарушали много раз. Может быть, Александр несколько раздражал их назойливостью, вызывал опасения своей излишней агрессивностью, бьющей ключом энергией?

    Александра, впрочем, не обидели — отдали ему Киев и Новгород. Сидеть на обугленных развалинах Киева не имело смысла, Александр уехал в Новгород.

    Став великим князем, Андрей Ярославич начал делать то же, что его умерший под пытками отец: пытается поднять князей против монголов. Князья же оказались тоже сообразительными, как брат Александр: подниматься против монголов боялись.

    «Господи! Что есть нам доколе меж собою браниться и наводить друг на друга татар, лучше ми бежати в чюжую землю, неже дружити и служити татаром» — такие мысли приходили в голову Андрею.

    Но князья хотя бы не донесли на Андрея! Не «сдали» его Батыге Джучиевичу, как христолюбивые батюшки — Ярослава. Андрея предал родной брат Александр.

    В 1252 году Александр едет в Орду. Собутыльник всех решительно ханов, он становится названым сыном Батыги Джучиевича. Замечательный биолого-исторический парадокс: папа старше сына на 12 лет! Красота![15]

    К тому времени биологический отец Александра уже покойник. И по всем правилам хорошего тона, и по династическим законам того времени он должен носить имя своего названого отца Батыги Джучиевича. Александр Батыгович Невский. Можно, конечно, и Батыевич, и Батуханович, но ведь гораздо более резонно сохранить форму имени, принятую на тогдашней Руси.

    То, что Александра Невского до сих пор называют «Ярославичем», — не более чем часть густого мифологического тумана, который окутывает эту… выражаясь мягко — эту очень сложную фигуру. От своего генетического отца Ярослава Александр отрекся по всем правилам шаманизма, отказался признавать своим папой человека, посягнувшего на величие монгольских ханов[16]. Он сам назвал отцом человека, против владычества которого готовил восстание Ярослав и который убил Ярослава страшной смертью.

    Александр жалуется своему новому папе на Андрея — мол, тот обманом захватил великое княжение, а теперь утаивает часть дани, обманывает милого папу, Батыгу Джучиевича.

    Батыга бросил на Суздаль две орды — Куремсы и Неврюя. Андрей разбил Куремсу, и орда Куремсы ушла на Юго-Запад Руси. Но Неврюй разбил Андрея, и «Неврюева орда» вошла в песни, сказки, предания. Масштаб разорения, количество непогребенных покойников, число уведенных в рабство сравнимо с масштабом нашествия 1238 года.

    Андрей Ярославич с Аглаей Даниловной бежали в Норвегию, Александр Батыгович Невский стал великим князем, сел на опустевший трон брата.

    Деспотия без монголов

    Был ли Александр Батыгович выгоден и удобен монголам? Несомненно. Но в несравненно большей степени монголы были удобны и полезные ему.

    Монголы дали невероятно много двоюродному внуку Боголюбского, Александру Невскому: колоссальное усиление княжеской власти.

    1. Теперь власть князя опиралась на авторитет и на мощь монгольских ханов. В случае чего — за князя есть кому заступиться.

    2. Князья стали слугами ханов — но и от своих дружинников стали требовать того же.

    Психология дружинников тоже менялась: в ходе многих погромов слишком многие погибли, состав служилых людей поменялся. На смену тем, что привыкли быть соратниками князей, окончательно пришли люди незнатные, с другой психологией. Те, кто согласен был стать князьям верным слугой.

    3. Обстановка «прифронтового» государства, постоянной войны, необходимости отражать очередную орду заставляла общество мириться с режимом самовластия, нарушениями демократии.

    Конечно, в этих условиях жил не один Александр — жили все. В том числе и все русские князья. Вопрос в том, кто и как вел себя в этих условиях. Монголы всех князей учили предавать отцов и братьев, доносить друг на друга, целовать копыта ханского коня, быть верными слугами ханов. Вопрос: кто был самым лучшим учеником?

    Александр оказался самым лучшим, самым верным учеником монголов и приемным сыном Батыги Джучиевича. Как всякий лучший ученик, он выполнял многие и многие поручения приемного папы и много чего получил.

    Решающий урок состоялся в 1262 году. Тогда по всей Руси вспыхнуло восстание против монгольских сборщиков дани — баскаков, и против купцов, откупавших сбор дани, — бесерменов. Как к ним относились на Руси, ясно уже из слова «бусурман» — переделанное «бесермен».

    В Новгороде, в Суздале, Ярославле, Владимире, Ростове, Твери — везде встал народ. «Бысть вече на бесермены по всем градом русским, и побиша татар везде, не терпяще насилие от них».

    Очень трудно судить, насколько велик был шанс покончить с игом навсегда. Наверное, шанс был очень реальный, если бы князь встал на сторону восставших. Но Даниил Галицкий был далеко, Ярослав Всеволодович давно умер, Андрей Ярославич — в Норвегии.

    Вечевая Русь, умевшая сама управлять собой, свой выбор сделала, ударив в колокола и «побиша» недругов. Александр Невский тоже сделал выбор: вместе с ордынским, собственно татарским войском он активнейшим образом подавлял восстание во всех городах Северо-Восточной Руси.

    При подавлении восстания войска князя Александра Батыговича Невского, канонизированного православной Церковью, проявляли ту самую «азиатскую жестокость», которую якобы татары и занесли на Святую Русь.

    Дружинники Александра Батыговича Невского, генетического внука Всеволода Большое Гнездо и духовного внука Чингисхана, отрезали пальцы, уши и носы, секли кнутом пленных, жгли дома и города ничуть не «хуже» татар. «Александрово побоище» в Твери помнили ничуть не хуже, помнили так же и тем же, чем «Неврюеву рать».

    Совместными усилиями они подавили восстание — Батыга Джучиевич и его удачный приемный сынок. Именно тогда уничтожается вечевой строй на Северо-Восточной Руси, и именно руками Александра. Монголы могли не додуматься до того, чтобы изменить политический строй Руси. Но уж Александр Батыгович прекрасно понимал, что в его интересах: слишком часто вече мешало ему, а из Новгорода — выгоняло. Да и в 1262 году первыми ударили вечевые колокола Ростова, столь не любимого еще Андреем Юрьевичем, генетическим двоюродным дедушкой Невского.

    На 1262–1265 годы приходятся последние упоминания веча на Северо-Востоке. Вот они, годы перелома. Годы полного и окончательного изменения политического строя на Северо-Востоке Руси.

    Обвинять злых татар в том, что это они принесли на Русь азиатские методы правления и азиатский образ жизни, стало классикой. Но в эти недобрые годы удавил самоуправление и демократию на этой части Руси не кто иной, как Великий князь Владимирский Александр Батыгович Невский.

    Несомненно, монголы очень даже помогли становлению деспотичной азиатской власти без веча и любого народоправства; но вовсе не потому, что принесли его с собой. А потому, что умный и хитрый двоюродный правнук Андрея Боголюбского, Александр Невский, сумел использовать монголов для осуществления заветной мечты многих князей. Хотели, может быть, и многие князья, но именно он стал реальным «самовластцем» для себя и для своих потомков.

    Глупо, конечно, судить исторических личностей по меркам сегодняшней морали. В сущности, так и поступали советские власти — скрывали от населения страны факты, которые позволили бы называть Александра Невского плохими словами: «коллаборационистом» или «предателем национальных интересов». Разумеется, ни тем, ни другим Александр Батыгович Невский не был и в помине, но он сделал некоторый выбор и, вряд ли сам осознавая это, стал в начале новой версии славянской цивилизации…

    Той самой версии, которую еще со времен интеллектуалов XVII века, Ордын-Нощокина и Василия Голицына, называют «азиатской».

    После Александра Невского

    В 1256 году добровольно выбранный и по заслугам любимый отец Александра Невского, Бытыга Джучиевич, уже ушел в мир счастливой перекочевки. В год смерти ему было всего 48 лет. К 1262 году правил хан Берке, и этот хан потребовал от Александра воинов для войны с Ираном. Александр отказал — ему было чем заняться на Руси! Тут вечевой строй подавлять надо, дела невпроворот…

    Этого отказа ему не простили: наверное, проницательный хан Берке догадался, что дела Руси для названого родственника важнее дел Золотой Орды.

    Александр Батыгович не был предателем ханов, с ним поступили не как с его отцом. Ставшего слишком самостоятельным князя по-тихому отравили в 1263 году. Высказывалось, правда, и другое предположение… Что Александр Невский чересчур много выпил с Берке и помер от алкогольного отравления. Все же 43 года, пора и о здоровье подумать.

    Во всяком случае, Александра больше нет. И тогда возвращается Андрей! Он стал Великим князем Владимирским, Суздальским и Переяславским (в Переяславле-Залесском).

    Но к тому времени Северо-Восток Руси — это не единое государство, а конгломерат из то 12, то 13 княжеств, которые ведут между собой почти беспрерывные войны. Великий князь Владимирский становится титулом почетным, но без реальной власти. Вроде императора Священной Римской империи германской нации.

    К тому же за годы его отсутствия, с 1252-го по 1263-й, на Северо-Востоке произошел как раз тот политический переворот, который Андрей Ярославич изо всех сил хотел не допустить. История необратима. Всего за десять лет Русь изменилась до неузнаваемости, князю Андрею на ней уже не было места. Князя уважали за прошлое, но реальной власти у него было очень мало. Повернуть историю вспять, создать общую коалицию против монголов он не может.

    Пережив свою эпоху, князь Андрей умер в 1276 году.

    В 1277 году престол великого князя перешел к сыну Александра, Дмитрию Переяславскому. Но через 4 года другой сын Александра, Андрей, выпросил в Орде ярлык (как тут не вспомнить о примере родителей?). Началась новая междуусобица. В 1281–1282 годах приведенные Андреем монгольские рати опустошили многие районы Северо-Востока. В 1293 году он (с четвертой попытки) добился своего — то есть великого княжения. Приведенная им в 1293 году Дюденева рать вошла в историю Руси так же, как Неврюева орда.

    Вообще же с 1275 по 1300 год на Северо-Восточную Русь татары обрушивались 15 раз. И всякий раз их звал кто-нибудь из князей.

    В ходе междуусобных войн и монгольских погромов роль старых, много раз разгромленных городов все падает и падает, а поднимаются Москва и Тверь. Вместе со своим городом поднимается и младший сын Александра Невского, Даниил Московский. В первой половине XIV века дань для татар собирает его сын и внук Александра Батыговича Невского, знаменитый Иван Калита. Это о нем писал Наум Коржавин в стихах, вынесенных в эпиграф.

    Иван Калита тоже писал доносы на братьев, губил близких родственников и наводил на Русь монгольские орды — в этой семье были своеобразные традиции.

    Благодаря и этим поступкам на престоле будущих московских великих князей, потом царей, остаются сидеть потомки именно Александра Невского. А что удивительного? После 1262 года Орда прекрасно знала, на какую линию княжеского рода очень даже можно положиться.

    Глава 4. СТАНОВЛЕНИЕ МОСКОВИИ XIV–XV ВЕКОВ

    Никто не виноват в том, что родился рабом… Но раб, целующий плетку и призывающий благословения на хозяина, уже не просто раб, а совершенно отвратительный и вызывающий законное чувство омерзения холуй и хам.

    (В.И. Ленин)
    Из Северо-Восточной Руси — в Московию

    Шляхетство Западной Руси собиралось на съезды-сеймы для решения важных вопросов. На эти сеймы не приглашались князья, чьи владения не входили в Великое княжество Литовское, — по понятным причинам. Но вот в 1303 году князья Северо-Востока проводят свой общий сейм. Как свидетельствует Н.М. Карамзин, «в сих Княжеских съездах не участвовали ни Рязанские, ни Смоленские, ни другие Владетели. Нашествие монголов уничтожило и последние связи между разными частями нашего отечества: Великий Князь, не удержав господства над собственными Уделами Владимирскими, мог ли вмешиваться в дела иных областей и быть — ежели бы и хотел — душею общего согласия, порядка, справедливости?»[17]

    Не будем вспоминать, что Великому князю Литовскому «почему-то» удается и удерживать господство над своими уделами, и быть «душею общего согласия» в своих пределах.

    Не будем даже фиксировать лишний раз внимание читателя на том, что Н.М. Карамзин сознательно делает вид, будто, помимо Великого князя Владимирского, нет в это время на Руси владыки с таким же титулом, и всех, кроме рязанского и смоленского князей, именует эдак общо: «другие Владетели».

    Заметим лишь, что пока Северо-Восток полностью сохраняет свою репутацию дикого, изолированного от всех, малоинтересного кому-либо захолустья.

    Кстати, не очень понятно и обратное: считают ли на Северо-Востоке западных русских сородичами? «Южные области России… Быв некогда лучшим ее достоянием, с половины XIII века сделались чужды для нашего северного отечества (для нашего! — А.Б.), коего жители брали столь мало участия в судьбе Киевлян, Волынян, Галичан, что Летописцы Новгородские и Суздальские не говорят об ней почти ни слова», — свидетельствует Карамзин[18].

    И о более поздних временах: «…Шайки Литовских разбойников злодействовали в пределах Торжка. За что Великий Князь приказал своим Воеводам сжечь в соседней Литве несколько городов: Рясну, Осевен и другие, принадлежавшие некогда к Полоцкому Княжению»[19].

    То есть в ходе войны с Литвой Иван III велит обращаться с жителями Полоцкой земли как с врагами, несущими круговую поруку с теми, кто разорял Московию. Отметим это: нет уверенности в том, что Запад и Восток Руси признают друг друга единым народом. Утверждать это с уверенностью трудно, но предположить мы просто обязаны.

    На самом же Северо-Востоке Московское княжество еще в начале XIV века — одно из самых незначительных. Включает оно только два города — Москву и Звенигород и земли вокруг них. Правят в Москве князья из младшей линии наследников Александра Невского — то есть князья, не имеющие права стать Великими князьями. Что же такое Москва? Так, захолустное владение малоизвестных, ничем не примечательных владык сугубо местного разлива.

    Только при внуке Александра Батыговича Невского, Иване Калите (1325–1340), начинается возвышение Москвы, рост его престижа и значения. К концу XIV столетия, к Куликовской битве Московское княжество оказывается вдруг лидером всего Северо-Востока и начинает играть исключительную роль в истории всей Руси.

    Возникает естественнейший вопрос: а что же привело Московское княжество к лидерству, а потом и к могуществу? Почему именно это княжество стало так успешно «собирать» русские земли и стало центром будущей Российской империи?

    Действительно, почему «столицей нашей родины» стала Москва, а не Тверь, не Ростов и не Рязань? Какие качества именно московских князей или свойства территории их государства сделали так, что именно Москва собирала русские земли, а не Тверь и не Рязань?

    Классический ответ состоит в том, что Новгород, Казань, Киев, даже Рязань лежат на окраинах страны. А Москва лежит в центре, и отсюда собирать земли куда удобнее: во все концы России расстояние примерно одинаковое.

    Но и тогда возникают недоуменные вопросы: ведь Ростов, Тверь, Владимир, Суздаль, Калуга, Боровск, Серпухов находятся совсем недалеко от Москвы, в том же самом «центре», что и она сама. Почему не могучая Тверь? Почему не древний Ростов? Чем хуже Москвы Серпухов?

    Наследие Батыги Джучиевича и Александра Батыговича

    А может, это вообще не очень важно, какой город стал столицей: Тверь, Ростов или Москва? Может быть, гораздо важнее, КТО сидит в том или ином городе? Андрей Боголюбский правил из маленького Боголюбова. Александр Батыгович сидел не в Москве, а в Переяславле, его потомки — во Владимире. Собирателями земель стали вовсе не некие «московские князья», а потомки Александра Батыговича, генетические потомки Ярослава Всеволодовича и духовные — Батыги Джучиевича. Где бы они ни находились.

    Опершись на монголов, использовав их как орудие, Александр Батыгович сразу получил три важнейших результата.


    1. Остановил развитие городов.

    События почти одного времени — колокольный звон над Тверью и Ростовом (1264) и набат в Креси в 1300 году. Вот последствия — разные. Во Фландрии горожане вышли на историческую арену, громко заявили о себе. На Северо-Восточной Руси «…городское самоуправление почти полностью ликвидировано монголо-татарами», — всерьез пишет И. Ионов. Кем-кем, почтенный Игорь Николаевич?! Уточните, пожалуйста, кем?![20]


    2. Сумел сделать монголов гарантом своей собственной власти.

    После всех изветов и вранья Александра и его детей Орда прекрасно знала, что уж на кого-кого, а на эту линию княжеского рода очень даже можно положиться.

    Официальная версия событий — и Российской империи, и СССР — состоит в том, что злой жестокий монгол Бату-хан использовал Александра Невского, а если его названый сынок и слушался названого папочку, то исключительно из любви к родине. Он пил кумыс и ездил на охоту с монгольскими князьями, обхаживал старшую ханшу, чтобы обмануть злого, жестокого, но глупого Бату-хана и чтобы Бату-хан причинил Руси как можно меньше всяких неприятностей. То есть, попросту говоря, Бату-хан навязал свое общество Александру Невскому; а самому Александру Ярославичу был он совершенно не нужен.

    Но ведь получается-то все наоборот! Если кто-то кого-то использовал, то это скорее Александр Невский использовал Бату-хана! Для осуществления его… нет, скорее всего все-таки не планов, а неясных, для самого себя не очень прописанных стремлений монголы были гораздо более необходимы, чем Александр Невский — для монголов.

    После восстания 1264–1265 годов баскаков и правда татары больше не посылали на сбор дани на Русь. Да и зачем? Сбор дани был отдан на откуп восточным купцам, а уже в первой половине XIV века собирали дань московские князья. Так сказать, свои же.

    Первым казначеем монголов стал не кто-то, а внук Александра Невского, знаменитый Иван Калита. Не кому иному расчистил Александр Невский дорогу, как своим внукам.

    Монголы были опасным орудием; народные легенды много чего рассказывают о неумелых учениках чародеев и о последствиях дружбы с дьяволом. Так и сам Александр заплатил жизнью за то, что слишком долго вглядывался в бездну. Зато каков результат!


    3. А третий важнейший результат: колоссальное усиление великокняжеской власти. Причем не абстрактного принципа этой власти, конечно же, а вполне конкретно: себя лично и своих потомков.

    Еще раз подчеркну — Александр Невский не сделал ничего, что не было бы предметом тайного вожделения и других князей… По крайней мере, многих из них. Разница в том, что они только бессильно мечтали, а он воспользовался случаем и осуществил желанное на практике.

    Как и Иван Калита. Многие князья, наверное, могли только мечтать о такой замечательной возможности: собирать дань для татар! Собирать не только в своем княжестве, а во всех княжествах, платящих монголам дань. Самому решать, кто и сколько — хе-хе! — будет платить, в зависимости от отношений с главным сборщиком. И, уж конечно, собирать дань, старательно отводя в собственные карманы ручеек из текущей в Орду золотой речки…

    Хотели — многие. Осуществил — Калита. Осуществил в числе прочего и потому, что для него уже за несколько поколений подготовили такую возможность.

    Напомню — никакой Московии пока еще нет, она возникнет только в середине-конце XV столетия, не раньше. Пока речь идет только о том, как в недрах Московского княжества вызревает особый тип государства. Весь XIV и XV века Московские князья очень последовательно строили государство, характер которого В.О. Ключевский назовет «тяглым».

    Потом будут и другие термины: «неправовое государство», «традиционное», «деспотическое». Но по сути они будут обозначать то же самое, что и «тяглое» государство В.О. Ключевского.

    Тяглый характер государства обозначает, что в этом государстве нет свободных от него людей. Все обязаны нести тягло — служить. Отношения людей, их положение в обществе, их богатство… одним словом, абсолютно все определяется тем, кто и как служит государству.

    В Европе (в том числе на Западной Руси) отношения внутри служилого слоя определял вассалитет. Вассал должен был служить сорок дней в году или два месяца… одним словом, установленное число дней, и весь остальной год был никому и ничего не должен. Можно сколько угодно смеяться над системой, когда вассалы могли разойтись на 41-й день своей службы, даже прекрасно понимая — еще день-два, и противник капитулирует. Наверное, в своем роде это и правда забавно. Но эта система создавалась свободными людьми, наследниками Рима и Эллады. И воспитывала свободных людей, которые договариваются о службе, честно выполнят условия договоров, но которых, если они не хотят, нельзя принудить исполнять что-то сверх договора.

    Никакого влияния античной цивилизации Московия не испытала, традиций вассалитета в ней не было. Служилый человек был обязан служить столько, сколько он физически сможет, безо всяких обязательств со стороны князя. По меткому определению В.О. Ключевского, дворянину давалось поместье не за то, что он служил, а для того, чтобы он служил.

    Московия опиралась не на бояр с их вотчинами, с их какими-никакими, а традициями. Москва опиралась на дворян — высокопоставленную дворню князей и Великих князей, зависимую, неуверенную в себе, которой некуда деваться.

    Служить государству до последней капли крови должны не только дворяне, но и крестьянство. У мужиков просто другой способ службы: платить налоги и работать. Если дворянин должен давать все, что может, то и крестьянин тоже.

    Древняя Русь знала много типов зависимых людей: рядовича, заключившего ряд-договор. Закупа, «закупившего» себя в неволю. Холопа и смерда, о положении которых до сих пор ведутся споры между учеными. И каждый крестьянин был зависимым ЛИЧНО. Не потому, что он крестьянин, а потому, что именно его обстоятельства таковы.

    Московская Русь требовала от крестьян не только работать и «помнить себя». Она давала крестьянам некое место в общей иерархии. Пусть невысокое, но гарантированное место — место, которого никто не мог лишить крестьянина по своему произволу, «так просто».

    А горожан в Московии не было. Города — были, но они не знали вольностей и Магдебургского права. Вечевые колокола не звонили больше после того, как подняли народ на восстание против монголов. Особого сословия горожан — не дворянства и не крестьянства, мятежных, самостоятельных, критичных горожан — не было.

    Закрепощение крестьян и опора на дворянство, опора на служилые, а не на экономически самостоятельные слои населения означало одно — уменьшение личной свободы всех слоев общества, и «сверху», и «снизу».

    Как ни парадоксально, убывала свобода и самого Великого князя Московского: принципы службы Московскому государству прямо касались и его. Единодержавие, необходимость передать трон только одному из наследников, требует, казалось бы, четкой традиции — кому же трон передавать?! На католическом Западе все было ясно: все решало старшинство по прямой мужской линии. По византийской традиции сидеть на троне мог сын с любым порядковым номером, и вообще всякий, захвативший власть.

    Сын и наследник Ивана Калиты, Симеон Гордый (1341–1353), сумел избежать дробления Московского княжества: подписал договор с братьями о том, что удельные князья не будут отделять свои владения от владений Москвы. Договор утверждал верховную судебную власть московского князя, передавал в его руки все военные силы. Симеон даже держал одного из своих братьев в тюрьме, и не за преступление, а так… на всякий случай. А то… характер у него плохой: вдруг восстанет?

    Этот способ решать вопрос о престолонаследии Московские Великие князья будут использовать очень охотно, и даже усовершенствуют.

    Вот Иван III, скажем, в 1491 году заключает в тюрьму своего брата Андрея, где тот вскоре и помер, гениально решив вопрос о возможных конкурентах. Митрополиту, который приехал просить за Андрея, он так и объясняет: мол, а вдруг не сам Андрей… вдруг его дети и внуки захотят искать престола?! Все правильно — нет детей и внуков, нет проблемы! Молодец, князюшка! И обширный же ум тебе дан, истинно государственный.

    Помяни, Господи, сгнившего с тюрьме раба Твоего, Андрея, и открой мне истину, Всевышний, дай уразуметь: для тюрьмы ли и бессмысленной ли смерти дал ты плоть князю Андрею, брату моему по Тебе? А то, может, я не понимаю чего-то?

    Но и после убийства брата Иван имел слишком много, сразу двух наследников престола! Оба равные, оба законные. Царевич Дмитрий, внук, от рано умершего сына Ивана, от первой жены. Подозревают, что Ивана отравила его вторая жена, Софья Палеолог, расчищая дорогу на трон своему сыну, Василию.

    Сначала Иван III вознес Дмитрия, посадил на трон рядом с собой, а сына Василия посадил в тюрьму… тоже не за что-то, а на всякий случай. Чтобы не смог бунтовать, оспаривая престол у другого выбранного Иваном наследника. Потом Иван передумал и засунул в тюрьму уже Дмитрия; часть преданных Дмитрию бояр казнил, часть сослал. А вознес теперь уже Василия… После чего помер исключительно удачно для Василия: не успел еще раз передумать. Василий остался наследником, а Дмитрий так и умер в темнице. Ни за что, просто чтоб не мешал. Загубленная судьба? Ну и что?! Это всякие там горожане задают ненужные вопросы, всякие там латиняне, ненастоящие христиане, болтают глупости, будто у всех одинаковые души — у Великих князей и мужиков и что их якобы одинаково нельзя губить. Московиты точно знают, что надо делать, и плевать им на всякую ересь про души там, про личность и прочую ерунду, вредную для государственности. А Великий князь на то и Государь Всея Руси, чтобы ему было виднее — чью именно судьбу губить. Он выбирает, как хочет.

    Единодержавие должно иметь основания. На Западе, в Китае и Японии основанием были обычай и закон. В Византии — традиции поздней Римской империи и необходимость сохранять целостность этой империи.

    В Московии основанием стало то, что Великий князь, потом царь — это тоже слуга государства. Все служат — и он служит. Так сказать, общее благо дороже.

    Дмитрий Донской, сражавшийся как рядовой воин, — прекрасная иллюстрация этому. Он — один из всех, и делает то же, что все. Так сказать, действует не по своей воле, а по воле необходимости. Если даже летописи изрядно преувеличили ранения Дмитрия, полученные им на Куликовом поле, приходится признать — Дмитрий Иванович «честно» выкупил власть своей кровью.

    Точно так же и Петр I, который лично вытаскивал застрявшие в грязи пушки, заколачивал сваи, возглавлял атаки на шведские корабли, и Александр I, посвятивший парк в Царском Селе «Дорогим моим сослуживцам», всего лишь поддерживают «служебную» московскую традицию. Российская империя вышла из Московии и не всегда последовательно, но все же старалась продолжать ее путь.

    Традиция тяглого государства позволяет многое что «списывать», оправдывать, в том числе и собственную агрессивность. Агрессивность Московии часто, слишком часто объясняли тем, что на ее границах нет никаких естественных преград: высоких гор, рек, пустынь. Лучше всего эта идея выражена в книге Ф.Ф. Нестерова, где утверждается: Россия открыта во все стороны света, и потому завоевание любых рубежей означает только одно — выход на новые рубежи. А со всех рубежей катятся бесконечные волны вражеских нашествий…

    Это, мол, и потребовало от русских невероятной дисциплины и самоотверженности, готовности служить государству до последней капли крови. По Нестерову, Московия постоянно проигрывала по численности и по качеству вооружения, но всегда ухитрялась сосредоточивать максимум войск на необходимом направлении. А сами войска, при самом плохом вооружении и невероятной бедности, готовы были являть чудеса героизма, безоговорочно отдавая свою жизнь во имя и на благо государства. «Жить не необходимо», если «зато» противник задержался ненадолго, пока резал, и уже собственной гибелью человек внес вклад в общую победу… Если читатель сочтет, что я преувеличиваю, приписывая оппоненту лишнее, — то отсылаю вас к его книге.

    Автор приводит пример, когда в память о некой героической рукопашной один из армейских полков получил редкий знак отличия — красные отвороты сапог. «Зачем же было выделять одну воинскую часть, когда весь народ на протяжении своей истории отбивался, стоя по колено в крови?» — патетически восклицает Нестеров[21].

    Звучит романтически, красочно, и наверняка не у одного россиянина возникает эдакое сладкое пощипывание в носу, ощущение некоего воспарения над скверною и гадостью земной, приобщения к чему-то высшему.

    Но ведь здесь заколдованный круг: мы служим, вечно воюем со всеми и тем самым создаем необходимость защищаться от нас. Оскаленные железом границы, негативное, опасливое отношение соседей к Московитам наглядно показывают: все против нас, надо служить своему государству! И то, что вызвано нашим же отношением к миру, служит превосходным подтверждением: мы, оказывается, правильно живем!

    Психологи и психиатры называют это «самосбывающийся прогноз»: человек получает от жизни то, что он запланировал и что он несет в самом себе.

    «Некто возымел желание повесить картину… И наш герой решает одолжить молоток у соседа, но потом его одолевают сомнения. «А вдруг сосед не захочет мне дать свой молоток? Он так нехотя ответил, когда я с ним вчера поздоровался. Конечно, может, он просто спешил. Или же нарочно притворился, будто ужасно спешит, а на самом деле хотел избежать разговора, потому что плохо ко мне относится. Интересно, почему он ко мне так плохо относится? Я всегда с ним любезен. Непонятно, что он против меня имеет, но тут явно что-то не так. Если бы кому-нибудь понадобился инструмент, я бы дал его без всяких разговоров. Почему он не хочет одолжить мне молоток, что я, съем его, что ли? Да и вообще я не понимаю, как можно отказывать людям в такой пустячной просьбе? Вот такие-то люди и отравляют нам жизнь… Может, он решил, что если у него есть молоток, а у меня нет, то я у него в руках? Ладно, сейчас я ему прочищу мозги».

    Наш герой вскакивает, в ярости мчится к квартире соседа и звонит в дверь. Ничего не подозревающий сосед открывает дверь, но не успевает произнести и слово «здравствуйте», как на него обрушивается крик нашего героя: «Подавись ты своим молотком, ты, кретин!»[22]

    Надо признать: Московия делает все необходимое, чтобы стать несчастной без посторонней помощи. Она несет исключительно самое хорошее, а ей подло отказывают в праве осчастливить соседей. Окружающие отравляют ей жизнь и не дают ей своих молотков. А Новгород к тому же воображает, что если он член Ганзы — то и Москва у него в руках. Приступы неврастении в духе: «Мы им… А они же нас ненавидят!! А за что?!» наверняка слышал каждый, они очень характерны для русского имперского сознания.

    А ведь в основе — архаичные представления московитов. Сначала московиты в своем захолустье придумывают незыблемые правила жизни… причем не только для самих себя, но и для всего человечества. Потом они пытаются навязывать их всем окружающим народам… В глубине души московиты и сами чувствуют, что делают какую-то глупость… Отсюда и попытки любой ценой приписать соседям собственную агрессивность и упертость. У них получается: княжества Руси, а потом поляки и немцы никак не хотят позволить себя осчастливить. А еще они никак не дают себя наконец завоевать, что с их стороны тоже нехорошо.

    Первый поворот к Европе задом

    При Симеоне Гордом начинается и противостояние Москвы с Западной Русью. Пока — на территории Северо-Востока. В начале XIV века Великое княжество Литовское пытается присоединить Можайск. Вспыхивает война и за Можайск, и за все верховья Оки. Вскоре Тверское и Суздальско-Нижегородское княжества, а затем и другие начинают искать поддержки против усиления Москвы у литовских Великих князей.

    Увы! Даже очень сильные историки не могут порой отойти от вбитых с детства стереотипов. Я питаю глубочайшее уважение к высказываниям И. Ионова, но и у него прочитал, костенея от изумления: «Московские князья, начавшие как подручные татарского хана, превратились в защитников Руси от литовской агрессии»[23].

    «Агрессия» Литвы — Западной Руси, включившей в себя 70 % всех земель и всего населения Киево-Новгородской Руси? Против кого? Против других русских княжеств? Тогда что же называется «собиранием русских земель»? А от кого защищает Москва свой дикий Северо-Восток? От русских подданных Великого князя Литовского? Спасители они наши!

    Но Литва, Великое княжество Литовское и Русское (так оно полностью называлось), у И. Ионова русским государством не признается. Попытка присоединить к себе Можайск, Тверь и Суздаль рассматривается только как попытка «захвата» русской земли некими внешними врагами. Для Ионова «Русь» — это Московское княжество, и только оно; это государство и полномочно собирать русские земли.

    Удивительно, но даже позиция Твери и Суздаля, пытающихся опереться на Литву против Москвы, Ионова ни в чем не убеждает. Он достаточно умен и культурен, чтобы не называть действия этих государств «предательскими», но логика ведь именно такова.

    Получается вопиющий парадокс: 15 % русских земель — это и есть вся' Русь. 70 % — никакая не Русь. Стремление Твери и Суздаля стать частью государства, включающего 70 % Руси, — это откол от Руси… Почти по Оруэллу: «Мир есть война» и «Правда — это ложь». А Русь — это не Русь соответственно.

    С этого времени, с середины XIV века, и начинается конфронтация Великого княжества Литовского и Московского княжества.

    К этому времени относятся и документы, в которых трудно понять, про москалей речь идет или про татар. Я совершенно согласен с А.А. Бушковым в одном из его предположений (но только в одном!) — что для жителей и Европы, и конкретно Западной Руси часто оказывалось не очень важно, имеют они дело со степняками или с жителями Восточной Руси. Правда, А.А. Бушков тут же делает вывод, что Восточная Русь — это и были монголы. Что татары — это попросту войско, а орда — государство. Ну, и что Батый — это и есть Александр Невский. Вот с этими выводами я категорически не согласен.

    Давно, в глухом Средневековье, философ Оккам сказал, что «не надо множить сущности сверх необходимого». «Переводя» с научного жаргона, высказаться можно так: нет необходимости выдумывать сложные объяснения там, где можно обойтись самыми простыми. И самое простое объяснение, как правило, самое верное. У философов есть даже такой термин: «Бритва Оккама». Принцип, отвергающий все чересчур сложные, слишком натужные объяснения чего-либо. «А теперь, мужики, поработаем бритвой Оккама».

    Так вот, нет никакой необходимости предполагать тождество Бату-хана и Александра Невского. У нас достаточно фактов, свидетельствующих: и сам Александр Невский, и его потомки, московские князья, активно помогали монголам, были не только их данниками, но и их верными вассалами и соратниками. Мы также знаем, что европейцы изображали на картах «Великую Татарию» и «Великую Тартарию» там, где находились большие русские города (прекрасно известные европейцам). Вполне достаточно предположить, что московиты воспринимались в Европе как часть татарского войска? Примерно так же, как мадьярские части вермахта или как испанская «Голубая дивизия», шедшая в 1942 году на Петербург-Ленинград? Или как Войско польское в 1944 году воспринималось всеми (и самими собой) как часть Советской армии. Допускаю я и то, что московитов с татарами могли путать — особенно те, кто редко видел одних и ни разу не видел других.

    Александр Александрович Бушков хорошо пишет о противостоянии Западной и Восточной Руси, делая из этого куда как далеко идущие выводы. Но ведь само-то противостояние вовсе не свалилось с потолка, само собою. Взаимная вражда, естественно, возникает, когда Западная Русь оказывается союзником и проводником политики монголов. И когда Москва оказывается носителем nVioro принципа общественного и государственного устройства, чуждого Европе и большей части Руси.

    Там, где сходятся войска Великого княжества Литовского и Русского и Великого княжества Московского, рубятся между собой русские люди. Это одна печаль.

    Там, где воюют Москва и Литва, воюют Европа и Азия. Не зря же граница этих частей света с XV века и до сих пор упорно проводится через территорию Руси. Выбор Суздалем и Тверью между Великим княжеством Литовским и Москвой — это не просто выбор вассала между двумя сюзеренами и не просто решение, в какое государство войти, побольше и посильнее. Это выбор между Европой и Азией. Причем под Азией имеется в виду не богатый просвещенный Китай, не цивилизованные мусульманские государства Переднего Востока и Египта, а глубокая внутренняя Азия, первобытные монгольские ханства. По сравнению с этими ханствами даже Булгария на Волге и среднеазиатские государства кажутся центрами цивилизации.

    Именно з это время, во второй половине XIV века, русский король Польши и Великий князь Литовский и Русский Ягайло оказывается союзником татарского хана Мамая. С трудом могу представить себе столь противоестественный союз, воистину порожденный Москвой. Но он был, этот союз 1380 года: союз Мамая, рязанского князя и Великого князя Литовского. Тот самый вариант, когда сбываются самые страшные (они же — и самые сладкие) московские мифы: «Все против нас!»

    Москва тянет в Азию, а русский человек далеко не всегда так уж стремится в нее попасть — даже на Северо-Востоке. Если же говорить о Западной Руси, тот там цивилизационный выбор как бы уже сделан. Всякое торжество Азии там — это отказ от уже достигнутого уровня сложности. В записках некого М. Литвина в XV веке очень четко объединяются «татаре и москвитяне», имеющие сходные обычаи.

    А для московитов сама эта сложность — выпендреж, предательство, раскол «должного быть» единства и вообще попытка «быть шибко умными». Удивляться ли взаимному ожесточению?

    Лидер Северо-Востока

    Ну вот, кажется, уже и можно предположить, почему же именно Московское княжество стало собирателем земель всего Северо-Востока, почему возникла именно Московия, а не Тверия, не Владимирщина и не Серпуховия.

    Московские князья более последовательно, чем другие, строили тяглое государство. Не потому, что были «хуже» остальных и не были способны ни на что другое, как на тяглое государство. Не потому, что были «лучше» остальных и сумели понять то, до чего остальные не додумались. Другие князья других княжеств Северо-Востока тоже двигались в ту сторону. Но последовательнее Москвы тяглого государства никто не строил. Никто не использовал особенностей русского Северо-Востока так полно, так совершенно, как московская ветвь княжеской династии Рюриковичей.

    Насколько я могу судить, и сам Александр Невский, и его потомки на троне Московских князей вовсе не заслуживают, чтобы их называли не особенно умными, не чересчур глупыми, не героическими и не трусливыми. Они, как говорят разлюбившие дамы, «такие же, как все». Если уж нужен для них специальный эпитет, я выбрал бы для них: решительные. Они очень решительно, гораздо решительнее остальных, разрывают с европейской частью славянского наследия. С тем, что роднит славян с Европой.

    Они последовательно сделали опору на самые допотопные, самые архаичные традиции русского Северо-Востока. В том числе и на общинность, на племенные мифы. На представления о славянах как о племени, у которого непременно должен быть один вождь-князь.

    В Московии сложился тип государства, который порой считают вообще типичным для славян, но которого в других славянских землях практически нигде не было. Нигде власть князей не была такой абсолютной и всепроникающей, настолько ничем и никем не ограниченной, как во Владимире и Суздале, позже — в Москве.

    В XIX веке русские интеллектуалы не выдержали соблазна счесть «восточную» деспотию Московского государства неким татарским заимствованием. Тем, что принесло Руси нашествие монголов и подчинение ее Золотой Орде. Но Андрей Боголюбский и в домонгольское время был типичным «восточным владыкой». А Киев и Галич, хоть и были завоеваны монголами и уплачивали дань, развивались по совершенно другому типу.

    Если бы никаких монголов не появилось и в помине, а на Северо-Востоке Руси возникало самостоятельное государство на основе только местных княжеств, оно неизбежно оказывалось бы тяглым. Потому что тяглое государство, не отягощенное европейскими традициями, соответствовало и способам ведения хозяйства, и мировоззрению местного населения.

    Но тут есть три варианта событий.

    1. Долгое переживание отдельных княжеств. Княжества дикие, без веча, с деспотической властью князей, но каждое — само по себе. Тогда эти княжества неизбежно остались бы только периферией более цивилизованного Запада и Юго-Запада. Вероятно, тогда княжества Северо-Востока и были бы постепенно включены в орбиту более культурных стран. Литва ведь и протянулась уже к Можайску, Твери и Суздалю. Не поднимись бледной поганкой Москва, уже к XV веку Русский Северо-Восток уходил бы с исторической арены, так и не сыграв никакой самостоятельной роли.

    2. В другом варианте на Северо-Востоке, очень может быть, вместе с Прикамьем, Предуральем, Башкирией, могло бы возникнуть другое, не московское «северо-восточное государство» — скорее всего, тяглого типа. Но скорее всего не в XIV, а веке в XV–XVI.

    В сложении такого государства вполне могла бы принять активнейшее участие Волжская Булгария, и славяне совсем не обязательно играли бы в нем роль «титульной нации». Это могло бы быть государство, в котором тюрки играли бы такую же роль, какую в Великом княжестве Литовском играли литовцы-аукшайты.

    3. Сложение в XIV–XV веках на Северо-Востоке централизованного государства, но с центром не в Москве, а в Твери, Калуге или в Боровске.

    Этот вариант совершенно ничем не отличается от того, который реализовался в истории. Различие — только в названии государства и его столицы. Ну, жили бы мы в Тверии или в России, которая образовалась из разрастающейся Тверии. Разница?

    Поддержка Церкви

    Еще один и очень длинный шаг от аморфного Северо-Востока с множеством княжеств к единому Московскому государству помогла сделать Церковь, которая называет себя русской и православной. Оба эти эпитета вызывают у меня сомнения, потому я и уточнил, что оставляю их на совести самой Московской патриархии.

    Поддержка Церкви в исключительной, в огромной степени помогла формироваться Московскому княжеству. Уже Иван Калита сумел привлечь в Москву митрополита Петра. Вообще-то происходил Петр с Волыни, а на Северо-Восток попал по причинам вполне политическим.

    В 1299 году митрополит Максим перенес митрополичью кафедру во Владимир.

    Великий князь Галицкий Юрий Львович был этим очень недоволен. Он хотел иметь собственного митрополита, Галицкого. Уже известного и высоко чтимого Петра он отправил в Константинополь: пусть там его рукоположат в Галицкие митрополиты, создадут отдельную митрополию от Киевской. Но в 1305 году митрополит Максим умер, и патриарх Афанасий рукоположил Петра не в митрополиты Галицкие, а всея Руси.

    Одновременно князь Михаил Тверской направил к патриарху Константинопольскому своего человека — игумена Геронтия с просьбой о поставлении его на Русскую митрополию. Возник затяжной конфликт между Петром и даже не столько Геронтием, сколько тверским князем. Петр окончательно переехал во Владимир-на-Клязьме в 1309 году и в борьбе за великокняжеский престол поддержал не тверского князя Михаила, а Юрия Московского (да и что ему оставалось делать? Своим для Михаила Тверского он никогда не стал бы). Доходило до прямых обвинений в ереси и в подлоге со стороны тверского епископа Андрея.

    Когда после смерти Михаила Тверского и Юрия Московского Александр Михайлович Тверской получил от хана ярлык на великое княжение и вступил в борьбу с Иваном Даниловичем (Калитой) Московским, святитель Петр принял сторону последнего.

    Во Владимире было неуютно, а в Москве Петра принимали «с честью». На берегу Москвы-реки нашлось место, очень похожее на берега реки Ратс, на Волыни, где Петр когда-то основал монастырь. Митрополит все чаще бывал в Москве. В 1325 году он окончательно поселился в Москве и перенес туда кафедру митрополита.

    Если верить легенде (а ей нет причины не верить), Петр активно пропагандировал создание в Москве храма Успения Пресвятой Богородицы.

    «Если ты, — сказал святитель великому князю, — успокоишь старость мою и возведешь здесь храм Богоматери, то будешь славнее всех иных князей, и род твой возвеличится, кости мои останутся в сем граде, святители захотят обитать в оном, и руки его взыдут на плещи врагов наших».

    4 августа 1326 года началось строительство. Митрополит Петр собственными руками построил себе каменный гроб в стене этого храма. Не успел, умер 12 декабря 1326 года, до окончания строительства. Но в стене храма он погребен. Петр — первый из митрополитов всея Руси, постоянно живших в Москве. После смерти православная Церковь канонизировала его как святого — покровителя Москвы. Не забудем, что первым Римским Папой был Апостол Петр! Петр там, и Петр здесь… Символично! Преемник Петра, митрополит Феогност окончательно переехал в Москву, сделав ее церковной столицей Руси.

    Митрополиты поддерживали Московских князей, объявляли их защитниками православия, и получалось, что князья Московские — едва ли не святые, держатели истинного православия. Сопротивление Москве — получается, отступление от православия и тяжкий грех.

    Теперь, даже сделав какую-нибудь гадость, Московские князья были вроде бы и не очень виноваты — ведь старались они не для какой-то пошлой цели, для самих себя; нет, старались они исключительно во имя великой цели, во имя того, что позарез нужно было для всех. То, что Церковь категорически осудила бы в поведении любого другого князя, она легко прощала Московскому.

    Удобная это штука: трудиться не для себя, а для «обчества»!

    Оформление Московской Руси

    Младший сын Александра Невского, Даниил Александрович, сел княжить в Москве после смерти отца. Был он Великим князем, но не Московским, а Владимирским.

    Князь Юрий Даниилович стал Великим князем Владимирским в 1318-м, но потом ярлык на великое княжение отобрали и отдали Тверскому князю. Иван Калита подавил в 1327 году восстание в Твери, заслужил этим большое доверие в Орде (в точности как его дед Александр Невский) и получил ярлык на Великое княжение в 1328 году. Заметим: Московский князь получает великое княжение, но какое? Владимирское великое княжение. И становится не Великим князем Московским, а Великим князем Владимирским, затем — Великим князем Владимирским и Московским. Владимирское княжество в титуловании — на первом месте.

    Иван I Данилович Калита тоже жил в Москве, хотя и был Великим князем Владимирским и Московским. Он заложил традицию: жить в Москве.

    Дмитрий Донской передал свой престол и великое княжение сыну Василию как свою «отчину», без ханского ярлыка. Но и он был Великим князем Владимирским и Московским.

    И все Великие князья до Василия Темного — Великие князья Владимирские и Московские.

    Василий Темный стал первым Великим князем Московским. Вот, пожалуй, дата, которую можно считать датой рождения Московии: 1415 год, год восшествия на престол первого Великого князя Московского.

    В 1480 году Великий князь Московский и Владимирский Иван III, сын Василия II, присвоил себе титул князя Всея Руси, то есть провозгласил себя преемником Киевских князей, и заявил свои права на земли всех русских княжеств.

    Он, впрочем, не был первым из Московских князей, кто попытался называть себя «Государем Всея Руси».

    Великий князь Симеон Гордый перед смертью (1353) сделал Духовное завещание, к тексту которого привешены 3 печати; одна из них, серебряная, вызолоченная, с надписью «печать Князя Великого Семенова всея Руси», и две измятые восковые печати[24].

    Конечно же, это еще не настоящее принятие титула. Это так, некое действие исподтишка. Подумаешь, печать на документе сугубо внутреннего пользования, который никак не попадет к иностранцам, не станет причиной раздора. Это что-то вроде поедания вкусного пряника тайком, под одеялом, пока никто не видит. Так мальчишка с порочными наклонностями сливает опивки вина из стаканов и торопливо пьет, когда гости вышли из комнаты.

    Но и этот мелкий эпизод интересен как доказательство: уже в середине XIV века сознание Московских князей беременно этой идеей — стать государями не просто Московскими, даже не «просто» Великими князьями, а Государями Всея Руси. Быть ими ну очень хотелось… Так сильно, что вот даже печати изготовили.

    Симеон только тайком откусил от почести; лучше даже сказать, только обнюхал ее и облизал под покровом ночи. А вот через шесть поколений, в 1480 году, Иван III Васильевич принимает титул всерьез, через венчание в церкви, через объявление о принятии титула иностранным владыкам… словом, всем. Эта претензия уже более чем серьезна.

    Ни Литва, ни Польша, ни страны Восточной Германии, ни Скандинавия — одним словом, никакие соседи Северо-Восточной Руси не согласились с этой формулировкой. Не только Литва — подчеркну это! — никто во всем мире не признавал права Москвы на земли Западной и Северо-Западной Руси. Употреблялись названия — Московия, Московское государство. Но слово «Русия» появляется только в странах, далеких от Восточной Европы, от реалий местной политики. Слово используют те, кто далек от реалий Восточной Европы и кому, в общем-то, все безразлично.

    После венчания на царство Ивана Грозного появляется слово «Россия». Официальное название: Россия, Российское государство.

    Но у западных соседей слово «Московия» в ходу еще по крайней мере лет сто пятьдесят, практически до реформ Петра Великого, и даже позже.

    Первый царь династии Романовых, Михаил, выбран на престол Московского царства Российского государства. Похоже, работает пресловутая «подкорка» — участники Земского собора понимают, что Российское государство — более широкое понятие, чем Московское царство… И венчают Михаила на царство более скромное.

    В 1654 году Алексей Михайлович принял титул: «Царь, Государь и Великий князь, всея Великия и Малыя России самодержец». Насчет «малыя» — тут все понятно — претензии на Украину.

    Но еще в 1690 году в Голландии известный географ Николас Витсон составил карту России, которую назвал «Новая Ландкарта Северной и Восточной Татарии 1687 года», а позже написал книгу «Северная и Восточная Татария», которую посвятил Петру Великому.

    Впрочем, как говаривал герой Стругацких, это уже совсем другая история.

    Что получилось?

    Весь XIV век идет стремительный, неудержимый рост Московского княжества. Все остальные княжества мало и теряют, и приобретают, в целом сохраняя свои территории стабильными. А Московское ханство… я хотел сказать, Московское княжество растет, растет и растет.

    Присоединяются Коломна (1301), Переяславль-Залесский (1302), Можайск (1303), Нижний Новгород (1393). При Дмитрии Донском к Москве отходят Кострома, Солигалич, Белоозеро.

    Ко времени правления Василия II Темного территория Московского княжества составляла примерно 430 тысяч квадратных километров, а население — порядка 3 миллионов человек.

    Это уже было самое крупное русское государство, населенное русскими, после Великого княжества Литовского и Русского.

    В конце же XV, в XVI веке пошли дела покрупнее. В 1478 присоединен к Московии Новгород. В 1485 — Тверь; в 1510 — Псков; в 1514 — Смоленск; в 1521 — Рязань.

    Каждый виток завоеваний сопровождался витком «централизации» — то есть удавливания последних островков свободы. Уже при Дмитрии Донском служба Великому князю «без ослушания» стала совершенно обязательной. Если раньше при сборе ополчения боярин мог выбирать, с каким князем выступать в поход, теперь он («без ослушания»!) выступал с тем князем, на чьей территории находились его земли.

    При Дмитрии же Великий князь пытался поставить в митрополиты своего ставленника, Митяя, — то есть попытался поставить Церковь в прямую зависимость от Великого князя (как и Андрей Боголюбский!). Попытка провалилась (как при Боголюбском!)… Но она будет иметь последствия.

    Дмитрий же до конца ликвидировал остатки городского самоуправления: упразднил в Москве должность тысяцкого (1373 год). А сын последнего тысяцкого, который пытался восстановить эту должность, был казнен в 1379 году.

    Как тут не вспомнить все того же Андрея Боголюбского! Он и бояр резал, и своего ставленника пытался сделать митрополитом…

    Ведутся, конечно, и попытки реальной централизации: вводится единая монета, упраздняются внутренние пошлины, вводится Судебник 1497 года, утверждающий единообразие законов в княжестве. Но за каждый шаг к централизации приходится платить шагом из Европы — в Азию.

    С завоеваниями на Западе проявляется и еще одна черта политики московских ханов-князей, которую во всей полноте унаследуют и императоры Российской империи, и Генеральные секретари ЦК КПСС: постоянное переселение населения с Запада на Восток и с Востока на Запад.

    Западные области Московии (Смоленщина, Орловщина, окрестности Москвы и других крупных городов) были не только гуще населены и обладали более развитой и современной инфраструктурой. Они были и более культурны. Чем дальше на Восток — тем удаленнее от центров культуры, тем более изолированные и дикие начинались места. На Востоке страны воспитывались люди более дикие, архаичные и уже потому более преданные централизованной власти Московских ханов-князей.

    Ссылка из западных областей страны в восточные очень рано стала использоваться как наказание. Сознательно или нет, но московские князья и цари постоянно перемешивали население, «снимали» наиболее культурные, европейски ориентированные слои городского населения на западе своих владений и заменяли их жителями сельских районов или Востока — т. е. людьми с несравненно более архаичным типом сознания. Этим не только ослаблялись и устранялись «опасные» для Моcковского типа правления элементы — постоянно живущие на одном месте, хорошо обеспеченные образованные люди с европейской культурной и политической ориентацией.

    Этим поддерживалась однородность, одинаковость населения Империи, а всякая независимая от властей позиция делалась неустойчивой и «непрестижной». Житель Империи получал как наглядный пример полной зависимости всех от воли «начальства», так и «подтверждение» тщеты всякого интенсивного труда, накопления имущества, знаний и культуры. Все это оказывалось ненужным перед лицом как природных, так и политических сил.

    В петербургский период нашей истории эту эпоху — XIV–XV века — однозначно трактовали как «проклятое» время, когда естественное развитие Руси — самой большой и самой богатой страны Европы — было прервано татарами. Когда Русь оторвали от Европы, и она, по выражению графа А.К. Толстого, «наглоталась татарщины всласть». Писали об этом и Лев Толстой, и А.С. Пушкин.

    В любом случае невольно задаешь вопрос — а так ли и впрямь «испортило» нравы монгольское нашествие? На протяжении всей истории Северо-Востока Руси идет сложение тяглого государства, как наиболее полно отвечающего диковатой, архаичной культуре Северо-Востока.

    Этот генезис идет до монголов, в XI, XII веках, в начале XIII в. Он получает мощнейший толчок во время нашествия, но в самих ли монголах дело, остается както не очень ясным. Тот же процесс полным ходом продолжается в послемонгольское время. В то самое время, когда можно ожидать «изживания» привнесенного монголами, как раз и укрепляется тяглое государство. Если «проклятые татары» (цитирую Пушкина, а татар прошу не обижаться) испортили хороший европейский народ, то как получилось — после освобождения от ига нравы нисколько не улучшаются, а скорее продолжают «портиться»? Весь XV, XVI века становится все меньше политической свободы. Все свирепее сыск, уголовное право и казни. Все более дикие семейные нравы (уже явно без прямого влияния татар). Московия — монгольская Русь начала XVI века, при Василии III — страна не менее, а более азиатская, чем та же Русь в XIV веке, при Иване Калите.

    Глава 5. МОСКОВСКОЕ ПРАВОСЛАВИЕ

    Если Бог может быть немецким… французским, аргентинским или принадлежать княжеству Монакскому, то это уже не Бог, а некая государственная принадлежность, вроде герба, скипетра или державы.

    (В.В. Шульгин)
    Что такое православие?

    В прошлой главе я уже позволил себе некий выпад в адрес московского православия и не уверен, что встретил понимание читателей. Нынче в России каждый или почти каждый числит себя православным, даже если крещен-то без году неделя, во время одного из массовых крещений 1991 или 1992 годов, больше напоминавших некое спортивное состязание, что-то вроде массового заплыва. А вот серьезных знаний о предмете, боюсь, у людей сильно недостает.

    Для очень многих людей как-то и нет разницы между понятиями «православие» и «русское православие». Поразительно большое число русских не знают, что существует еще и «нерусское» православие. И даже те, кто слыхал об этом, как правило, не имеют никакого понятия, что сейчас, в данный момент, на земле существует ТРИ русские православные церкви. Как минимум три мощные церковные организации, называющие себя этим именем.

    …Но давайте начнем сначала. Единая тогда Апостольская церковь сформировалась на первых семи Вселенских соборах IV–VIII веков. Со всех концов Римской империи съехались священники; обсуждать — во что же они, собственно, верят? На Вселенских соборах и были выработаны основные догматы всей церкви, которую стали называть Католической и Апостольской. На востоке Империи западное «К» менялось на «Ц», и «киник» превращался в «циника». А западное «Т» на востоке менялось на «Ф». Католическая церковь на востоке произносилась — «Кафолическая», но значение слова не изменялось: «Вселенская». Вселенская Апостольская церковь.

    Апостольской церковь назвала себя потому, что первыми иерархами этой церкви были двенадцать Апостолов, учившихся лично у Христа. Церковь считала, что Апостолы могли делиться данной им Свыше благодатью. Возлагая руки на тех, кого посвящают в сан, старший иерарх Церкви делится своей благодатью с другими. Этот обряд так и называется — «рукоположение». Так же и при благословении, когда священник крестит мирянина: он, рукоположенный, владеющий благодатью, делится этой благодатью с мирянином. А мирянин целует благословляющую руку, дающую ему толику благодати, пришедшей еще от Апостолов и от Христа.

    Не все священники смогли или захотели приехать на Соборы. Не смогли те, кто жил за пределами Империи. Враждующая с Империей Персия не пропустила послов из Армении — первой в мире полностью христианской страны, крещенной еще во II веке по Рождеству Христову (Армения тогда была в составе Персидской империи). Не смогли приехать послы с Малабарского берега Индии. Не захотели приехать из Сирии сторонники епископа Якова, конфликтовавшего со всеми остальными епископами. Не приехали сторонники Коптской церкви из Египта, Эфиопской церкви из-за порогов Нила. Эти пять церквей не вошли в Апостольскую церковь; их так и называют — древние восточные церкви. Кроме них, есть еще и Ассирийская восточная церковь, а Малабаская распалась на три разные церкви… Но пока мы не о них, мы о Церковных соборах.

    Не может быть ничего более далекого от истины, чем бредни американца Джона Брауна, у которого все церковные вопросы решили на единственном церковном соборе под руководством императора Константина[25]. Весьма печально, что эту вредную чепуху перевели на 44 языка и издали общим тиражом более чем 60 миллионов копий, что сей «интеллектуальный бестселлер» возглавляет список бестселлеров журнала «Нью-Йорк таймc». Потому что ничего подобного не было и не могло быть. Соборов было несколько, императоры на них никогда не председательствовали… Церковь решала сама.

    На Соборах решали вопрос: какова сущность Христа? Как слита в нем человеческая и божественная природа? Во что должен верить христианин, чтобы быть прихожанином Апостольской церкви?

    Соборы приняли догматы (от греческого dogma — «мнение, учение, постановление») — утверждения, которые должен признавать истиной всякий христианин. Церковь считала себя вправе отлучить того, кто не согласен с ней и не признает ее догматов. Греческое слово «анафема» означает всего-навсего «отделение». Анафемствуя человека или духовное учение, Церковь заявляла, что отделяется от него, не считает человека или учение «своими», своей частью.

    Церковь приняла сложную формулу, согласно которой человеческая и божественная сущности сливались в личности Христа нераздельно, но и неслиянно.

    На Никейском соборе, в 325 году, приняли Символ веры: «Веруем во Единого Бога, Отца, Вседержителя, Творца всего видимого и невидимого. И в Единого Бога Иисуса Христа, Сына Божия, рожденного от Отца Единородного, то есть из сущности Отца, Бога от Бога, Света от Света, Бога истинного от Бога истинного, рожденного, несотворенного, единосущного Отцу, через которого все произошло на небе и на земле. Нас ради человеков и нашего ради спасения сошедшего и воплотившегося, вочеловечившегося, страдавшего и воскресшего в третий день, восшедшего на небеса и грядущего судить живых и мертвых. И в Святого Духа. А говорящих о Сыне Божием, что будто было время, когда его не было, или будто не было его до того, как родился Он, или произошел Он из несущего, а также говорящих, будто Сын Божий из иной, нежели Отец, ипостаси, или сущности, или сотворен или изменяем — тех анафемствует Кафолическая церковь».

    Потом будут и другие версии Символа веры. В числе прочего они сильно разойдутся у католиков и православных, но этот, Никейский, Символ веры, был первым — до раскола Церкви.

    Соборы постарались привести в систему все, что известно о Христе, и отделить достоверные сведения от явно недостоверных. В конце концов, откуда вообще известно о явлении людям Христа? В годы правления императора Тиберия в Иерусалиме произошло НЕЧТО. Многие что-то видели и поняли… уж как сумели, так и поняли. Можно себе представить, какие фантастические и нелепые слухи ходили вокруг Богоявления, если невероятнейшими сплетнями сопровождается каждое вообще значительное событие?

    А ведь во времена Христа фантазия людей не умерялась никаким образованием, даже таким скверным, какое получаем мы сейчас.

    Соборы рассмотрели более 20 одних только Евангелий, и лишь 4 из них были признаны заслуживающими доверия; эти Евангелия: от Луки, от Марка, от Иоанна и от Матвея — Церковь считает каноническими, то есть признанными. Остальные Евангелия названы апокрифическими — то есть за их подлинность и достоверность сообщаемого в них Церковь не может поручиться.

    В той, первоначальной Церкви не было единого главы. Церковь признала епископов самых важных городов Империи — главнейшими епископами, патриархами. Патриарх сам рукополагал других епископов, и его авторитет был непререкаем на «его» территории.

    В V веке в пяти главнейших городах Империи сели пять патриархов: Константинопольский, Антиохийский, Александрийский, Иерусалимский, Римский. Но вот условия, в которых они оказались, очень уж были не одинаковы. И в этой разнице таился будущий раскол.

    Патриарх Римский, Римский Папа, организовывал церковную жизнь в мире, где империя рухнула. Где не было того, кто сильнее Папы Римского по своей реальной власти. Папы Римские рано стали претендовать на светскую власть: на право занять свое, и очень высокое, место во всей феодальной иерархии.

    Папы Римские организовывали Церковь там, где порой и государства-то еще не было. На брошенных римлянами землях, где варварские племена и остатки бывшего населения сплетались в какой-то жуткий клубок, где шла, не прекращаясь, война всех решительно со всеми. Все церковнослужители Запада составили одну церковную иерархию — во главе с Ватиканом и с Римским Папой. Все церковные авторитеты подчинялись одному авторитету, Римского Папы.

    На Востоке Церковь жила под покровительством, под сенью по-прежнему могучей Империи. Ей и не нужно было решать слишком много вопросов, связанных с имуществом и властью. Империя готова была дать все, в чем нуждается Церковь, — от денежных средств до вооруженной силы; и авторитет священника, готовность светских властей слушать его зависели только от личных качеств и репутации иерарха. На Востоке Церковь считала, что должна иметь лишь духовный авторитет.

    Были и мелкие различия, восходящие к традициям, привычкам и обычаям греческого Востока и латинского Запада. Различия настолько мелкие, что они не могли быть причиной разрыва, они могли стать предлогом — и только. Предлогом они и стали, помимо основных причин, выраженных, впрочем, совершенно откровенно: не подчиняясь Папе Римскому, восточные иерархи ломали единство Церкви. Западная Церковь стала именовать восточных иерархов раскольниками-схизматиками.

    И еще: западная Церковь оказалась динамичнее, активнее. Она готова была вносить отличия, поправки в Символ веры, изменять догматы, принимать решения, отличные от решений первых Вселенских соборов. Для иерархов восточной Церкви здесь таился великий соблазн… Еще больший, чем в претензиях западной Церкви, на светскую власть и Римского Папы на главенство. Восточная Церковь была ортодоксальная: требовала, чтобы решения, принятые в IV–VII веках, оставались неизменны — как бы ни изменялась жизнь. Основные положения христианского вероучения, сформированные первыми семью Соборами, объявляются «боговдохновенными» — абсолютно истинными, непререкаемыми, вечными, неизменными, непостижимыми разумом.

    Стоит вдуматься в смысл самого слова «православие» — правильное славление Бога. Правильно — только оно. Славить Бога иначе, делать это по иным обрядам — неправильно! Восточная Церковь тоже «обзывалась», называя западных иерархов отступниками, неправославными — то есть как бы и не вполне христианами.

    В XI веке дело дошло до того, что в 1054 году Константинопольский патриарх и Папа Римский взаимно отлучили друг друга от Церкви и прокляли друг друга. Восточная и западная Церкви перестали быть единым целым, и более того — стали враждебны. И теперь имело огромное значение, кому подчиняется епископ в варварских землях — Риму или Константинополю.

    Можно по-разному относиться к претензиям папства на светскую власть. Позиция православных, настаивавших на том, что Церковь должна иметь только духовный авторитет, не вторгаясь в дела государственные и не получая властных полномочий, как-то все же благороднее. Да и больше соответствует евангельским словам Христа: «Богу Богово, кесарю кесарево».

    Но встанем даже на каноническую позицию православия; будем считать вредной чепухой претензии папства на главенство в христианском мире, а догматы католицизма — заблуждением и ересью. Но и в этом случае централизация приводит к упорядочиванию религиозной жизни западного христианского мира. Католический мир и более однообразен, и более управляем.

    Католические священники, окрестившие германцев, скандинавов, ирландцев, кельтов, поляков, чехов, мазуров, литовцев, приобщили их к античному наследию. Не только все епископы всего католического мира подчинялись одному авторитету и одному общему центру. Европейцы крестили язычников и делали их европейцами. Священность договора, рационализм, уважение и интерес к личности человека — все это несло с собой западное христианство.

    Никакого единого центра у православных не было с самого начала. Патриарх в Константинополе был объявлен «вселенским», но править должен был «соборно» с остальными. А с XII века, после развала Византии, возникли четыре автокефальных патриаршества: в Константинополе, в Антиохии, в Иерусалиме и в Александрии. Автос — по-гречески «самостоятельный», кефалис — «голова». Значит, четыре самоголовых патриаршества.

    Окрещивая язычников, греки создавали новые Автокефальные церкви. А язычников они приобщали к Церкви — но не к тому, что создала античность. На Востоке каждый народ строил собственную Автокефальную церковь, но мог оставаться вне Европы.

    На Руси долгое время не было своей Патриархии, был только митрополит, подчинявшийся Константинопольскому патриарху.

    Но никто с самого начала не исключал, что такая Патриархия может появиться и Русская православная церковь станет автокефальной.

    Приключения христианства на Руси

    Греки крестили славян, но не приобщили их к наследию античной цивилизации.

    С первых же десятилетий христианизации Руси шло прорастание местной, языческой культуры сквозь принесенную христианскую. Какое-то время, кстати, язычество и жило себе параллельно с христианством. Еще в XIII–XIV вв. в городах могли проявляться самые натуральные «волхвы» — то есть языческие жрецы, а православные вели с ними нешуточные баталии, и не только словесные. Обилие земли, существование славянского Востока очень помогало сохранять языческую дикость. Крестился только тот, кто хотел. Кто не хотел, мог выбирать — жить ли ему в густонаселенных местах, в городах, в долинах больших рек — там-то креститься придется. Или не креститься и уйти в менее населенные лесные места, где язычника не достанет никакая княжеская или церковная власть. Причем в случае бедствий, какой-то общей неприятности можно и вылезти из лесных дебрей, попугать недавних язычников, что все их беды — от забвения «правильных» богов. Провести, говоря современным языком, свою пропаганду.

    Но и крещеные жили сразу и в мире христианства, и в мире язычества. Не случайно же у всех первых князей — по два имени. Ольга крещена как Елена. Владимир крещен как Василий. Именем Ярослава Мудрого названы два города: Ярославль и Юрьев. Оба города названы разными именами одного человека, потому что крестильное имя Ярослава Мудрого — Юрий.

    Конечно же, два имени имели и приближенные князей, бояре, и дружинники, и все простолюдины — все русские-русины, принявшие таинство крещения.

    За этим обычаем — иметь имя христианское и имя языческое — стоит огромный пласт представлений, получивших название сначала в Церкви — двоеверие. Потом этот термин переняла и наука.

    Двоеверие означает, что человек совершенно искренне ходит в церковь, крестится и молится Богу, вешает в дому иконы, крестит детей и уважает священников. Но так же искренне он почитает и языческих богов и может поклоняться им, приносить жертвы, беседовать с ними. Тоже совершенно искренне. А если ему сказать о странном противоречии, он страшно удивится: «Но это же совсем другое дело!» В сознании двоеверцев одновременно существует и христианство, и язычество, и они как-то не особенно мешают друг другу. Постепенно, конечно, языческий пласт культуры тускнеет, слабеет, забывается и через 2–3 поколения исчезает совсем. Об этом можно говорить так уверенно потому, что ничего нового и ничего специфичного для Руси в двоеверии нет. Такую стадию в своей духовной жизни прошли очень многие народы; ученые изучали явление на примере народов, крещенных в XVIII–XIX веках, и двоеверие изучено очень хорошо.

    Особенность Руси скорее в том, что двоеверие в ней задержалось, особенно на Северо-Востоке. В Волго-Окском междуречье только в XV веке окончательно перестали класть в могилу с покойниками вещи: оружие, орудия труда с мужчинами; иглы, украшения с женщинами. Еще современники Дмитрия Донского и даже Ивана Грозного, особенно в деревнях, оставались немного язычниками.

    В XV веке финское население окрестностей нынешнего Петербурга поклонялось деревьям и фантастическим растениям, которые похожи на овец и приносят ягнят. Впрочем, и русские показывали иностранцам шапки, сделанные из шкуры этих фантастических существ.

    В субботу накануне Пасхи полагалось плясать на кладбищах. В Великий четверг сжигали пучки соломы, чтобы вызвать семейных покойников. Клали щепотку соли за оклад иконы, а потом использовали ее от разных болезней.

    Православные священники относилось к этому очень неодинаково. Были иерархи, воевавшие с язычеством крайне последовательно. А иные сами писали колдовские книги, вводили их в церковную литературу. Вызыватели духов встречались и в монастырях, а в свите Ивана Грозного известно несколько колдунов.

    Во время беспорядков в Москве в 1603 году трупы лежали неубранные двое суток, и колдуны срезали жир у мертвецов для своих снадобий. Как видно, были потребители «снадобий», и вряд ли колдуны всякий раз ждали народных бедствий, чтобы получить необходимое им вещество. Как видно, некоторая общественная практика по этой части в Московии была.

    Так что не все так уж водой утекло. Русское язычество вошло в православие далеко не только невинными жаворонками из теста и блинами — солнечными знаками на Масленицу. Если бы!

    Сколько написано о гаданиях в русской бане! Сколько рождественских историй… то веселых, то довольно жутких. Вдумаемся, что стоит за ними: после строительства новой усадьбы священник освящает все строения. Все созданное человеком освящается, изо всего изгоняются бесы. Кроме баньки. В усадьбе человека, который называет себя христианином, остается строение, не освященное Церковью. Строение, в котором не полагается держать икон; строение, в котором может поселиться кто угодно. Атеисты могут веселиться, их дело. Вообще-то с банькой, с гаданиями в ней связано несколько вполне достоверных и весьма неприятных случаев, в том числе и подтвержденных людьми официальными — врачами «Скорой помощи» и милиционерами. Но как справедливо замечает наш общий друг А.А. Бушков, «интеллигент обычно невежественен». Так что ухмыляться — ухмыляйтесь; как человек, склонный к злорадству, я даже буду немного доволен, если атеист поухмыляется, а потом прибежит с трясущейся нижней челюстью и без кровинки в лице. Такую картинку я наблюдал как-то, имел удовольствие. Но как человек гуманный и несклонный пособлять нечистой силе, я бы вам советовал, дорогие читатели, быть все-таки поосторожнее.

    А к тому же — ведь не освящали баньку, оставляли ее… ну, скажем так — любым желающим, как раз христиане. Те, кто верил в нечистого духа, и если логически рассуждать, должны были держаться от него подальше, как подобает добрым христианам, людям верующим. Стало быть, знали, что делали?

    Как происходит гадание, не забыли? В наше время случается, конечно, все что угодно. Как-то мои студентки очень повеселили меня, попытавшись погадать на суженого на пятом этаже шлакоблочного дома, в ванной комнате и в нейлоновых ночных рубашках.

    Но вообще-то гадающие девицы должны приходить в баню в полночь, сняв украшения и нательные кресты, раздевшись до нижней (полотняной, конечно) рубашки. Белье тоже полагается снимать. Девушки должны выглядеть так же, как выглядели их пра-пра и еще много раз прабабушки задолго до прихода христианства на Русь. Если в предбаннике все же повешена икона (нарушение традиции и церковных правил — помещение-то не освящено), ее выносят. То есть остаются в освещенном свечами помещении, которое тоже выглядит как в незапамятные времена. Ну, и взывают к неким сущностям, если хотите — к существам, которые и должны открыть им имя и внешность суженого.

    Иногда уверяют, что взывают, мол, к невинным древним языческим богам, и нет в этом ничего от бесов. Может быть. Но вообще-то есть твердое правило вовремя набрасывать платок на зеркало, в котором что-то приближается к смотрящей. Потому что, если вовремя не накинуть, у бредущего по световому коридору к гадающей появляются рога, лицо страшно искажается, и эффекты, что называется, могут быть любыми.

    Опять же — можете ухмыляться. Но я видел как-то девицу, не успевшую набросить платок, и у меня (прошло 30 лет) до сих пор много впечатлений. Так что смейтесь — да не досмеяться бы.

    По поводу гаданий в бане у меня, собственно, есть два вопроса. Первый очень прост, и мне доводилось задавать его православным священникам: «Скажите, получается, что русское православие сумело договориться с бесами и поделило с ними территорию? Так сказать, включило в себя веру в бесов и отводит место для молитвы бесам?»

    На этот вопрос я до сих пор не получил внятного ответа ни у одного православного священника. Были продолжительные речи, и в том числе настойчивые предложения молиться, как только у меня возникнут подобные вопросы. Порой поднимались очень интересные и сложные проблемы, но вот прямого, ясного ответа — как надо понимать обычай не освящать баньку — я не получил.

    Второй вопрос: «Освящают ли баньку в других православных церквах — скажем, в грузинской?»

    На этот вопрос я ответ получил, и очень недвусмысленный: освящают!

    Из чего следует, что только в московском православии сохранились принципы двоеверия[26].

    Впрочем, и в доме московита, непосредственно под образами, много кто может обитать. Дом московского православного — весьма своеобразное место, которое люди разделяют с домовым, с кикиморой, с банником, запечником, чердачником, подвальным и прочими созданиями. Кикимору, говорят, могут видеть маленькие дети, по другим данным — еще и совсем молоденькие, непорочные девушки. В этом представлении очень сильно смешивается христианское и языческое отношение к жизни. По представлениям христиан, непорочные младенцы могут видеть то, чего не видим мы, погрязшие в грехах взрослые люди. Насколько дети или еще безмужние, но уже озабоченные девицы лет 15–17 заслуживают названия непорочных — это вопрос не ко мне, но такое представление в христианском мире есть.

    Только ведь непорочные могут видеть именно что существ божественного, горнего мира: ангелов, архангелов, святых. Тех, кого мы не можем видеть именно в силу нашей порочности. А вот бесов могут видеть как раз люди, упавшие ниже обычного человека; те, кто становится «достоин» лицезреть как раз тех, кого мы обычно не замечаем.

    В народном же поверье получается так, что непорочные люди могут видеть нечисть — словно нечисть тоже свята и открывается тем, кто ритуально чист. Как хотите, но это не христианство!

    Как и разделять свое жилище с бесами — совершенно не по-христиански.

    Не знаю, как православные других Автокефальных церквей, но вот что католики не знают никакого сговора с бесами — это факт. Ни гласного договора, ни негласного. С отношением западного христианина к нечисти очень легко ознакомиться, взяв в руки любую западную фэнтези: лучше всего Р. Толкиена или Пола Андерсона, которого мне довелось читать в великолепном переводе А. Бушкова[27].

    Впрочем, годится любой перевод. Из этих книг очень легко выяснить, что чем дальше от жилья людей, чем дальше от священных мест, — тем больше вероятность встретиться с нечистой силой. Мысль же, что можно лежать в собственной кровати, а под тобой возится один… над тобой, на чердаке, второй… По огороду ступает мягкими лапами третий… Или что утром, когда семья садится за стол, пятилетняя девочка относит блюдце молока к печке: кикиморе, которую не видят папа и мама, но которую отлично видит девочка (сюжет нескольких народных сказок). Такая мысль европейцу непонятна да, пожалуй, и неприятна.

    Помню, я сопровождал по Сибири двух пожилых немцев: крестьяне из Вестфалии на старости лет решили попутешествовать. Для меня это был способ попрактиковаться в языке, пообщаться с новыми людьми, тем более из-за рубежа. Стояло лето 1992 года, и валютные деньги тоже были очень нелишними.

    В деревне, в доме, где надо было ночевать, я стал подробно рассказывать, кто где должен жить в русской усадьбе. И вот эти немолодые, рассудительные, очень практичные люди, в молодости видевшие войну, люди, прожившие всю жизнь на уединенной ферме, где полагаться можно было только на самих себя… эти люди не на шутку испугались. Испугались, может быть, и сильно сказано, но было им очень неприятно и неуютно. Настолько, что я тут же попытался свести все к шутке и рассказывал больше о том, что такое клуб и леспромхоз. Впрочем, Ильза чуть позже не преминула спросить, крещен ли я и верю ли в Бога.

    Даже на церковную атрибутику в московском православии переносятся представления язычников.

    До середины XVII века в Московии в церквах висели вовсе не «общие» иконы. Каждая икона принадлежали данной семье, молиться на нее имели право только члены семьи или нескольких связанных родством семей — рода. Члены другой семьи или рода не имели право молиться на эту икону. Если они нарушали правило, их подвергали штрафу. Иконы рассматриваются не как изображение, а как своего рода воплощение святого. От них требуют исполнения желаний семьи и обещают жертву: украшают цветами, вешают яркие тряпочки; свечка тоже рассматривается как жертва. Бывали случаи, когда иконы мазали куриной кровью или салом. Если иконы не исполняли просьбы, их наказывали: выносили из церкви, поворачивали лицевой стороной к стене, вешали вверх ногами, секли розгами.

    Чем такое «христианство» отличается от идолопоклонства и чем такая икона отличается от вырезанного из дерева семейного божка-идола?

    Потому что и эти, и многие другие факты (например, о приносимых в жертву Христу курах) приводятся в интереснейшей книге, название которой предельно ясно отражает возникающие у европейца вопросы: «Христиане ли русские?» Для заинтересовавшихся могу сообщить, что автор выносит положительное решение: да, несмотря ни на что, русские все же христиане! Книга на русский язык, разумеется, не переведена, а жаль. Читается она как увлекательнейший детектив.

    Но тут необходимо важнейшее уточнение: со всеми чертами двоеверия, со всеми признаками проросшего в церковную жизнь язычества происходит совершенно то же самое, что и со всеми другими чертами русской архаики — они медленно, но верно дрейфуют с Запада на Восток. И наступает момент, когда Западная и Восточная Русь не очень понимают друг друга.

    На рубеже XV и XVI веков сорокашестилетний Василий III (седина в бороду, бес в ребро) женится на двадцатилетней Елене Глинской. Глинские только что «выехали из Литвы»; Елена просит молодого мужа сбрить бороду. Оказавшийся под каблуком царь сбривает… Церковные иерархи посвятили специальный собор этой важнейшей проблеме и сочли: бритье бороды есть тяжкий грех! Всякий сбривающий да будет отлучен от Церкви! Царь вынужден был снова бороду отпустить.

    Но ведь Елена-то, русская девушка Елена Глинская, дрянная девка, влезшая в постель к пожилому царю, она-то ведь исходила из другой НОРМЫ. На Западной Руси православные бороды БРИЛИ.

    Когда Дмитрий Иванович, так называемый Лжедмитрий, в 1605 году не будет спать после обеда, священники сурово выговорят ему: нечего вводить тут «латынские» обычаи! Православные после обеда спят!

    Но на Западной Руси сон после обеда никогда не превращался в религиозную догму, оставаясь личным делом каждого.

    Так обычаи и традиции Московии пронизывают христианство, и вырастает совсем уж причудливая версия православия, которую неправильно будет назвать русской. Это — Московитское православие.

    Церковь Северо-Востока

    Все сказанное до сих пор касается всего русского православия в целом. Все православные Руси подчиняются одному митрополиту, сначала Киевскому, с 1299 года — Владимирскому. Долгое время вовсе не очевидно, что в разных концах Руси формируются разные версии русского православия; это стало заметно только в XV веке.

    Пока это не очень заметно, но православная Церковь на Северо-Востоке тоже все больше становилась носителем местной, архаичной системы ценностей: ведь церковный клир формировали тоже местные уроженцы. А самыми «твердыми» носителями самых архаичных ценностей были Заволжские старцы: те, кто удалялся в пустынные леса Заволжья, показывая пример и становясь носителями качеств, особенно ценившихся на Северо-Востоке.

    Хранителями таких ценностей, впрочем, были и все пустынножители. Те, кто осваивал ненаселенные, пустые земли — «пустыни». Ведь под пустынями имели в виду не географический ландшафт, где метут пески, а вполне пригодные для жизни леса и ополья, ненаселенные или населенные угро-финскими племенами.

    Это были самые «правильные» из священников, обладавшие самым большим авторитетом. Духовным символом, воплощением религиозного идеала Московии стал Сергий Радонежский — ученик Заволжских старцев и, конечно же, пустынножитель.

    Биография святого проста и в высшей степени поучительна. Отец Сергия, ростовский боярин Кирилл, видя подчиненность своего князя Московскому княжеству и надменность московских чиновников, переехал в маленький городок Радонеж. Радонеж лежал к востоку от Москвы, в малонаселенной тогда местности, и давал переселенцам разного рода льготы. Там княжил брат Симеона Гордого, Андрей. Сыновья боярина Кирилла, Стефан и Варфоломей, стали монахами. Стефан сделался игуменом Богоявленской обители в Москве, Варфоломей, ставший в монашестве Сергием, ушел в заволжские леса, к Заволжским старцам. Потом уже, ища духовного подвига, поселился в совсем не населенной местности, среди «лесного уединения и диких зверей». К все более известному пустыннику подселялись те, кто жаждал ученичества. С помощью буквально нескольких людей Сергий Радонежский построил церковь Святой Троицы. Рядом орстепенно выросла Троице-Сергиева лавра.

    Город Радонеж, кстати, не выдержал конкуренции с монастырем. Он захирел и превратился в село. Сейчас это село Городок Загорского района Московской области.

    Святые, ставшие духовным символами западного христианства — католичества, были очень образованными людьми. Они создавали свои версии христианства и умели убедить других людей пойти за ними. Таков и неистовый итальянец Савонарола, и ласковый, добрый ко всем Франциск Азисский, и фанатик Игнасий Лойола, основатель ордена иезуитов. Таковы же и византийские святые: Козьма Индикоплов, Михаил Пселл, Григорий Палама. Они одновременно и ученые, и философы, их духовный подвиг невозможен без сильного личностного начала.

    Одним словом, и на Западе, в католицизме, и на Востоке, в православной Византии, святой — это личность! Выдающаяся личность, сумевшая сказать нам о Христе, о мире и о самих себе то, чего мы до сих пор не знали.

    Но Сергий Радонежский совсем не таков. Он не создавал никаких собственных пониманий ни веры, ни миpa, ни человека. Он, строго говоря, ничему и никогда не учил от собственного имени. И вообще старался демонстрировать свою незаметность, незначимость, неважность. В представлении московитов он стал святым потому, что был кроток, смиренен, скромен, трудолюбив и умел тихо, незаметно, но неуклонно и твердо совершать свой духовный подвиг, нести свой крест служения… Причем служения не только и не столько Христу, сколько Московскому государству.

    Отметим это обстоятельство, тем более что Сергий Радонежский — это еще только самые первые московитские цветочки.

    Христианство, уже приобретшее на Руси весьма специфические черты, теперь становится еще более… гм… гм… своеобразным. Это все в большей степени своего рода северо-восточное, или московитское, христианство.

    В XV–XVI вв. нарастают фанатизм, культ жертвенности, культ принадлежности к группе. Особо почитаемы стали юродивые, блаженные, пустынники, затворники, отшельники — то есть те, кто добивается сошествия на них горнего духа, но добивается путем не усложнения, а примитивизации своей личности. В московском православии все больше почитают тех, кто познает Бога не рационально, путем сознательных усилий и духовного совершенствования, а путем упрощения, даже разрушения своей личности; как бы создания некоей области в душе, которая может быть заполнена высшей силой. Почему именно высшая сила должна «заполнить» пустующую душу? Откуда такая уверенность? Но это, конечно, презренный вопрос «латынянина», который вечно задает всякие там вопросы, чего-то там понять намерен, «умнее всех быть хочет», скотина такая.

    Почитание сумасшедших, одержимых, психически неполноценных вообще-то само по себе предельно далеко от христианства. Культ одержимых — это культ тех, в кого вошла какая-то неведомая сила. Вопрос: какая? Если не очень важно, что это за сила, такому человеку легко поклоняться…

    Культ «блаженненьких», юродивых позволяет провести аналогии с культом шаманов. Шаман — это тот, в кого входит какая-то «иная» сила и кто благодаря ей становится посредником между миром людей и миром духов. Трудно, конечно, сравнивать шаманов — образованнейших, культурнейших людей своего общества, и одичалых грязных созданий, не вполне вменяемых и еще более диких, чем средний обитатель Северо-Востока Руси. Но в этом смысле аналогия точнейшая — и в юродивого, и в блаженненького, и в шамана входит неведомая сила (совершенно не очевидно, что благая).

    Юродивый оказывается своего рода шаманом христианского мира, и это уровень еще более примитивный, чем древне-иудейский культ пророков VII–II веков до Р.Х. Для иудеев-то как раз было очень важно: от кого исходит весть, разносимая пророком? Кто говорит его языком? Для иудеев в мире существовали силы добра, источником которых является Господь Бог, и силы зла, источник которых — падший ангел Господень, сатана. Приходится признать, что для московитов XIV–XVII веков это разделение гораздо менее важно. Была бы сила, а наше дело — поклоняться. Что-то в духе поклонения черному камню Каабы, посланцу космоса, или молнии, рухнувшей на дуб.

    Если сопоставлять духовную жизнь Северо-Восточной Руси и Европы, то сравнивать придется исключительно с реалиями Средневековья. На Руси-Московии не происходило того, что началось в Европе с эпохой Возрождения: не происходило никаких изменений в культуре. Культура Московии и в 1400, и в 1500, и в 1600 годах — это средневековая культура. Если московское православие в чем-то оказывается подобно католицизму — то католицизму средневековому.

    Католический мир пережил ожидание конца света в 1000 году — в год, «круглость» номера которого сама по себе наводил страх.

    Православные на Руси ожидали конца света в 1492 году — в 7000 году от сотворения мира. Седьмое тысячелетие означало седьмой космический день, субботу Господню, которой кончается история.

    Дата светопреставления была известна совершенно точно: ночь на 25 марта 1492 года. Ни в одной другой православной стране такой истерики не было, но на Руси расчеты пасхалии доводились только до 1491 года. Применительно к 1492 году делались записи: «Горе, горе достигшим до конца веков». Или еще «веселее»: «Зде страх, зде скорбь, аки в распятии Христове сей круг бысть, сие лето и на конце явися, в нем же чаем и всемирное твое пришествие». А ведь 1492 год — это время открытия Америки. Время, предшествующее Реформации.

    Но самое скверное в московской версии православия вот что… Христианство сильно тем, что оно главное внимание обращает на личность человека, требует личностного ответа на самые фундаментальные вопросы бытия. Человек личностно, индивидуально ставится перед лицом персонифицированной Вселенной — Господа Бога. Человек просто вынужден, исповедуясь и причащаясь, соотносить себя с идеалом и осознавать свою греховность. В нем самом происходит борение данной Богом души, и тварной, то есть сотворенной, плоти — такой же, как и у других животных. Несовершенный человек помещен в несовершенный мир, его важнейшее дело — совершенствовать себя, совершенствовать мир, борясь со злом по мере своих сил, неся в мир искру Божественного духа.

    Везде и всегда христианская Церковь работала с душой отдельного человека, изо всех сил помогала этому личному совершенствованию. Само понятие личности для Церкви исключительно важно. В конце концов, магометане ведь тоже почитают Бога-Отца, сотворителя мира и человека под именем Аллаха. И они считают, что человек одновременно несет в себе начало Божественное и тварное. У магометан есть поэтичное и точное определение, охватывающее мусульман, иудеев и христиан: «Люди книги». Люди, чье мировоззрение вырастает из Библии, единобожники.

    Христиан от магометан и всех других единобожников отделяет вера в Божественную Личность Христа, Который Сам принимает решения искупить грехи людей. Христиане считают, что человек обладает сознанием и волей для того, чтобы отделить доброе от злого и свободно выбрать добро. Свобода воли, личность, самостоятельность человека — фундаментальные понятия для христианства.

    Но православная Церковь в Московии меньше всего учила идее личного совершенствования. Личность для нее была и не особенно важна.

    Основное, чему учила здесь православная Церковь, — это покорность судьбе, смирение, идее религиозного подвижничества, жертвы — как бы во имя Христа, а на практике — во имя своего общества и государства.

    Идея жертвенности, отдачи себя для некого общего блага все сильнее сближается с идеей религиозного подвижничества и с подвигом во имя Христа. Сама идея жертвенности приобретает религиозные черты. Важно то, что ты готов пожертвовать собой, отдать себя во имя чего-то… А во имя чего именно ты себя отдаешь — это уже вторично.

    Образ Сергия Радонежского — это просто образец, эталон, идеал того, кто вовсе не стремится к личным свершениям. Образ человека, принципиально отказавшегося «умствовать» и «выделяться». Так сказать, идеал коллективиста.

    В условиях изоляции сквозь православие — и так готовое идти на компромиссы, прорастают не только многие черты русского язычества… и это бы еще полбеды. Но прорастают и многие черты русского, а точнее сказать, московитского народного характера. Того характера, который сформировался в условиях изоляции от всего мира, да к тому же еще и в условиях славянского Востока — избытка природных ресурсов и сохранения дичайших пережитков, давно исчезнувших в остальном мире.

    Страсти по Унии

    В XV веке православный мир стал особенно нуждаться в поддержке католиков: ведь это православная Византия под ударами мусульман сокращалась, как шагреневая кожа. Западные страны, страны католического мира давно научились успешно воевать с миром ислама. Пусть в конечном счете оказались потеряны все завоевания, сделанные во время Крестовых походов. Сами эти походы принципиально изменили расклад сил. В VII–X вв. ислам наступал — и в числе прочего завоевал 70 % территории огромной Византийской империи. В XI–XV вв. ислам только оборонялся, вел позиционные войны на своей собственной территории, а католический мир лихо наносил ему удары.

    Перед лицом все более реальной опасности завоевания турками остатков когда-то славной и могучей Византии православные патриархи Константинополя, Антиохии и Александрии обратились к Папе Римскому с предложением церковной Унии. Расчет был на то, что тогда весь христианский мир поможет Византии против турок. Особенно если Папа провозгласит еще один Крестовый поход…

    Папа Римский благосклонно отнесся к предложению православных патриархов. Вселенский собор, посвященный проблеме объединения Церкви, должен был произойти во Флоренции в 1439 году.

    И вот тут-то… нет, даже не русская православная Церковь. Тут уж скорее Московское государство во всей красе заявило о своем непринятии Унии.

    Великий князь Московский Василий II Темный самым настоятельным образом «не советовал» митрополиту Исидору (греку по происхождению) ехать на Собор и даже прямо предупреждал: Московия не примет Унии! Мятежный Исидор поехал. 5 июля 1439 года Папская курия и Константинопольская Патриархия подписали акт о принятии православной Церковью католических догматов и о верхоглавенстве Папы Римского во всем христианском мире; при этом православные обряды и богослужение полностью сохранялись.

    Исидор вернулся в Московию в 1441 году с твердым намерением проводить в жизнь решения Флорентийского Вселенского собора. Как видно, он-то действовал вполне в духе византийской традиции. Исидор считал себя совершенно вправе решать церковные проблемы без апелляции к светской власти. Возможно, бедняге Исидору и в голову не приходило, что светская власть может сама начать решать, какие догматы веры устраивают ее больше, какие обряды «правильнее» и допустимо ли объединение Церквей.

    Василий же Темный действовал в традициях вовсе не византийского, а своего собственного, московитского общества. Митрополит Исидор был по его приказу арестован как «латинский злой прелестник» и заключен в Чудов монастырь. Только после многих злоключений Исидору удалось бежать в Рим. Среди всех прочих легенд об этом периоде в его жизни есть и такая: Исидор в тюрьме изобрел самогонный аппарат и начал впервые в истории человечества гнать водку[28]. Комментировать этот бред не вижу необходимости.

    Позже Рим попытается добиться выполнения Москвой Флорентийской унии (ведь законный глава Московской митрополии Исидор участвовал во Вселенском соборе и уехал с него в ранге кардинала) — и, конечно же, безрезультатно.

    15 декабря 1448 года Собор русского православного духовенства по прямому предложению Василия II Темного избрал другого митрополита — епископа Рязанского и Муромского, Иону, разумеется, без санкции Константинопольского патриарха.

    С тех пор более ста лет Московские митрополиты избираются епископами на Руси без рукоположения Константинопольского патриарха. Если принимать всерьез такие вещи, как Апостольская преемственность, Божественная благодать и рукоположение, придется признать: русская православная Церковь на долгое время перестает быть Апостольской. То есть внешние-то формы, конечно же, сохраняются, но именно что внешние. Благодати, идущей от Апостолов, не было в русской православной Церкви; не было весь период, пока она «лаяла» Константинопольских патриархов за «латынство» и не желала поддерживать связи с остальными православными.

    В самой же Московской Руси, впрочем, действия местных епископов и Великого князя Василия оказалось очень популярным.

    После кончины митрополита Ионы и поставлении преемника митрополита Феодосия, но еще при жизни Василия II (примерно в 1461–1462) неизвестный автор написал «Слово избрано от святых писаний еже на латыню и сказание о составление осмаго сбора латыньского и о свержении Стидора прелестного и о поставлении в Рустей земли митрополитов, о сих же похвала благоверному великому князю Василью Васильевичю всяа Руси».

    В этом длинно, коряво названном, таком же корявом по смыслу сочинении греческое православие объявлялось покрытым «мраком тьмы», и ему противопоставлялось «правильное» православие, русское. Василий II же объявлялся новым Владимиром и вместе с тем и новым Константином. Претензия нешуточная, но падение Константинополя в 1453 году очень подтверждает все претензии русских православных. Столица православия приняла Унию и почти сразу оказалась захваченной «погаными»! Можно ли представить себе более убедительное доказательство кары Господней и неправедности Константинополя?!

    Мусульмане, вряд ли желая этого, оказали огромную, хотя и «медвежью», услугу Московской Руси: в конце XV века все православные страны, кроме Руси, оказались завоеваны магометанами. Вот подтверждение правильности выбранного пути: Господь сохранил истинную, правильную, праведную… называйте как хотите, православную Церковь, а неправедная, греховная, погрязшая в «латынстве» — пала.

    После Флорентийской Унии и падения Константинополя Московия, по своему собственному мнению, оказывается в центре православного (тем самым и христианского) мира. А московский царь занимает место византийского императора — хранителя и блюстителя истинной веры.

    Это убеждение в своей исключительности и единственности, конечно же, очень архаично и не имеет ничего общего с христианством. Христианство по определению наднационально. Цитировать Христа насчет «Несть ни эллина ни иудея пред ликом Моим» стало навязшим в зубах общим местом. Но ведь христианство не может быть племенной верой или некой истиной, открытой только для «своих» по национальному или по этнографическому признаку. А если становится — это уже не христианство. Нет и не может быть никакого такого «национального христианства» по определению.

    На западе Руси, кстати, это прекрасно понимают. Убедившись, что в Москве не шутят и что действительно московские епископы самовольно выбирают себе особого митрополита (то есть фактически ставят себя вне остальной Церкви), в 1458 году от Московской митрополии откололись епископства русской православной Церкви в Литве. Константинополь дал русским православным другого митрополита, и этот митрополит снова сел в древней столице, в Киеве. С этих пор православная Церковь в Юго-Западной Руси подчиняется собственному митрополиту и находится под омофором[29] Константинополя.

    Назовем вещи своими именами: Московская митрополия откалывается от православной Апостольской церкви. И тогда православная Церковь Западной Руси откололась от Московской митрополии и осталась в составе Апостольской церкви.

    Фактически это означало далеко не только то, что Московская Русь считает себя свободной от Флорентийской Унии.

    Но действие русского государства в лице Василия II Темного имело еще несколько последствий, и притом несравненно более глобальных:

    1. Скандальное объявление Московской патриархии независимой, т. е. автокефальной. Так сказать, объявление с позиции силы.

    Любопытная деталь: официально на Руси патриаршество введено только в 1589 году. Больше ста лет Московская митрополия, вопреки всем каноническим законам, существовала де-факто как автокефальная патриархия. И никого в Московии не волновало, что это совершенно незаконно!

    2. Разрыв не только с католицизмом, но и с Византией и всем европейским православием.

    3. Объявление своей версии православия единственно верной, и отрицание права других на существование.

    Есть старая шутка: «Быть святее Папы Римского». Не знаю, как насчет Папы, а вот быть большим православным, чем Константинопольский патриарх, Василий Темный сумел. Великий князь в своем наивном, первобытном зверстве был от души убежден, что ни какому-то там Константинопольскому патриарху, даже не всему Вселенскому собору, а именно ему, Великому князю Московскому, дано познание Истины. Причем Истины в последней инстанции.

    Кстати, позже патриарх Никон будет вести себя так же, как и Василий Темный. Когда ему потребуется реформировать русское (читай: московское) православие, он обратится к авторитету восточных патриархов. Пусть они подтвердят, что креститься необходимо, складывая щепотью три перста, а не два!

    Восточные патриархи отнюдь этого не подтвердят, а Константинопольский патриарх Паисий даже утверждал, что вообще неважно, сколькими перстами креститься и благословлять, лишь бы и «благословляющий и благословляемый помнили, что благословение исходит от Иисуса Христа»[30].

    Но это не помешало Никону поступить так, как он считает нужным, при этом прямо опереться на авторитет царя, поставив мнение главы государства выше, чем мнение высших иерархов православия. Государству виднее.

    Ересь нестяжателей… или ересь иосифлян?

    В Европе XI–XIV веков священники первыми начали относиться к труду как к делу доблести и чести и тем подавали пример всёму обществу.

    На Руси в XV столетии появились люди, думавшие почти так же. Нестяжатели получили свое название потому, что выступали против «стяжания» Церковью земель и другого имущества. Мало того что Великие князья щедро одаривали Церковь и землями, и крепостными мужичками, и казной. Люди небедные, готовясь перейти в мир иной, жертвовали Церкви с тем, чтобы святые старцы отмолили грехи этих людей.

    Вообще-то православные пообразованнее часто гордятся тем, что на Руси не было торговли индульгенциями — бумажками об отпущении грехов. Католическая Церковь исходила из того, что у нее за века молитв и подвигов святых людей есть как бы некий резервуар святости, и из этого резервуара можно черпать, искупая любой, даже самый страшный грех. А раз так, почему бы не продать часть этой святости за деньги? Пусть грешник заплатит малость, и тогда на него изольется благодать… созданная вовсе не этим человеком, а святыми людьми за десятилетия и века. Грех побольше?

    Придется заплатить побольше, потому что тогда для искупления греха надо будет потратить больше чужой святости. За супружескую измену платишь золотую монету, за преднамеренное убийство — сотню… катись, ты уже чист и безгрешен!

    Страшненькая идея? Еще бы… Но чем лучше то, что делала официальная русская православная Церковь? Перед концом земного пути плати нам, человече. Мы помолимся, изольем на тебя накопленную нами благодать, и войдешь ты в Царствие Небесное… нашими молитвами. То есть молитвами толстого игумена спастись, пожалуй, трудновато, да зато у нас в земляной яме святой подвижник сидит. Так ты, грешник, плати давай отцу игумену, а уж отец игумен разъяснит подвижнику, за кого надо молиться, и сколько[31].

    Решительно не вижу, чем эта практика отличается от практики продаж индульгенций. Та же самая индульгенция, спасение чужим трудом, за деньги. Только здесь разовая индульгенция, попроще форма.

    Нестяжатели полагали, что каждый может спасти душу только личным трудом, персональным усилием и рук, и души. И что нет иных путей спасения. Лидер несяжателей, Нил Сорский, основавший скит на реке Соре, завел у себя режим неустанного труда. А если к нему приходили за спасением души миряне, Нил накладывал на них послушание — трудиться или принуждал к покаянию. Личностному, самостоятельному покаянию, стоянию перед Богом. Это было дешево, но требовало затрат личного времени, душевных сил и труда.

    Сторонники официальной Церкви называли себя иосифлянами по имени своего лидера, Иосифа Волоцкого (1439–1515).

    В своем монастыре Иосиф охотно принимал материальные дары и освобождал дарителей от бремени грехов молитвой братии. Общение с Иосифом Волоцким могло вылететь в копеечку, но зато не требовало ни усилий мысли, ни работы души, ни физического труда.

    Верховным арбитром в богословских спорах, как заведено на Московии, стал Великий князь Иван III. С одной стороны, Иосиф Волоцкий возглашал Божественную природу царя, который только «естеством» подобен человеку, «властию же сана яко от Бога». Волоцкий призывал подчиняться Великому князю и выполнять его волю, «как если бы Господу работали, а не человеку». Нил же Сорский неуважительно полагал, что у Великого князя душа такая же, как и у всех людей, и спасать ее надо, как и всем.

    Но и в проповеди Нила Сорского было нечто ну очень полезное… Нил Сорский и другие нестяжатели ничего не имели против отнятия земель и другого имущества у монастырей и Передачи их государству. Это было так привлекательно, что Иван был готов уже поддержать нестяжателей на церковном Соборе 1503 года.

    И тогда иосифляне двинулись на Москву. Не в переносном — в прямом смысле слова. При жесточайшем подчинении низших высшим в системе иосифлян им не было трудно собрать буквально десятки тысяч людей, многие из которых даже не очень понимали, что происходит. Непрерывно анафемствуя и проклиная Ивана III, полчища иосифлян двигались к Москве, на церковный Собор.

    Когда Иван III узнал об этом, он страшно разгневался. Зная характер Великого князя Ивана, можно быть уверенным — иосифлянам не сносить головы. Речь шла уже не об отнятии земель у монастырей, о самой жизни тех, кто покусился изрыгнуть хулу на священную особу.

    Но сам гнев обратился против пожилого уже князя. С Иваном случился «удар», а говоря современным языком — инсульт. Отнялась вся правая половина тела: правая рука, правая нога, правый глаз, правое ухо. Естественно, и сам Иван, и его современники истолковали «удар» однозначно — как Божью кару. Царская длань, уже занесенная над иосифлянами, опустилась, не ударив.

    Нестяжатели, конечно же, никуда не исчезли, но и выше уже не поднялись.

    Учение нестяжателей обсуждалось на церковном Соборе 1531 года и было там осуждено — не было больше у них высочайшего покровителя. С тех пор оно считалось еретическим, но после смерти Нила Сорского учение об отнятии у Церкви земель подробно обосновал Вассиан Патрикеев. Многие идеи нестяжателей использовал духовник Ивана IV Сильвестр, а уж для еретиков середины — конца XVI века (Артемия, Феодосия Косого и других) нестяжательство оказалось очень ценной идейной подпоркой.

    Наивно, конечно, считать, что, прими тогда, в 1503 году, Иван III сторону нестяжателей, и все волшебно изменилось бы, что и Московское православие, и вся Московская Русь мгновенно переменились до неузнаваемости. Но тогда, на рубеже XV и XVI вв., Московская Русь могла сделать шаг в сторону европейского пути развития и не сделала. От одного шага, конечно, изменилось бы не все абсолютно, но все же…

    Принятие идеи «молись и трудись, тогда спасешь душу» означало бы, что рядовой человек не передает кому-то свои проблемы, а решает их сам.

    А если мы о ересях… В конце концов, не лично Господь Бог объявил ересью учение нестяжателей. Это сделали люди, и не самые лучшие люди. Сам Господь не явился в столпах пламени и в грохоте и не объявил громовым голосом, что Он Сам почитает за истину. Позволю себе усомниться, что в этом споре еретиками были именно нестяжатели. Очень может быть, ересью было учение русских торговцев индульгенциями — удивительных московских христиан, поклонявшихся собственному царю. Может быть, пора говорить всерьез о «ереси иосифлян»?

    Мифотворчество Московии

    Любое государство нуждается в обосновании своих претензий. Хотя бы тем, что оно — очень большое и сильное. Как писалось в официальных заявлениях Российской империи второй половины XIX века: «Для решения спорных вопросов между Российской империей и Британией, а также стремясь к дальнейшему расширению пределов Империи… войска вступили в пределы Кокандского ханства…»

    Конечно же, Московское государство нуждалось в обосновании своих претензий. За отсутствием реальных прав на земли всех русских и оснований для надувания щек приходилось эти основания выдумывать.

    Ранние версии Большого Московского Мифа по неизбежности отличались от более поздних. Единственными частями этого мифа, сохранившимися во всей красе, являются архаичное представление о племенном единстве славян и их обязанности подчиняться Москве. И, конечно же, представление об особой роли Руси-Московии в мире, ее исключительности и превосходстве над прочими землями. Остальные составляющие мифа были отброшены позже, как не соответствующие никаким сведениям о мире и не способные выдержать хотя бы самую робкую критику.

    Но в XVI веке, тем более — в глухом и диковатом захолустье, совсем не обязательны были осмысленные аргументы, имеющие своим основанием науку; не было нужно вообще никакое рациональное осмысление реальности. В основу тогдашнего ББМ оказались положены две нехитрые истории: о происхождении Ивана Грозного от императора Римской империи Августа и о невероятной древности христианства на Руси, в том числе — в Московии.

    На рубеже XV–XVI вв. в Московии род Рюрика начали выводить из Римской империи, считая его потомком императора Августа. На встрече с польскими послами Иван Грозный вполне серьезно, даже с «законной» гордостью поминал, что его род идет от «сродника Августа-кесаря». История не сохранила свидетельств того, как отреагировали поляки. Вообще-то послу не пристало веселиться, услышав, что уважаемый монарх, с которым ведутся переговоры, — прямой потомок Небесного Бегемота или что он брат Солнца и Луны. В конце концов, умение управлять мышцами лица входит в число качеств, необходимых для дипломата. Послы европейских держав сохраняли зверскую серьезность, ведя переговоры с турецким султаном — братом Солнца и Луны — и с вождем африканского племени кано, потомком ну очень большого, истинно небесного Бегемота.

    Общаясь с Иваном IV, царем Московским, польские послы, наверное, тоже не позволили себе усомниться в сообщаемых сведениях. Веселиться они начали, наверное, если и не в Кракове, то уж по крайней мере не раньше, чем вернулись на свое подворье в Москве.

    Неслыханная древность русского христианства

    Этот миф еще красочнее Ивана Грозного, происходящего от Августа: что побывал, тоже в евангельские времена, на Руси Андрей Первозванный. По одним версиям легенды (более достоверным), побывал он в греческих городах Причерноморья: Карикинтии и Пантикапее. По другим, уже вполне фантастическим версиям, он побывал и в Киеве… Вернее, на том месте, где много позже встал Киев. И что Андрей Первозванный предсказал возникновение могучего христианского государства на Восточноевропейской равнине. Легенда обрастала подробностями, известны несколько ее версий, по большей части совершенно фантастичные.

    Принимая послов от Папы Римского, Иван Грозный говорил им, и тоже вполне серьезно: «Мы с самого основания христианской церкви приняли христианскую веру, когда брат Апостола Андрей пришел в наши земли… а когда Владимир обратился к вере, религия была распространена еще шире»[32].

    Рим гордился древностью своего христианства. В Рим веру принес Апостол Петр, лично видевший Христа, в евангельские времена. I век по Рождеству Христову считался официальной датой христианизации Рима. Сомнительная легенда про пришествие Андрея Первозванного как бы уравнивала Москву с Римом… да и с Константинополем.

    Легенда заставляла учащенно биться сердца и выпячивать грудь: ведь если принимать всерьез легенду, то православная Церковь в Московском государстве идет с Апостольских времен, у ее первоистоков стоит фигура не менее значимая, чем Апостол Петр. Русские приобщились к христианству в то же время, что Римская империя и независимо от нее. Ни Рим, ни Константинополь не имеют права первенства, и не от них шла христианизация Руси, а непосредственно от Апостолов.

    Есть в этом очень пикантная деталь, имеющая прямое отношение к теме книги. В конце концов, по легенде, Андрей Первозванный вовсе не добирался в своем странствовании до Москвы и произносил свое пророчество с гор над Днепром. Там, где сейчас стоит Киев. Возникает элементарный, прямо-таки детский вопрос: а почему, собственно, в пророчестве речь идет именно о Московии? Почему «могучее христианское государство» — это не Киевско-Новгородская Русь? Не Новгородская республика? Не Великое княжество Литовское и Русское, наконец? Действительно, какие основания у московитов считать, что пророчество имеет к ним хотя бы малейшее отношение?

    В Московии так убеждены, что Москва — не то чтобы единственно «правильный»… что это попросту единственно возможный наследник Киева, что Московия с легкостью необычайной считала «своим» все, что имело происходить в Киеве. Вопрос, который я только что задал, по-видимому, просто не приходил и даже не мог прийти в голову московиту. Преемственность по оси Киев-Москва была очевидной, сама мысль о преемственности от Древней Руси Новгорода и Великого княжества Литовского и Русского была дикой, неприличной, а возможно, отдавала и религиозным кощунством.

    Киев и Новгород, даже Владимир и Суздаль прекрасно осознавали, что принимают эстафету у более древних центров цивилизации. Москва не собиралась принимать эстафету ни у кого. Она намеревалась укорениться в христианском мире как один из первоначальных центров христианства.

    Несколько позже, уже в XVII веке, предпринимались попытки связать начало русской истории со Священным Писанием, с Библией. Ведь правнука Ноя, великого праведника, спасшегося в Ковчеге со всеми зверьми и растениями во время Всемирного потопа, звали Скифом. А сыновей Скифа звали Словеном и Русом. Отсюда делались и выводы — славяне и русские происходят непосредственно от праотца Ноя!

    Из этих мифов так естественно складывается идея Москвы — Третьего Рима. Ученый инок Филофей Елизаровского монастыря под Псковом учел и разгром Рима варварами (не говоря о том, что этот италийский Рим «впал в латынство», то есть тоже в своем роде пал), и взятие Второго Рима, Константинополя, безбожными турками, выводя свою классическую формулу: «Два Рима падоша по грехам своим, третий же стоит, а четвертому не бывать». И обожествление Московии, и ее монарха отдает откровенным язычеством, особенно в одном из трех «Посланий» старца Филофея «Послание о крестном знамении»[33], но московиты совершенно не замечают этого, казалось бы, важнейшего обстоятельства.

    Впрочем, была Москва и второй Иерусалим. Каждый год, празднуя Пасху, патриарх Московский въезжал на осляти в Москву, имитируя восшествие Христа в Иерусалим. Кощунство?! Наверное, зависит от точки зрения, московиты, во всяком случае, так не считали.

    И спорить, конечно же, не имеет ни малейшего смысла. В разговоре с Поссевино, пытавшимся склонить Ивана IV к Унии с католицизмом, Иван заявил: «Что говорить о Византии и греках? Греческая вера называется потому, что еще пророк Давид задолго до Рождества Христова предсказывал, что от Эфиопии предварит рука ее к Богу, а Эфиопия все равно что Византия». Но ему, Ивану, нет дела до греков. Он держит веру православную, христианскую, а не греческую. И что говорить ему о союзе с людьми, которые бреют бороду[34].

    Логики в этом потоке бреда не больше, чем в «Соколе Жириновского» или в сочинениях Фоменко. Тот самый случай, когда люди с умом и с квалификацией вынужденно прекращают «спор», ведущийся на совершенно разных уровнях. Поссевино пытается что-то доказывать или обосновывать, Иван же вываливает на него груду дичайших предрассудков, «доказываемых» другими предрассудками, выдумками и притянутыми за уши «доводами». И какой смысл спорить с человеком, для которого нет разницы между Эфиопией и Византией?

    Обожествление царя

    Действительно, начиная с Ивана III, московские монархи становятся не только верховными арбитрами в церковных делах, своего рода светскими главами московской митрополии, потом и патриархии. Они становятся объектами вполне натурального поклонения, о чем и свидетельствуют решительно все иностранцы, побывавшие в Московии в конце XVI — начале XVII века.

    Исаак Масса полагал, что московиты «считают своего царя за высшее божество»[35]. С ним согласен Г. Седерберг: московиты «считают царя почти за бога»[36]. И Иоганн Георг Корб: «Московиты повиновались своему государю не столько как подданные, сколько как рабы, считая его скорее за бога, чем за государя»[37].

    В более позднее время, конечно, и подданные Российской империи осознают, что их официальная религия обладает этим странным, не вполне христианским свойством. Павел Флоренский прямо заявлял, что «в сознании русского народа самодержавие есть не юридическое право, а проявленный самим Богом факт, — милость Божия; а не человеческая условность»[38]. М.Н. Катков писал, что «Русский Царь есть не просто глава государства, но страж и радетель восточной Апостольской Церкви, которая отреклась от всякой мирской власти и вверила себя хранению и заботам Помазанника Божия»[39].

    «Истина самодержавия царей православных… возводится некоторым образом на степень догмата веры», — говорится в брошюре «Власть самодержавия по учению слова Божия и Православной Русской церкви», вышедшей в 1906 в Москве.

    Интересное суждение высказал Всероссийский поместный собор 1917/18 года: для императорского периода «надо говорить уже не о православии, а цареславии». Как видите, вовсе не все московиты, не во все времена и не всегда настаивают на «цареславии». Это принципиальный момент.

    Старообрядцы еще в XVIII веке заявляли, что их вера отличается от официального православия тем, что у них «в религии царя нет». Характерен старообрядческий текст: «Послание против поклонения двуглавому царскому орлу и четырехконечному кресту» (1789 год).

    Защищая каноничность обожествления человека, московиты ссылаются на опыт Византии… Напрасно. В Византии православие и империя были взаимосвязанными, но не сливающимися неразрывно началами. Император никогда не обожествлялся, и православие вполне могло быть представлено вне империи, и уж тем более независимым от императора.

    Константин VII Багрянородный (X век) в своих сочинениях утверждал, что император должен править «ради истины», «в согласии с законом и справедливостью», «как раб и слуга Божий». Если же император впадет в грехи, превратится в деспота, то станет ненавистен народу и может быть свергнут. Свержение впавшего в грехи императора Константин Багрянородный считал не только чем-то естественным, а положительным явлением, проявлением воли Божьей.

    В полном соответствии с этими представлениями добрая половина византийских императоров была насильственно отстранена от власти, свергнута. Судьба их различна: убиты, ослеплены, заточены в монастырь.

    На Московской же Руси полагают, что только в общении с Богом проявляется человеческая природа царя. В отношениях же с подданными он — Бог.

    Иван Грозный вполне серьезно считает себя Богом, спрашивая у Курбского: «Кто убо тя постави судию или владетеля надо мною?… Про что не изволил еси от мене, строптиваго владыки, страдати и венец жизни наследити?»[40]

    Переведем? Царь вполне серьезно считает, что его подданный (Раб? Слуга? Холоп? Холуй? Не знаю, как точнее передать, что имеет в виду Иван Грозный) должен страдать и принять смерть по воле царя. Так же, как должен принять судьбу, даваемую ему Богом. Для подданного он, Иван IV, — то же самое, что Бог. Не любой из византийских императоров мог бы додуматься до такого. Обожествить самого себя попытался китайский император Цинь Шихуанди во II веке до Рождества Христова; в Китае это единственный случай такого рода.

    На Московской Руси речь идет не об эксцессе — скорее о норме. А.К. Толстой высказывается в духе, что, мол, были эпохи, когда «общественное мнение отсутствовало полностью». Не уверен. Скорее это общественное мнение Московии XVI века даже сами «бесчинства» Грозного считало показателем его божественности. Религиозно-нравственные критерии для определения — праведный ли царь над нами правит — здесь неуместны. Царь имеет право на полный произвол, и нельзя ждать от него разумности, логики, доброты, вообще — постижимости земным разумом.

    Сам способ изображения царя, способ писать о царе в Московии свидетельствует об обожествлении — и совсем не в каком-то переносном смысле.

    Изображения Царя в настенных росписях, на фресках производится по тем же правилам, что и изображения святых.

    На Московской Руси писание титула «Царь» в официальных текстах производится по тем же правилам, что и Бог. Писец не различает Царя Небесного и земного царя — человеческую личность, сидящую на престоле. По-видимому, для всего общества эти две личности перестают различаться — по крайней мере, принципиально.

    На царя даже переносятся самые натуральные литургические тексты. Феофан Прокопович встречает появившегося на вечеринке Петра I словами тропаря: «Се жених грядет во полунощи», — относимыми к Христу. И никто не выражает возмущения, не останавливает Феофана — в том числе и сам Петр.

    В «Службе благодарственной… о великой Богом дарованной… победе под Полтавою», написанной в 1709 году по заданию Петра Феоктилактом Лопатинским и лично отредактированной царем, Петр прямо называется Христом, его сподвижники — апостолами, а Мазепа — Иудой[41].

    Получив благословение от священника, православные целуют руку священнику как благословляющему. Византийский император тоже целовал руку священнику. Но русский царь и император сам получал поцелуй в руку от священника! Кто же кого благословляет?!

    Набожный Александр I поцеловал руку священника в селе Дубровском, поднесшего ему крест. Все общество восприняло поступок царя как нечто совершенно особенное и экстраординарное. Священник так изумился «поступком благочестивого христианского царя, что он до самой смерти своей ни о ком более не говорил, кроме Александра, целовал руку свою, которой коснулись царственные уста»[42].

    Архимандриту Фотию Александр тоже поцеловал руку. Но когда Фотий, благословив уже другого императора, протянул свою руку для поцелуя Николаю I, тот велел вытребовать его в Петербург, «чтобы научить его приличию»[43].

    Сошлюсь еще на письмо Екатерины II Н.И. Панину: «В одном месте по дороге мужики свечи давали, чтобы предо мною их поставить, с чем их прогнали»[44]. Видимо, для крестьян императрица была своего рода живой иконой, а может быть, и живым божеством.

    Но самый яркий памятник царебожия отлично известен каждому из моих читателей и без меня. Этот памятник стоит посреди Санкт-Петербурга, и без него просто немыслимо представить себе ансамбль набережной Невы, Сенатской площади, окрестностей Адмиралтейства и Исаакиевского собора. О нем писали стихи, рассказы, поэмы, и добрая половина из них так и называется: «Медный всадник».

    Огромный Медный всадник, дар «Петру I от Екатерины II», изображает русского царя в обличии Георгия Победоносца — то есть святого русской православной Церкви. Вы можете вообразить себе, читатель, более наглое и циничное кощунство?

    Имеет смысл добавить еще, что в эпоху Московской Руси, вплоть до эпохи Петра I, умерших в «государевой опале» хоронили вне кладбища — так же, как казненных преступников, опившихся, самоубийц, утопленников, то есть как людей, умерших нехристианской смертью.

    С точки зрения московского общества, служение царю есть религиозная норма, и царь сам решает, соответствует ли эта служба предъявляемым к ней требованиям. «Отлучая» от своей особы и от службы себе, он тем самым отлучает от Церкви и ввергает преступника в ад (то есть проявляет власть, равную власти Бога).

    А «отлучаемый» от службы впадает в смертный грех, сравнимый с грехом самоубийства.

    Священная страна святого народа

    Впрочем, зачем же ограничиваться обожествлением царя, если можно обожествить и самих себя, и всю свою землю? Начиная с конца XIV века московиты начинают называть себя эдак скромненько: «христиане». Так называют всех, о ком нельзя сказать, что он — дворянин, боярин, священник. Это название «черного» народа в целом, простонародья. Лишь много позже, века с XVI–XVII, слово начинают относить к сословию земледельцев.

    Но ведь всякое самоназвание народа — этноним — предполагает противопоставление себя всем остальным. Если мы — русские, то все остальные кто угодно, но не русские. Если мы китайцы… немцы… голландцы… А если мы христиане, что тогда? Все правильно, тогда все остальные — никакие не христиане. Не иначе просто притворяются.

    «Они думают, что она, Россия, есть государство христианское; что в других странах обитают люди поганые, некрещеные, не верующие в истинного Бога; что их дети навсегда погубят свою душу, если умрут на чужбине вместе с неверными, и только тот идет прямо в рай, кто скончает свою жизнь на родине», — свидетельствует Конрад Буссов в своей «Московской хронике»[45].

    «Если бы в России нашелся кто-то, имеющий охоту посетить чужие страны, тощему бы этого не позволили, а, пожалуй, еще бы пригрозили кнутом, если бы он настаивал на выезде, желая немного осмотреть мир. Есть даже примеры, что получали кнута и были сосланы в Сибирь люди, которые настаивали на выезде и не хотели отказаться от своего намерения. Они полагают, что того человека совратили, и он стал предателем или хочет отойти от их религии… А тех, кто не принадлежит к их Церкви, они и не считают истинным христианином», — поддерживает его А. Шлейзингер, написавший это в 1584 году.

    В те столетия был обычай, по которому послы иных держав целовали руку царя во время приема, и царь: «Поговорив с послами любого государства, он моет руки в серебряном тазу, как бы избавляясь от чего-то нечистого и показывая этим, что остальные христиане — грязь»[46].

    Напомню, что в те века был еще обычай умываться после похорон или после встречи погребальной процессии. Так что же, царь считает послов пришельцами с того света?!

    А собственно говоря, почему бы и не считать их пришельцами оттуда? Первобытный человек очень долго считал только существ своего народа — людьми. Все остальные человеческие существа вовсе и не были для него людьми. Соответственно только свою страну, страну своего народа, он считает местом, где обитает человек. Те, что населяют другие страны, — это или такие двуногие животные, лишь похожие на человека, или… покойники. Считали же папуасы Миклухо-Маклая «человеком с Луны», то есть человеком, пришедшим из царства мертвых.

    А на Руси еще времен Нестора сами себя называли «словене» — то есть имеющими слово, умеющими говорить. Говорящие на других языках назывались эдак общо — «немцы», то есть лишенными членораздельной речи, не умеющими говорить. По свидетельству Гоголя, слово «немец» в Малороссии дожило до XIX века не как название конкретного народа, а именно в своем первозданном значении: «Немцем называют у нас всякого, кто только из чужой земли, хоть будь он француз, или цесарец, или швед — все немец»[47].

    А древнерусское «гость» в значении — «купец» прямо производится от названия пришельца из потустороннего мира. Первоначально «гостем» называли покойника, пришедшего домой с погоста, с кладбища. Так что еще древнерусские купцы до крещения Руси, которых описывает Ибн-Фадлан или Аахенские анналы, бывало, побаивались есть пищу, предложенную «гостями». Ведь живые люди не могут есть пищу мертвецов. И на скандинавском купчине, беседующем в Новгороде с Садко, тоже почивало нечто потустороннее. Ну не знал точно новгородец, где грань между купцом из чужой страны и выходцем из царства Кощея…

    С принятием христианства вроде бы что-то меняется, но многое ли? Своя земля, Русь, начинает рассматриваться как святая земля. Земля, где живут христиане. Любая иная земля — как неправедная, грешная, населенная то ли чудищами, то ли страшными грешниками.

    А ведь в Средневековье ад и рай мыслились в пределах географического пространства: их тоже можно было посетить. Проникновение в ад или в рай — это ПУТЕШЕСТВИЕ, перемещение в пространстве. Данте Алигьери совершил в ад, чистилище и рай необычное, но ПУТЕШЕСТВИЕ.

    Новгородский архиепископ Василий Калика в своем послании к тверскому епископу Феодору Доброму приводит примеры, когда новгородские мореплаватели попадали в ад или, скитаясь по морям, вдруг приплывали к острову, который оказывался раем.

    Если есть земли святые и грешные, становится очень важно паломничество: путешествие в святую землю само по себе приобщает к святости, просто в силу пребывания в святом месте. Это как путешествие в рай.

    Тогда как путешествие в грешную землю, особенно в нехристианскую, — дело очень сомнительное с точки зрения религиозной.

    Есть свидетельства, что при Петре, когда юношей отправили в Западную Европу учиться, их матери и жены оделись в траур. А Патриарх умолял Петра на коленях не ездить на Запад и ограничиться рассмотрением географических карт. Путешествие царя за границу было событием совершенно беспрецедентным, даже просто пугающим, «антихристовым». Как желание сделаться покойником и продолжать править страной.

    Сохранилась повесть о человеке, который попал в плен в Персию. Родные поминали его как покойника, и это помогло ему чудесно вернуться из плена. Персия — это тот свет. Поминать попавшего туда — вполне правильно, именно такое поведение родственников помогает вернуть человека.

    Духовник в средневековой Руси спрашивал у прихожанина на исповеди: «В татарех или в латынех в полону или своею волею не бывал ли еси?» Или даже: «В чюжую землю отъехати не мыслил ли еси?» И накладывал епитимью на того, кто был в чужой стране или даже собирался туда поехать.

    При обсуждении брака Ксении Годуновой с герцогом Иоганном Датским «Семен Никитич Годунов [дядя царя] говорил, что царь верно обезумел, что выдает свою дочь за латина и оказывает такую честь тому, кто недостоин быть в святой земле — так они, русские, называют свою землю»[48].

    Это разделение мира на свою, праведную, страну и все вместе взятые чужие, неправедные, имеет много самых неожиданных последствий. Например, отказ рассматривать по отдельности, дифференцированно все эти «чюжие» страны.

    А.А. Бушков считает признаком славянского происхождения Мамая то, что летописец приписывает ему обращение к «богам своим», «Перуна и Салавата, и Раклия, и Хорса, и великого своего пособника Магомета»[49].

    Но в том-то и дело, что для летописца совершенно неважно, о какой земле и о каком народе идет речь. Все обычаи всех народов, все их привычки, все их религии и традиции смешиваются у него в одно невыразительное, везде одинаковое пятно: неправедный, чужой, отвратительный мир. Для него совершенно допустимо мечеть назвать костелом, костел — синагогой, а Папе Римскому приписать «латинскую молитву Перуну и Магомету». У всего нерусского общее свойство — неправедности. Например, после поражения Кучума в Сибири казаки, по их собственным словам, «размета нечестивая их капища и костелы…». Если Кучум молится в костеле, почему Мамай не может воззвать к Перуну?

    Другим интереснейшим следствием стали многие особенности «Хождения за три моря» Афанасия Никитина.

    «…Грешное свое хождеже за три моря» — так называет автор свое сочинение. Почему грешное? А потому, что путешествие совершено в неправедную землю: это антипаломничество, паломничество чуть ли не к сатане.

    К тому же «заморскими» в XV веке называют и сухопутные страны, куда можно проехать посуху: Францию, Германию. Море, по традиционным представлениям, отделяет царство мертвых от царства живых. Таким образом, совершенно реальные страны оказываются как бы частью царства мертвых, потусторонним миром.

    В этом свете «За три моря…» — это, право же, приобретает совершенно особый смысл. Афанаисий Никитин, получается, путешествует как бы на тот свет. В землю, обладающую свойствами ада.

    Нормальное христианское поведение оказывается невозможным в нечистом, нехристианском месте.

    Афанасий Никитин мучится тем, что не может молиться Христу (а только Богу-Отцу), не соблюдает праздника Пасхи, постов и т. д. Но в «бесерменской» земле их и нельзя соблюдать. И нельзя писать и говорить на «святых», «праведных» языках — русском, церковнославянском.

    И Афанасий Никитин писал на татарском, персидском, арабском языках. В нечистом, нехристианском пространстве надо пользоваться нечистым, «басурманским» языком.

    Афанасий Никитин постоянно молится, в его «Хождении…» много молитвенных обращений, религиознолирических отступлений. Он выступает как ревностный и притом вполне ортодоксальный христианин. Но к Богу ему «приходится» обращаться то как к «олло» (по-арабски), то по-персидски («худо»), то по-татарски («таньгры»). Он использует и мусульманскую молитву, но рядом вставляет «Иса рухолло, ааликсолом» — то есть «Иисус, дух Божий, мир тебе».

    Плохо ему без поминания имени Христа, но и назвать его должно на «бесерменском» языке.

    «Это восприятие, вероятно, имеет глубокие корни и, возможно, восходит к архаическим, дохристианским представлениям, которые затем пересмыслены в христианской перспективе. С принятием христианства святость Руси определяется ее вероисповеданием, и замечательно, что жители этой страны — и прежде всего простой народ, поселяне — именуются «керестьянами», то есть «христианами»: обозначение простонародья христианами едва ли не столь же беспрецедентно, как и наименование «Святая Русь»[50], - свидетельствует такой крупный ученый, как Борис Андреевич Успенский.

    Да, перед нами ярчайший пример того, как глубочайшая архаика, которая в более счастливых землях исчезла еще в языческие времена (например, ритуальное разделение на «свою» и «чужую» землю присутствует на Древнем Востоке, но его не было в античном мире), на Московской Руси прорастает в отношения внутри христианского мира.

    Сменился только знак, метка «своего» и «чужого». Теперь «свое» — это истинное, русское православие. Православие, суть которого требует уточнения: что это именно русское, правильное православие.

    Между прочим, это совершенно языческое, вполне первобытное отношение к себе и другим дожило в России до XX столетия, и в совершенно первобытных формах.

    Обычай при отъезде за границу носить с собой землю в мешочке, возле креста, то есть уносить с собой «свою», «праведную» землю. В XX веке русская эмиграция массово воспроизводила этот обычай, пришедший из родо-племенного общества (не хватало, пожалуй, шаманских окриков и коллективного поедания человеческих жертв — но не надо ждать слишком многого даже от московитов). При похоронах Шаляпина в его могилу ритуально бросали родную землю, чтобы он был похоронен хотя бы частично в «своей», в «праведной» земле. И причем бросали-то кто? Высоколобая интеллигенция, дворянство, профессура, люди искусства — люди, казалось бы, очень современные, образованные и умные. Но все это отдает чрезвычайной архаикой и порой смотрится довольно мрачно — примерно как гадание в баньке или культ «бога» в лице Ивана Бесноватого… ой, я хотел сказать: «Грозного».

    Насколько сильно все иностранное неправедно для многих русских людей еще в XIX веке, свидетельствует текст такого тонкого знатока народных обычаев и поверий, как Н.В. Гоголь: «…вдруг стало видимо далеко во все концы света. Вдали засинел Лиман, за Лиманом разливалось Черное море… по левую руку видна была земля Галичская»[51].

    Прошу вас, читатель: возьмите карту и мысленно встаньте на Украине, лицом на юг, — чтобы перед вами «засинел Лиман», а «за Лиманом разливалось Черное море». Ну, и с какой стороны окажется у вас «земля Галичская»? Ну конечно, по правую руку! Но правая сторона в народных представлениях — это «правильная» сторона. И Гоголь уверенно поместил «неправильные» страны с «неправедной» стороны. Естественно, он вряд ли думал об этом специально и написал, как написалось. Но тем ценнее свидетельство. Отметим и что «земля Галичская» для него — земля неправедная, земля иностранная. Любопытно…

    Оболгали!

    Даже такой тонкий знаток истории и культуры Руси, ученый международного класса, как Б.А. Успенский, говорит об архаизме «русской культуры» в целом. Но сам же он анализирует, сам того не желая, тексты, свидетельствующие о московской культуре!

    Все, что было сказано выше о культе царя и о культе страны и народа, мало свойственно или вообще не свойственно западным русским или новгородцам — Северо-Западу Руси.

    Новгородские мореплаватели, дети своего времени, могли пристать к острову, который на поверку оказался раем или адом. Новгородцы уже окончательно перестают смешивать потусторонний мир и страны хорошо знакомых им «циркумбалтийских» стран. Попадая в Скандинавию, в Германию или в Данию, они и не думают ритуально очищаться или переходить на «неправедные» языки.

    В самом Новгороде находится Немецкий двор — довольно большой квартал, где живут немцы. И нет никаких свидетельств того, что новгородцы ненавидят и презирают их хотя бы в пятую долю так, как это делали москвичи в отношении немцев Кукуйской слободы (о чем подробно — в свое время). И уж во всяком случае, для новгородцев хорошо знакомые им эсты, немцы, шведы, финны, датчане, латгалы и ливы явно никак не вызывают опасений, что их отечество — мир мертвых.

    Тем более ничего подобного нет и быть не может в Великом княжестве Литовском. Если бы православные жители Великого княжества Литовского ритуально очищались после каждой встречи с католиком — они просто не смогли бы заниматься решительно ничем другим. Не говоря о том, что русская шляхта, православные, постоянно бывают при дворе и Великого князя, и короля Речи Посполитой, а то и ездят с посольствами в иные страны.

    Кроме того, даже если Поссевино, Герберштейн, Буссов, Масса, Седерберг, Корб и называют посещенную ими страну Россией, все они очень точно показывают, где именно начинается эта страна и где они въехали в ее пределы. Конечно же, это Московия. Великое княжество Литовское вовсе не является страной, о жутких нравах которой так смачно повествуют иноземцы.

    Расправа с западным русским православием

    Имеет смысл напомнить, что почти сто пятьдесят лет, с 1458 по 1596 год, существовала Киевская митрополия, подчинявшаяся непосредственно Константинополю. Существовал целый культурно-исторический мир, больше десяти епископств, объединявших православных Западной Руси. Эхо были русские православные люди, но притом не желавшие иметь и не имевшие ничего общего с Московией.

    Позволю себе предположить, что западному русскому православию не было свойственно ни обожествление монарха, ни обожествление своей страны и самих себя, ни слияние Церкви и государства. Да и какого монарха сделали бы подобием Бога западные русские? Великого князя Александра, убежденного католика? Первого короля Речи Посполитой Сигизмунда, требовавшего от православных пойти на унию с католицизмом?

    Перестать различать православную Церковь и возглавляемое католиками государство? Это подобно скверному анекдоту. Обожествить самих себя? Не очень простое мероприятие в тех условиях, в которых жила Западная Русь.

    Несомненно, русское православие Киевской митрополии было и несравненно более современным, лишенным архаических черт православия Северо-Восточной Руси. Вот только отпущено ему было немного, западнорусскому православию.

    После Унии 1596 года православная Церковь в Западной Руси вообще исчезает на время. То есть православные-то остаются, а вот Церковь как общественный институт исчезает. Восстанавливается православная Церковь только в 1620-е годы, и уже с однозначной ориентацией на Москву.

    Вот времена, которым близок мир гоголевского «Тараса Бульбы». Ну-с, а с середины XVII века, когда два братских народа воссоединились навеки, православные Украины оказались, даже и не входя в Московскую патриархию, под ее мощнейшим давлением. В 1839 году даже униатов, сохранявших православную обрядность, оторвали от католической Церкви и, так сказать, влили в ряды прихожан епископатов Московской патриархии.

    Не могу с уверенностью сказать, чем объясняются черты народного мировоззрения, подсмотренные Гоголем: то ли были они искони веку на Украине, то ли уже исчезли и были потом снова насаждены в десятилетия и века господства Московской патриархии и насильственного внедрения в души московской версии православия.

    Итоги

    Одна из составляющих Большого Московского мифа: русскому православию в целом или даже всему православию вообще приписывается специфика одной из версий православия — московского. Но это ложь, имеющая смысл только в том случае, если мы продолжаем сводить общее к частности: историю всего православного христианства к истории того, что происходило в Московии.

    Давайте четко назовем те пункты, по которым московское православие однозначно отличается от любых других его версий:

    1. Обожествление своего царя.

    2. Обожествление своей территории.

    3. Слияние Церкви с государством.

    4. Принятие обычаев одного народа (московитов) как священных обычаев и как эталона обычаев, обязательных для христианина.

    Заявляю с полной уверенностью: этих черт нет не только у католиков, но и в европейском православии. В Греческой, Сербской, Болгарской, Грузинской, Кипрской, Албанской автокефальных церквах нет ничего подобного. К сожалению, я не могу добавить этого и о православной Церкви Западной Руси. На рубеже XVI и XVII веков Киевская митрополия прекратила свое существование, не успев дорасти до того, чтобы стать Западнорусской патриархией.

    Но в те сто пятьдесят лет, в которые существовала Киевская митрополия, к ней относится все, сказанное о других православных церквах. На Западной Руси православие не было московским.

    Глава 6. МОСКОВИЯ ХОЧЕТ БЫТЬ РОССИЕЙ, ИЛИ УДАВЛЕНИЕ ЕВРОПЫ В САМИХ СЕБЕ

    Едет царь на коне, в зипуне из парчи,

    А кругом с топорами идут палачи -

    Его милость сбираются тешить,

    Там кого-то рубить или вешать.

    И во гневе за меч ухватился Поток:

    «Что за хан на Руси своеволит?!»

    Но вдруг слышит слова:

    «То земной едет бог,

    То отец наш казнить нас изволит!»

    (Граф А. К. Толстой)
    Начало

    В 1547 году семнадцатилетний Великий князь Иван Васильевич официально принимает титул царя. Происхождение титула мне установить не удалось. Одна версия — это восточный вариант латинского caesar — то есть цезарь. На западе империи слово произносилось как кесарь, и от него — король. На востоке то же слово произносилось как «цезарь», и отсюда — царь. В XIX веке отсюда же пошел и германский «кайзер».

    Другую версию дает Н.М. Карамзин: «Сие имя… древнее восточное, которое сделалось у нас по славянскому переводу Библии и давалось императорам византийским, а в новейшее время ханам монгольским, имея на языке персидском значение трона или верховной власти; оно заметно также в окончании собственных имен монархов ассирийских и вавилонских: Фалассар, Набонассар и проч.».

    Говоря откровенно, версия Карамзина (ни у кого больше я ее не нашел) мне представляется на удивление неубедительной сразу по многим причинам. В книгах на славянском языке безразлично назывались «царями» государи вавилонские, персидские, ассирийские, египетские, а также римские и византийские императоры. Путаница царила невероятнейшая.

    На Руси начиная с Ярослава Мудрого Великие киевские князья носили титул Цесарей. Тогда Цесарей-императоров в мире было три: Византии, Священной Римской империи германской нации, и цесарь Руси. Так что по своему реальному содержанию титул московского царя явно выше королевского.

    Иван III титуловал себя Великим князем, «Государь Московский и Всея Руси», а неофициально — и царем.

    Василий III в договоре со Священной Римской империей в 1514 году именовался «цесарем», правда, договор не подписывали, пока претензии Василий не снял и не остался «просто» Великим князем.

    Иван IV завершает процесс превращения московских князей в царей, претендующих на все русские земли. Как мы увидим позже, реально Москва претендовала вовсе не только на русские земли, но уже и это первоначальное название было весьма агрессивным.

    Впрочем, и за ним этот титул европейские страны признали очень даже не сразу, а Великое княжество Литовское и Русское и Польша не признали этот титул вообще. Так и остался он для них «просто» Великим князем Московским.

    Это при том, что формально Иван IV имел право и на литовскую корону — когда сын Дмитрия Донского, Василий I, бежал из татарского плена и попал в Литву, Великий князь Витовт отпустил его, только женив на своей дочери.

    Внук Софьи Витовтовны, Иван III, сам женился на племяннице византийского императора. И Софья Палеолог привезла ему три воза богослужебных книг, двух золотых павлинов, когда-то сидевших у трона Византийского императора, герб — двуглавого орла, и право на титул Императора Восточной Римской империи. Подбивая Василия III, отца Ивана IV, на участие в Крестовом походе, иностранцы готовы были именовать его «Царем»… если согласится на поход. Правда, Василий Иванович отказался.

    Иван IV соответственно имел право и на этот титул, но в цари его упорно не пускали. Если применять слово «самозванец» в буквальном смысле, то московские Великие князья до Федора Ивановича — самозванцы: они сами себя называют царями, а для окружающих этот титул не существует. Так доверчивые идиоты распахивают души и карманы перед «князем», «профессором» или «зимовщиком», а полицейский уже профессионально подбирается.

    Первая из «избранных рад»

    Безумный, безнадежный кошмар правления Ивана Васильевича Грозного, Ивана IV, веками привлекает исследователей и чудовищными эксцессами, и их полнейшей необъяснимостью. Многое в его правлении уже в XVII–XVIII веках начали объяснять личными причинами. И как бы ни относиться к этому человеку, надо признать: судьба самого Ивана тяжела, полна потерь и жестокостей, совершенных по отношению к нему. Далеко не только у сентиментальных дам больно сжимается сердце при мысли о трехлетнем сироте, ставшем вдруг Великим князем.

    Трехлетний малыш, потерявший отца, — это всегда тяжело. Трехлетний малыш, которого делают монархом, потому что его отец был Великим князем — это особенно непросто. Нужно доброе, умное окружение, нужна согласная любовная работа многих людей, чтобы из малыша вырос бы нормальный человек, без психологических травм, без желания их компенсировать, а то и просто отомстить за себя. А маленький Ваня, сын покойного Великого князя Василия III, стал монархом в очень неблагополучной стране.

    Даже значительно позже, когда сложится до конца тягловое государство, против него будут бунтовать. В начале же XVI века еще шла борьба между центральной властью и пережитками иных времен. А если называть вещи своими именами, речь шла не о пережитках, речь шла о выборе пути развития.

    Конец XV–XVI век — это ведь не просто время огрубения нравов Руси. Это время, когда вся страна, включая высшую аристократию, превращалась в холопов и быдло. Торговые казни существовали и для бояр, и для князей, и не было никого, чьи права защищены; никого, кто защищен от произвола, жестокости и насилия.

    «Властью, которую он (московский князь. — А.Б.) имеет над своими подданными, он далеко превосходит всех монархов мира. Всех одинаково гнетет он жестоким рабством… Все они называют себя холопами, то есть рабами государя…» — свидетельствует Герберштейн[52]. При необходимости можно привести множество свидетельств, и все они очень похожи.

    XV–XVI века — как раз то время, когда, по словам Р. Пайпса, «государство заглатывало общество кусок за куском».

    «Русская правда» IX–XII веков знала множество общественных групп, и каждая со своими правами и обязанностями, каждая отлична от других, у каждой свое место в жизни. «Судебник» Ивана III не знает никаких общественных групп, кроме «служилых» и «неслужилых» людей. Если верить «Судебнику», нет на Московской Руси ни вотчинников, ни разных групп крепостных, ни различий между крестьянством и дворянством. Нет вообще, или они вообще не имеют никакого существенного значения. Есть разница только между теми, кто служит государству и не служит.

    В 1491 году били кнутом ухтомского князя, дворянина Хомутова и архимандрита Чудовского. Эти люди были виновны, представив подложную грамоту как бы от имени брата Великого князя. За дело? Наверное. В конце концов, и «крестьянку молодую» в 1856 году на Сенной, часу в шестом, тоже били, наверное, за какое-то преступление.

    Почти все княжества, захваченные Москвой, кроме, может быть, Рязани, испытали сильное влияние Великого княжества Литовского и прекрасно знали, что нравы Московии — не единственный возможный вариант государственного устройства. Память о власти Литвы и о местных вольностях особенно сильна была в Твери — столь тесно связанной с династией Ягеллонов. Князья из бывших самостоятельных княжеств, для которых в Москве придумано было уничижительное словцо «княжата», хотели жить в православной Московии, но так же сильно хотели и отношений вассалитета, отчаянно сопротивлялись превращению их в «холопей государевых» и в уравнивание их со всем остальным «тягловым» населением.

    Даже в самой Москве бояре изо всех сил отстаивали свою независимость от властей. Отстаивали, опять же называя вещи своими именами, не тягловый, а европейский вариант феодализма. С неотъемлемыми правами хотя бы верхушки феодалов, ограниченными правами монарха, с коллективным принятием важнейших решений… Складывалось явление, которое до начала XVIII века будут называть «страшным» словом «боярская оппозиция». И в историографии Российской империи, и в историографии СССР явление это будут отчаянно ругать. Бояре ведь, страшно подумать, никак не хотели быть «холопями государевыми». Все дурака валяли, все требовали каких-то прав, каких-то гарантий.

    Действительно, с крестьянством было сравнительно просто, дворяне служили, вставая на задние лапки за пайку… я хотел сказать, за поместья. Горожанина счастье московских князей, в их стране не водилось. А вот бояре еще огрызались.

    Где-то под боком мозолил глаза еще и пережиток Древней Руси, Новгород, будь он неладен. Он подавал ужаснейший пример неповиновения властям и даже ненужности самой княжеской власти[53].

    К западу от Вязьмы, стоило пересечь литовскую границу, как «холоп государев» становился опять человеком, и более того — шляхтичем, имевшим право посылать посольства к иностранным дворам, обладателем права конфедерации и рокоша. Вонючий купец, которому писаться «с вичем» — то есть по имени-отчеству — излишняя честь, сукиному сыну; Ванька Иванов какой-нибудь становился почтенным негоциантом, членом громады, а то и самого магистрата. И даже уж совсем вонючий, придавленный к земле мужичонка, только перебравшись за границу, становился «вдруг» не тварью дрожащей, но тем, кто хоть какие-то права имеет. Это обстоятельство тоже оказывало свое растлевающее воздействие на все классы и сословия.

    Очень часто раздаются утверждения, что в Московской Руси XVI века были только две силы: общинные, догосударственные структуры и деспотическая власть царя. Как только ослабевала власть царя, центральная власть в целом, общины утрачивали связи между собой, начинали пренебрегать целями и целостностью страны. Государство распадалось, приходилось вновь закручивать гайки…

    Осмелюсь утверждать — была еще и третья сила, и называлась она «европейский путь развития». И в новгородском, и в литовском варианте.

    «Правительницей» при малолетнем Великом князе стала его мать, Елена Васильевна Глинская — жестокая, властная женщина, которой власть нужна была не для сына. За Глинской, по общему мнению, стоял ее любовник, князь Иван Федорович Телепнев-Оболенский. Ну и, конечно же, феодальный клан князей Глинских.

    Говорят, что потерявший отца — полсироты, и только потерявший мать — полный сирота. Трехлетний малыш сразу станет полным сиротой при живой матери. Никогда не любившая, не уважавшая мужа, Елена Глинская занималась чем угодно — любовником, нарядами, книгами, но больше всего, конечно, властью. Но не сыном. У маленького Цэана будут забывать сменить рубашку, дать ему поесть или попить. Тем более никому не будет интересно, хорошо ли он спал, не грустно ли ему, не скучно ли, не страшно ли, не одиноко.

    Боярскую же оппозицию возглавляли братья умершего Василия III — удельные князья Юрий Дмитровский и Андрей Старицкий. Первый был посажен в тюрьму почти сразу, второй — в 1537 году. Оба были уморены голодом. Русь перенимала у Византии многое, нет слов, но кто сказал, что только хорошее?

    На глазах трехлетнего малыша в смертной борьбе сцепились самые близкие, кровно родные ему люди. Когда в спальню ворвутся рычащие, злорадно похохатывающие люди с оружием — напрасно малыш будет просить, умолять не обижать, не убивать, оставить с ним любимого дядьку. Тогда кровь залила рубашку, лицо малыша, ребенка грубо оторвали от умирающего, бьющегося дядьки. А когда годы спустя мольбы и вой бояр и их детей вознесутся к нему — чей голос он услышит за мольбами?

    В 1538 году умерла (скорее всего, отравлена) его мать, Елена Глинская. Об этом шептались в Кремле, и трудно сказать, что слышал мальчик, что он понял из шепотов. Власть же Вельских, Шуйских, Глинских при дворе отзывалась диким произволом не только по отношению к «податным» слоям или к дворянству. Уже став смертельно опасным чудовищем, Иван IV будет вспоминать, как разваливался на постели покойного отца Шуйский, забрасывал на нее ноги в сапогах. Стаканами собственной крови заплатит боярство за каждую трещинку, за каждую пылинку на этих сапогах Шуйского. Но ведь и будет за что платить.

    Тогда же, в 1538, 1540 годах, Великий князь, мальчик в возрасте ученика начальной школы, мог попросту мешать боярам, решавшим или государственные, или какие-то свои вопросы. Этого ребенка могли отшвырнуть, унизить, прогнать, публично выразить свое пренебрежение.

    Большинство людей, к сожалению, больше всего интересуют в правлении Ивана всевозможные подробности жестокостей, преступлений и казней: кого «резали по суставам», кого жарили в сковородке, чью тринадцатилетнюю дочь Иван собственноручно забил посохом, а чью сперва отдал на потеху опричникам. Чьих детей скормил медведю, а кого сажал на кол под смех дикой черкешенки Марьи Темрюковны.

    Сладострастное смакование гнусных и жалких деталей, увы, отвечает пристрастиям великого множества людей и в наши, и в те времена. Но если задаться всерьез ответом на вопрос «почему» — неплохо бы представить себе не раскрасневшуюся оскаленную морду царя-садиста, глядящего на художества палачей с горящими от восторга глазами, со слюной, текущей сквозь желтые пеньки зубов. А бредущего кремлевскими переходами малыша лет 4, 7, 10, глотающего слезы обиды, пока его никто не видит. Абсолютно одинокого в мире маленького сироту, которому никакие великокняжеские знаки власти и золототканые одежды не в силах заменить папы и мамы.

    Давно известно, что самые страшные преступники вырастают не вследствие недостатка, а из-за избытка строгости. С большинством убийц, палачей, разбойников очень плохо обращались в детстве. Иван IV — типичный пример того, во что может вырасти никому не нужный ребенок, которого жестоко обижают.

    Для того чтобы отвлечь Великого князя от государственных дел, бояре развивали в нем не лучшие черты. Историки Российской империи по крайней мере осторожно касаются «жестоких наклонностей» и «неподобающих игр» маленького Ивана. Советские историки как воды рот набрали, ни слова не рассказывая о том, как будущий самодержец в 5–6 лет развлекался, сжигая живьем, вскрывая кошек, собак, голубей, ломая или отрывая им лапы. В это время была еще жива его мать; казалось бы, вот как раз случай проявить самую что ни на есть родительскую строгость: чтобы маленький поганец не мог бы сидеть и*попросту не смел бы никогда повторять подобные гадости.

    Но, по-видимому, у Елены Васильевны и впрямь были другие, более важные для нее занятия. Бояре же, называя вещи своими именами, просто развращают будущего царя — лишь бы он им не мешал, не интересовался управлением страной.

    Не в первый раз и не в последний сотворенное зло падет на самих развратителей; примеры этого можно увидеть хотя бы в этой книге. Человек верующий не может не увидеть здесь Перста Божьего; атеисты пускай видят Эволюцию, Кислород или проявление законов наследственной косматости козлов.

    В 1543 году Иван, по совету своих дядей, князей Глинских, произвел своего рода «дворцовый переворот» — только не снизу, а сверху. Отстранив от власти бояр, Иван поставил на ключевые посты «своих» людей — то есть придворных-дворян.

    16 января 1547 года Иван венчался на царство, а в июне того же 1547 года отстранил от власти и последнюю боярскую группировку, еще стоявшую у трона: родственников матери, князей Глинских. В Москве началось народное восстание, один из Глинских был убит; родственников же Иван не любил и в лучшем (для них) случае оставался к ним совершенно безразличен. Или (тоже в лучшем случае) пользовался случаем и отбрасывал в сторону, как ветошь.

    Тогда же в Польшу посланы доверенные люди; среди всего прочего они должны намекнуть, что царь входит в надлежащий возраст, хотел бы жениться… Намеков поляки не поняли. Лояльные к Ивану историки Российской империи объясняют это тем, что, мол, прошли времена Ярослава Мудрого, не было у Руси прежней силы и богатства. Я же скажу просто и грубо: Московия — не Русь, и нечего примазываться к чужой славе. Нет у Московии ни той силы, ни богатства, ни репутации Киевской Руси.

    И пришлось Ивану венчаться с Анастасией Захарьиной. Читатель пусть судит сам, что является большим издевательством над здравым смыслом, естественным порядком вещей и даже самой физиологией: семнадцатилетний Великий князь или семнадцатилетний муж. Но как неженатый поп не мог получить прихода, так и неженатый царь не мог править. Ивану было необходимо жениться, Анастасия же, по общему мнению, оказалась девицей ласковой, доброй и неглупой и оказывала на царя только хорошее воздействие.

    К 1548 году сложилось то, что стали называть «Избранная рада», то есть «избранный совет». Вошли в него родственники жены, постельничий царя, Алексей Федорович Адашев, родом из костромских дворян, духовник Ивана IV Сильвестр, митрополит Макарий, еще несколько людей, включая и князя A.M. Курбского.

    И позже будут возникать такие же кружки доверенных лиц при царях, особенно при молодых царях. Не может же царь сам за всем следить, быть в курсе всех совершенно дел и при этом еще реформировать все государство?! Нужны помощники, а в государственном аппарате, тем более в рядах аристократии — слишком много противников как раз реформ. Слишком мало лично преданных людей. И царь создает группу единомышленников. Потом дороги разойдутся, это ясно, но тогда-то, в этот-то момент они, конечно же, единомышленники! На тех, кого он сам лично поднял из небытия, царь может опереться без страха как на верные, надежные орудия (так и подмывает сказать — «винтики»).

    В кругу этих людей можно обсуждать все, что угодно, связи их неформальны, и никакими слишком уж сильными узами ни с кем они не связаны. Это как кружок интеллектуалов, решающий проблему средствами «мозгового штурма». Собрались, выехали на базу отдыха или в уединенный отель, поработали неделю… проект решения готов!

    В условиях, когда аппарат ненадежен, аристократия оппозиционна и тот и другая мало культурны и не интеллектуальны, ценность такого кружка может быть очень высока. Такой кружок действительно может дать царю очень большой интеллектуальный капитал, который он потом выдаст за свой собственный. А потомки, в том числе историки, будут удивляться ясности мысли царя, глубине и силе высказанных им мыслей. Но вот судьба участников кружка предрешена, и надо быть самому наивным, как московит, чтобы этого не понимать.

    Сами «избранные» могут, конечно, быть уверены в своем светлом будущем и в уже совершенной карьере… Но, во-первых, они уже сделали свое дело. То, что нужно было царю, — есть. Во-вторых, царь повзрослел, вызывает подобающую его рангу почтительность, и пусть аристократия или высший слой бюрократии что-то там попробуют вякнуть… Цена первых «друзей» все понижается. В-третьих, они же, «избранные» некогда, теперь обладатели сведений о том, кто на самом деле придумал то или иное, кто автор новшества или удачной формулировки. А зачем царю эти свидетели?

    В «излюбленную раду» попадают строго по монаршей воле; нет никаких формальных критериев принадлежности к ней, нет никакой защищенности ее членов от произвола — ведь даже формальных чинов за членство в «раде» не дается. Велел царь — есть рада. Фукнул царь — и нет рады. Удобно!

    Свою «раду» имели в молодости и Петр I, и Петр III, и Александр I, и Александр II. Все члены всех «рад» кончали одинаково печально. Ни один из них не пережил своего недолговечного, болезненного государя Ивана IV, при том что только Макарий был его значительно старше.

    Но только Макарий, защищенный к тому же положением митрополита, главы всей Русской церкви, наверняка умер своей смертью, и в преклонном, по понятиям того времени, возрасте: в семьдесят один год. По иронии судьбы, он единственный из членов «избранной рады» убежденный сторонник усиления самодержавной власти.

    Архиепископ Новгородский, с 1542 года — митрополит Всея Руси, иосифлянин и враг отхода к государству церковных земель, он даже пишет «Степенную книгу», обосновывая укрепление самодержавия и позицию Церкви, которая должна, по Макарию, поддерживать государство и его главу, следить за всеми формальностями культа, а заодно и стяжать земли.

    Сильвестр, священник из новгородцев, с 1540-х годов служил в Благовещенском соборе Московского Кремля. Как попал он в Москву из Новгорода и не стоит ли за этим очередная мрачная тайна, мне не удалось установить. Выдвинулся он во время московского восстания в 1447 году, произнеся обличительную речь против царя. Речь царю очень понравилась.

    В дальнейшем Сильвестр сблизился с двоюродным братом царя Владимиром Андреевичем Старицким, а через него и с оппозиционными боярскими группировками.

    В 1560-е годы Сильвестр обвинен в смерти жены Ивана, Анастасии, удален от двора, постригся в монахи, жил в северных монастырях. Умер в 1566 году, скорее всего своей смертью, но, возможно, что и был отравлен. А что Сильвестр оказался отстранен от управления государством, это уже не мнение, а факт.

    Самым известным из деяний Сильвестра стала списка и доработка «Домостроя». В те времена «верхи» на Московской Руси были куда большими христианами, чем полуязыческие «низы», и к ним-то, к боярству и верхушке дворянства, обращался Сильвестр.

    Михаил Федорович Адашев много лет ведал личным архивом царя, хранил печать «для скорых и тайных дел». Руководил составлением материалов для официальной разрядной книги и «государева родословца», материалы официальной летописи «Летописец начала царства». Вел дипломатическую подготовку к присоединению Казанского и Астраханского ханств, возглавлял инженерные работы при осаде Казани.

    Вел дипломатическую переписку для подготовки Ливонской войны вместе с дьяком И.М. Висковатым и ведал внешними сношениями Московии в первые годы войны.

    В 1560-м Адашев обвинен в отравлении Анастасии, послан воеводой в Ливонию, где проявил себя «плохо» — как противник дальнейшего ведения войны. В 1560 году заключен под стражу в Юрьеве, где вскоре и умер накануне расправы.

    Имеет смысл проследить судьбу еще одного «выдвиженца» того времени, Ивана Михайловича Висковатого. Глава Посольского приказа с 1549 года, думный дьяк с 1553-го, с 1561 года — «печатник», то есть хранитель государственной печати, он рьяный сторонник ведения Ливонской войны и готовит ее вместе с Адашевым. Но стоит Висковатому увидеть реальную войну и оценить ее последствия, как он тут же становится ее последовательным врагом.

    За участие в боярском заговоре, сношениях с Польшей, Турцией и Крымом Иван Михайлович Висковатый казнен в июле 1570-го. Если не ошибаюсь, разрезан по суставам… или поджарен на сковородке? Не помню. Во всяком случае, не посажен на кол и не сожжен — это точно. Нужно ли объяснять, что с Польшей и Крымом он никогда не «сносился» и что все обвинения — совершеннейшая мура?

    Впрочем, какая разница, как кончил и кто из помощников царя?! Главное ведь — это интересы государства. А тогда, в конце 1540-х, сопляк с патологическими наклонностями, ставший Великим князем и царем, получает целую пачку превосходнейших идей.

    Например, «Судебник», изданный в 1550 году, вошедший в историю как «Судебник Ивана IV» — что, лично царь его писал, в его 20 лет? Пока же идеи получены, люди больше не нужны, аппарат со скрипом, но берется за исполнение того, что велено, пошли реформы 1550-х годов.

    Иван IV издал в 1550 году «Судебник», ввел выборные земские власти вместо наместников, создал систему приказов, ввел перепись земли и населения с раздачей этой земли и людей дворянам. При большой помощи Макария создал в 1551 году даже новое законодательство — Стоглав. Текст нового уложения состоял из ста глав, откуда и название.

    В 1550 году из «нетяглых» людей Иван создал 6 пехотных полков, главным вооружением которых стала пищаль — заряжавшееся с дула ружье. Стрелецкие полки все время росли в числе, и к концу правления Ивана стрельцов было уже не 3 тысячи, а 12 тысяч.

    Уложение о службе 1555 года подробнейшим образом определяло ратные и прочие обязанности служилых людей в зависимости от того, каких размеров у них было поместье.

    Появляются роды войск: конница, пехота, наряд (артиллерия) — всего было 200 орудий, что совсем не мало по тем временам.

    В 1571 году воевода князь М.И. Воротынский разработал устав сторожевой службы, и Иван утвердил этот устав.

    В этот период все удается Ивану, в том числе и внешняя политика. Казанские походы 1547–1552 годов завершаются 2 октября 1552-го — решающим штурмом и взятием Казани. При штурме впервые в истории были применены минные работы: когда под стены подводятся подкопы, а в них закладывается пороховой заряд. Вели работы голландские инженеры, с которыми богобоязненные московиты за одним столом не ели, чтобы не опоганиться. Первыми в проломах стены стали биться союзные татары — тоже «поганые».

    Впрочем, помогли и христиане, армянские пушкари. Мусульманских пушкарей у Казанского хана не было, а армянские не хотели стрелять в русских как в христиан. Чтобы все-таки стреляли, хан велел поставить над каждым пушкарем по человеку с обнаженной саблей. Пушкари давали залпы — но так, что все ядра зарылись в землю или ушли в небо и в сторону от войск. Иван IV достойно отблагодарил армян, посадив их всех на кол.

    Столь же блистательно русское войско, сплавившись по Волге, захватило Астрахань в 1556-м, разграбило ее, устроило великолепнейшую резню, а потом такую же попойку.

    Мало того что этими славными победами добиты последние остатки Золотой Орды и под вековым спором подведена последняя черта. Открыт путь для переселенцев в Башкирию, в Предуралье, на Урал и в Сибирь. Открыт путь к минеральным и пушным богатствам Урала и Сибири.

    Вот на западе завоевания спорились несравненно меньше.

    Ливонская война — мать опричнины

    Ливония в ту пору была конфедерацией из 5 государств: Ливонского ордена, Рижского архиепископства, Курляндского епископства, Дерптского епископства, Эзель-Викского епископства. Формально вся конфедерация находилась под властью Папы и германского императора. Фактически была предоставлена самой себе и переживала не лучшие времена.

    Ливонский орден распадался, и фактически никто уже не подчиняется гроссмейстеру ордена, бедному Фюрстенбергу.

    В приморских богатых городах завелся протестантизм, и города не желали подчиняться католикам-гроссмейстерам, а еще меньше желали платить денежки кому бы то ни было. Денежки же в них были, и немалые.

    Разгромив Новгород и Псков, уничтожив Немецкий двор в Новгороде, царь Иван невероятно обогатил эти города — ведь теперь вся торговля с Московией шла через них. Города принимали самые лихорадочные меры, чтобы золотая жила не иссякла и потоки денег не прошли мимо карманов горожан. В Риге и Нарве иностранцам запрещалось заключать с русскими сделки, открывать русским кредит и даже учить русский язык. Зачем — понятно: чтобы самим иметь монополию.

    Одновременно протестанты-фанатики закрывали русские церкви, дошло дело до русского погрома.

    Ливонские же рыцари совершенно выродились, их состояние было несравненно хуже, чем во времена Грюнвальда. Легко счесть, что это поляки или западные русские злорадно описывают педерастию, пьянство, патологические пороки своих злейших врагов. Но в том-то и дело, что вовсе не славяне описывали упадок Ордена. И в немецкой литературе, и в немецкой народной поэзии XVI века московское нашествие изображалось как наказание, посланное Богом за грехи. Грехи были.

    Себастьян Мюнстер в своей «Космографии» 1550 года очень мрачно описал состояние дел в Ливонии. Разнузданные пиры, окруженные нищими и калеками замки, полные роскошных вещей и хорошей еды.

    Тильман Анверский описал нравы высшего орденского духовенства, окруженного наложницами и незаконными детьми.

    Раздираемая протестантизмом Риги, Ревеля, Мамеля… всех крупных торговых городов, Ливония судорожно ищет, куда бы ей прислониться. А союзников — нет, и неудивительно. И Польша и Великое княжество Литовское, и Новгород, и Московия только ждут, когда можно будет поживиться за счет издыхающей Ливонии.

    Сначала чаша весов склоняется к Польше… Потом пересиливает страх перед Польшей, потому что она пытается заключить договор с Литвой, а значит, растет и усиливается, грозит проглотить бедную Ливонию.

    С Московией заключается Договор 1551 года, которым Ливония фактически ставит себя в положение вассала.

    Но в 1557 году Сигизмунд-Август II, король Польши и Великий князь Литовский, вмешался в борьбу между Ливонским орденом и архиепископом Рижским, заставил заключить в Посволе военный союз между Литвой и Ливонией.

    Разумеется, этот договор категорически противоречил договору с Московией 1551 года.

    И тогда по приказу Ивана IV Адашев попросту отыскал предлог. На основании договора 1551 года Московия потребовала от Дерптского епископства уплаты дани… Когда-то ливонские землевладельцы спорных областей между Ливонией и Псковом должны были внести 10 фунтов меда с каждого владельца. Потом, с исчезновением лесов, должны были платить деньгами.

    Долг был давно забыт. Долг был не Москве, а Пскову. Но какое это имело значение?! Царь Иван хотел воевать, и плевать он хотел на законность. Годилось все, годились любые предлоги, лишь бы воевать. Московия вспомнила об этой дани, начислила большую пеню за все годы… Епископ Дерпта затягивал переговоры, как только мог, надеясь на помощь от германских князей.

    — Если вы не хотите дать денег царю, царь сам придет за ними, — по легенде, так сказал посол Ивана IV, боярин Терпигорев.

    В конце 1558 года войска Московии вошли в Ливонию. Во главе армии стоял казанский хан Шах-Али, и в основном армия состояла из казанских татар и черемис. Воеводами были еще Михаил Васильевич Глинский и Даниил Романович, брат царицы Анастасии, но не они правили бал.

    Армия вторглась на 200 верст в глубь страны, практически не встречая сопротивления и собрав огромные материальные ценности. 11 мая штурмом взята Нарва, 19 июля — Тарту.

    Движение армии сопровождались просто фантастическими зверствами, включая младенцев, вырванных из чрева матерей, изнасилованных до смерти, сожженных живьем в монастырях и храмах, посаженных на кол и четвертованных (список можно продолжить, читая древние хроники или сочинения Гоголя).

    Современные защитники московитов и, главное, защитники имперской политики их царей, блудливо отводят взоры и туманно рассуждают, что «время было такое» и что «немцы делали так же». Специально для тех, на кого могут подействовать эти сказки, я заявляю со всей определенностью: нет ни одного свидетельства зверств немецкой армии в захваченных ими русских городах и селах. Нет. Ни одного.

    Единственный раз за всю Ливонскую войну польско-литовская армия устроит резню в захваченных Великих Луках, уже в самом-самом конце; резня состояла в том, что были убиты все захваченные с оружием в руках мужчины и шедшие крестным ходом монахи. Еще раз повторяю, специально для одаренных людей, а особенно для московитов: ЕДИНСТВЕННЫЙ СЛУЧАЙ, когда польско-литовское войско вышло за рамки правил рыцарской войны, состоит в том, что ворвавшиеся в город солдаты не брали в плен, а убивали вооруженных мужчин. И не остановились перед крестным ходом.

    Не в силах осудить; ведь сколько раз видели они, отбивая свои земли от москальского нашествия, как среди пылающего сада «чернело висевшее на стене здания или на суку тело бедного жида или монаха, погибавшее вместе со строением в огне»; сколько видели они сожженных костелов, из смрадных руин которых выгребали обугленные останки «чернобровых панянок, белогрудых, светлолицых девиц» или мам, прижимающих к груди обугленный сверток с младенцем.

    Но и в Великих Луках польско-литовская армия не тронула мирного населения. Я не знаю почему, это выше моего понимания. Может быть, все же считали, что идут по родной земле? По земле родственного им народа? Обезумелого, дурного, страшного, но родного, своего, еще способного превратиться в людей?

    Во всяком случае, армия Польши и Великого княжества, новорожденной Речи Посполитой, шла по Московии совсем не так, как москальская по Ливонии. Констатирую факт: вообще-то армия Речи Посполитой возьмет за обычай, взяв московитский город штурмом, КОРМИТЬ жителей Смоленска, Пскова и Полоцка. Почти везде, взяв город, воины Польши и Великого княжества Литовского кормили тех, кого обездолили московские князья. Псков тоже, кстати, вырезали москали.

    Поэтому давайте сразу, чтобы не возвращаться к теме, условимся: истребление мирного населения, причем зверское истребление, ведется одной воюющей стороной — московитами. Ведь татары — тоже московиты, хотя и не славяне. Они — подданные Ивана IV и выполняют его задание, вступая в войну. Зверства, нечеловеческое отношение и к военнопленным, и просто к мирному населению — это нормальное, обычное средство ведения войны московитами. У нас нет многих данных о поведении русских войск в Казанском и Астраханском ханстве, кроме разве что массового убийства армянских пушкарей, но их поведение в Ливонии хорошо документировано: и немецкими, и польскими, и литовскими хрониками.

    Допускаю, что кому-то из читателей, воспитанных на различных вариантах Большого Московского мифа и на сказках про вековечную «освободительную миссию» русской армии, будет это неприятно читать. Но давайте сделаем так: я выслушаю любое содержательное возражение. Но именно содержательное! Эмоции меня интересуют весьма слабо. Возразите мне, но приводя конкретные факты, ссылаясь на хроники и исторические сочинения. А если нет, уж примите факты такими, каковы они есть.

    …Ливонские немцы деморализованы, не готовы к войне, боятся и не хотят воевать. Фюрстенберг собрал всего 8000 человек и поручил командование своему помощнику Кеттлеру (вспомним фамилию одного из героев Сенкевича).

    Но войска отступают, крепости сдаются очень легко. «Везде царило малодушие и предательство», по словам летописца.

    Орден обращается к Дании и Швеции за помощью. Но Швеция только что вышла из тяжелой войны с Московией 1554–1557 годов; во время этой войны Ливония ее фактически предала — вышла из войны, заключив мир с Московией через голову союзника. Московия даже отказалась вести переговоры «на высшем уровне», вела их через новгородских воевод, нанося Швеции тяжелое оскорбление.

    Дания претендовала в основном на острова и побережья; она логично полагала, что при развале Ордена и так все получит, без военных действий с Московией.

    После Шах-Али в Ливонию вторгается армия Петра Ивановича Шуйского. Этот меньше режет, порой прекращает уж совсем страшные зверства, но проводит политику планомерного, регулярного ограбления. В Дерпте у одного только купца Тизенгаузена «обнаружили» 80 000 марок золотой монетой. Общие же суммы «обнаруженного» в Ливонии считать надо на миллионы. Шуйский по-своему прав: население уже и так напугано, а грабить надо планомерно, аккуратно, а не как эти дикие, не знающие цивилизации татары. Шах-Али и он — это как два сменяющих друг друга следователя, злой и добрый.

    В мае 1559 года, под угрозой от крымских татар, Иван пошел на перемирие, но уже 2 августа 1559 года князь Андрей Курбский разбил одним ударом всю ливонскую знать под Феллином и захватил всю верхушку Ордена в городе, вместе с Фюрстенбергом. Всех их отправили в Москву.

    По одним данным, пленных водили по Москве, избивая железными палками, подвергли страшным пыткам, убили и бросили на съедение зверям и птицам.

    По другим данным, Фюрстенберг был пощажен, и ему дали землю в Ярославской области. В 1575 году он в письме к брату сообщал, что у него нет оснований жаловаться на свою судьбу. Если даже правдива именно эта вторая версия, Фюрстенберг никогда не вернулся домой, а все его спутники погибли страшной смертью.

    При первом же ударе Ливония, этот пережиток Средневековья, разлетелась вдребезги, и, казалось бы, самое время ее попросту оккупировать. Но, во-первых, Ливония вовсе не хочет под руку московского царя. Как ни трудно рыцарям униженно просить о помощи поляков, а приходится. Богатые же приморские города, принявшие протестантизм, не хотят ни московитов, ни поляков, а хотят под власть шведского короля.

    Во-вторых, сами великие державы Европы приходят в движение, стремясь поделить лакомые куски.

    В 1558 году король Дании Христиан отправил посольство в Москву и потребовал «возвращения» Эстонии (у Ордена, замечу, Дания не требовала «исторической справедливости»). «Мы имеем больше прав на Эстонию. Ярослав Мудрый завоевал ее пятьсот лет назад и всю покрыл православными монастырями», — ответил Иван IV. После чего продолжал покрывать Эстонию развалинами, не позволяя всех других делать так же.

    Сигизмунд-Август действует, не посылая посольства. В 1560 году виленский воевода Николай Радзивилл Черный во главе своей армии появился у Риги и объявил о принадлежности всей территории Ливонии Великому княжеству Литовскому. За спиной Литвы стоит Польша, готовая помогать всей силой своего шляхетства.

    Последний гроссмейстер и военачальник Ордена Кеттлер прослыл у немцев предателем, но, простите, что было ему делать?! Из двух зол он выбирал самое меньшее, какое было в его силах.

    21 ноября 1561 года он как глава Ливонского ордена признал соединение Ливонии и Литвы. Став Герцогом Курляндским, Кеттлер 5 марта 1562 года отдал Радзивиллу свою крепость, крест гроссмейстера, ключи от Рижского замка и мантию.

    Тогда же происходит на первый взгляд малозначительный эпизод… В 1561 году в Ревель поляки ввели свой гарнизон. А шведы вооружили местных немцев и вместе с немецким городским ополчением разбили и выгнали польский гарнизон прочь. Тем самым 4 июня 1561 года были заложены основы польско-шведских войн, продолжавшихся всю первую половину XVII столетия.

    Стало очевидно, что и Литве не позволят «так просто» прикарманить всю Ливонию. «Теперешняя Ливония как девица, вокруг которой все танцуют», — сказал кто-то из современников. Все верно, только вот слово «девица» предполагает и честь, и сохранение какого-то личного достоинства, в том числе право соглашаться и отказывать. Правильнее — публичная девка.

    Впрочем, с 1561 года Ливонии больше нет. И война, и сама история закончились для этого государства. Иван IV бросает свои войска уже против Великого княжества Литовского.

    В 1563 году удается взять Полоцк, но уже 26 января следует поражение на р. Улле, 2 июля 1564 года — поражение под Оршей.

    26 апреля 1564-го бежит в Литву воевода из Дерпта князь Андрей Михайлович Курбский. Тот самый, что пленил всю верхушку Ордена и фактически закончил войну.

    Андрей Михайлович Курбский (1528–1583) происходил из смоленско-ярославской линии Рюриковичей, он был когда-то «другом» царя и влиятельным членом Избранной рады.

    Когда боярин или князь «отъезжал» из Литвы в Московию — это целое государство уходило из состава Литвы в состав Московии. Потому что разрывались отношения вассалитета. Теперь у вассала появлялся другой сюзерен — и вся страна входила в состав другого государства.

    Если бежит подданный — естественно, он уносит с собой только то, что может унести на себе. Князь Курбской не только не принес ничего с собой, но Польский король и Великий князь Литвы дал ему новые владения в компенсацию оставленного в Московии: Кревскую старостию, десять сел с 4000 десятин земли, город Ковель с замком и 28 сел на Волыни.

    Ничем особенным князь Андрей себя не прославил, воевал на стороне Литвы и Речи Посполитой, в том числе и с Московией, но подвигов, подобных моментальному окончанию войны, больше никогда не повторял.

    Бегство Курбского — только первое из событий такого рода. До сих пор ручеек людей тек как раз в другую сторону — православные бежали в Московию. Теперь уже вместе с Курбским бегут, по одним данным, несколько сотен, по другим — несколько тысяч бояр и дворян со своими ратными людьми.

    Этот поток только нарастает! В основном бежали люди как раз того слоя, на который опирался Иван IV (и его отец и дед), — служилая мелкота. Знатный человек был исключением в потоке беженцев — знать надеялась «пересидеть», выжить, договориться, использовать свою родовитость. У дворянства таких шансов не было. Бежали горожане, зажиточное крестьянство. Бежали целыми семьями, целыми ватагами. Земля лежала разоренная, на сотни верст пустая. Между освоенными землями оставались огромные участки непроходимых лесов. Если попытки остановить беглецов и делались, особого смысла они изначально не имели.

    Похоже, русские люди в XVI веке не так уж рвались воевать за своего богобоязненного, кроткого царя и за свою чудную, единственно правоверную Московию — кальку с Царствия Небесного.

    В конце 1560-х годов наш главный «герой», Иван IV всерьез рискует остаться в положении Карабаса Барабаса, от которого убежали все куклы.

    Да еще приходит в действие другая сила. В 1569 году турки идут под Астрахань. В 1571 году крымский хан Девлет-Гирей нападает на Русь, захватывает Москву. Татары — это далеко не литвины и не поляки! Число убитых называют разное — от 50 тысяч до 500. Колоссальное различие в оценках доказывает одно — никто, как всегда, не считал.

    Москва выгорела полностью, и только одно обстоятельство позволяло ее быстро восстановить — обилие пока не вырубленных лесов в верховьях Москвы-реки. Материальный и моральный ущерб просто не поддается описанию.

    При подходе татар Иван IV бежал в Серпухов, потом в Александровскую слободу и, наконец, в Ростов.

    Любители его методов управления могут изыскивать любые оправдания, какие им нравятся больше. Я же просто констатирую — Иван «Грозный» вел себя как патологический трус, задал стрекача при первом появлении опасности. Князь Иван Дмитриевич Вельский, оставленный защищать город, погиб.

    А любимец Ивана, Григорий Лукьянович Скуратов по кличке «Малюта», начал «следствие», выясняя, — как пропустили орду Девлет-Гирея к Москве и кто самый большой предатель.

    Хан писал Ивану: «Я разграбил твою землю и сжег столицу за Казань и Астрахань! Ты не пришел защищать ее, а еще хвалишься, что ты московский государь! Была бы в тебе храбрость и стыд, ты бы не прятался. Я не хочу твоих богатств, я хочу вернуть Казань и Астрахань. Я знаю дороги твоего государства…»

    Брезгливая интонация воина, пишущего к подонку и палачу, слышится через века.

    Иван IV вступил в переговоры и слал письма, полные смирения, предлагал ежегодную дань. Предлагал посадить в Астрахани одного из сыновей Менглы-Гирея, но как вассала Москвы, под контролем боярина от Ивана… Словом, вел себя психологически правильно, играл хорошо.

    В 1572 году Девлет-Гирей понял, что Иван тянет время, и опять двинулся через Оку, но уже в 50 верстах от Москвы, на берегу речки Лопасни, столкнулся с войском Михаила Ивановича Воротынского. Хан отступил, а Иван отказался ото всех уступок и уже не унижался перед ним, а слал издевательские письма.

    Михаил Иванович Воротынский тут же попал под «следствие»; из него выжималось «признание» в очередной «измене», и в 1573-м он умер под пытками. Иван лично требовал сознаться в измене, топал ногами, рвал бороду Воротынскому, лично подсыпал угли к бокам умиравшего старика. Ведь Михаил Иванович Воротынский родился в 1510 году и в 1573-м, по понятиям своего времени, был уже глубоким стариком.

    Не могу отделаться от мысли, что было здесь и чтото личное. Очень уж хотелось царю Ивану получить признание в измене! Пусть вымороченное, вырванное с последним хрипом, но признание!

    Мало того, что Воротынский сделал свое дело и был уже не очень нужен, к тому же он оказался свидетелем слабости Ивана, своего рода живым укором. Он-то никуда не бежал, не прятался, не писал смехотворно льстивых писем татарскому хану. Таких свидетелей, таких опасных людей необходимо поскорее убирать.

    Родом из черниговских Рюриковичей, Воротынские «отъехали» из Великого княжества Литовского в конце XV века.

    Ну что ж! Великое дело, святое дело — патриотизм, желание жить в стране истинно православной. Я от души надеюсь, что Воротынские получили желаемое. Что им было хорошо и приятно ходить с косматыми бородищами, спать после обеда, вешать вверх ногами не сотворившие чуда иконы, вызывать духов мертвецов вместе с монахами ближайшего монастыря. И что все это искупало для них положение высопоставленных холуев, иначе ведь овчинка выделки не стоит.

    Я также очень надеюсь, что выехавшие из Литвы предки могли увидеть своего потомка в огненной печи и еще раз порадоваться своему мудрому выбору. Edem das Seine. Но пока главное другое! По общему мнению историков, именно Ливонская война стала той спусковой пружиной, которая вызвала опричнину.

    Историческая логика давильни, или Удавление Европы внутри. Про опричнину

    Царь Иван хотел бы продолжать войну. А всякие, говоря современным языком, оппортунисты не хотели. Или хотели вести военные действия не так энергично. Даже члены Избранной рады — Адашев, Сильвестр, Курбский — не так уж рвались воевать. Может быть, именно потому, что знали, что такое война? Богобоязненный царь-инок Иванушка вел себя совершенно иначе.

    Ни разу в жизни Иван, при всей его любви к пыткам и казням, не участвовал ни в одном сражении. Ливонская война оставалась для него чистой теорией, да еще приносящей весьма изрядные доходы.

    Переход на сторону Литвы князя Курбского и множества последовавших за ним людей тоже наводил на размышления. Ливонский орден — это ладно… Ткнули его, и он рухнул. Но стоило вмешаться в дело Литве, и тысячи русских людей перешли на сторону неприятеля. Как их остановить? Что противопоставить соблазну шляхетской жизни в Литве?

    В начале 1560-х годов царь-батюшка вступил в конфликт с боярами и изволил «опалиться» на многих князей и бояр. Опала означала прекращение отношений царя с подданным и могла повлечь самые разные последствия — от запрещения являться при дворе до суда, тюрьмы и смертной казни. Чаще всего опала была предупреждением, угрозой о возможных репрессиях.

    Тут опасность репрессий нависла над доброй половиной московитского общества.

    Назрел конфликт воли одного, возглавляющего покорную, нерассуждающую систему, подобную пирамиде, и общества, опиравшегося на не всегда четко осмысленный, но надежный коллективный опыт.

    Некоторые историки связывают начало опричнины со смертью двух людей — митрополита Макария, с которым Иван все-таки считался, и его первой жены Анастасии. От чего умерла Анастасия, до сих пор неизвестно — у молодой женщины внезапно хлынула горлом кровь, когда они с Иваном ехали в карете. Иван был до конца дней своих убежден в отравлении. Во всяком случае, Анастасия тоже умела останавливать вспышки ярости Ивана.

    Может быть, исчезновение этих двух людей и впрямь было камнем, увлекшим за собой лавину. Как знать?

    Опричнина началась в декабре 1564 года, когда царь-батюшка изволил уехать из Кремля в Александровскую слободу, а 3 января 1565 года заявил о своем отречении от царства из-за «гнева» на бояр, детей боярских, дворян, приказных людей, духовенство… одним словом, на все остальное население страны.

    Явившаяся к нему депутация вынуждена была принять идею опричнины… да и куда бы они делись?! Отказались бы — и их зарезали, а назавтра пригнали бы новых.

    Идея опричнины проста: вся территория Московии разделялась на земщину, где действовали обычные, прежние органы власти. И на опричнину: на все, что «оприч» — на области, где правит только лично царь.

    При этом к опричнине отошли «почему-то» как раз те области, где находились вотчины бояр и князей (Можайск, Вязьма, Ростов, Козельск, Перемышль, Медынь, Белёв). Боярская знать переселялась оттуда в другие места, в земщину. Мало того что «три переезда равны одному пожару», так еще рвались старые, традиционные связи князей и земель. Земли утрачивали самобытность, историю, специфику. Все, что служило хранилищем исторической памяти, превращались просто в фонд земель, служащих для извлечения доходов и прокормления «служилых» «неслужилыми».

    Князья становились тоже просто так, одним из лиц в толпе слуг государевых, уравнивались в бесправии с самыми захудалыми холопами. Да и зачем им что-то иное, если личность — ничто, а «коллектив» — страна, народ, государство — это все? Пустой соблазн только, не более того.

    Земли в опричнину выделены очень не случайно. Это земли, имеющие с Литвой, с остальной Европой, во-первых, устойчивые экономические и культурные связи. Во-вторых, в которых медленно, но идет процесс складывания элементов общества, во многом подобных европейским.

    Теперь европейские элементы были поставлены под контроль государства и лично царя или подлежали уничтожению.

    Разгрому подвергались и не зависимые от государства собственники — что бояре, что свободные крестьяне-общинники, которых опричники силой делали своими крепостными, «вывозили» в свои поместья.

    Опричный террор был направлен против трех категорий населения:

    1. Против «старого» боярства, которое блюло традиции времен Киева и Новгорода и выступало за автономию земель от верховной власти;

    2. Против тех служилых людей и бояр, которые хотели в Московии западного, «шляхетского» устройства.

    3. Против всех элементов общества, которые существовали независимо от власти — как хотя бы лично свободные крестьяне. А непосредственные слуги государевы, как называет их один почтенный человек, «прогрессивное войско опричников»[54], сложилось из двух групп населения: из дворян и уголовников. Из дворян — понятно почему… но и про уголовных — понятно. Потому что даже из дворян и бюрократов и дворян, верной опоры Ивана, далеко не всякий стал бы по доброй воле надевать рясу с капюшоном, прицеплять к луке седла метлу и отрубленную собачью голову (ну и воняло же от них!) — знак собачьей преданности царю и готовности выметать вон крамолу. В народе опричники быстро получили определенное название «кромешники», то есть как бы существа, вырвавшиеся из кромешной тьмы преисподней. Из чего следует, что даже у московитов случаются минуты нравственного и религиозного просветления.

    Среди кромешников оказались и люди из верхушки дворянства, согласные на все карьеры ради — все тот же Григорий Скуратов-Вельский, «Малюта», князь А.И. Вяземский, боярин А.Д. Басманов. А были и совершенно фантастические, невесть откуда взявшиеся личности, вплоть до типов откровенно уголовных и до приблудившегося немца Генриха Штадена.

    Штаден оставил любопытные записки об опричнине, которые до сих пор бывает страшно читать[55]. После бегства из Московии этот авантюрист пытался привлечь императора Рудольфа к своему плану «обращения Московии в имперскую провинцию». Следы его в конце концов теряются.

    Цель опричнины была проста — выжигать «крамолу». Для того с земщины взят был разовый налог в 100 тысяч рублей. Для того опричников щедро жаловали землей, казной и «людишками». И для того земщина была отдана в полнейшую власть опричнины. Называя вещи своими именами, речь шла об экономическом и физическом уничтожении всех, кто не нравился царю (а ему почти никто не нравился).

    Общее число истребленных в опричнину вряд ли будет названо когда-нибудь — разве что на Страшном суде. Непосредственно истребленных не так много: более 3 тысяч князей и бояр — большинство вместе с семьями. Осталось-то ведь не меньше, и «окончательное решение боярского вопроса» не состоялось.

    Намного больше уничтоженных экономическими средствами. Для поддержания опричнины и ведения Ливонской войны вводились непосильные налоги, выжимавшиеся пытками и казнями. Повинности крестьян возросли, опричники вывозили их из земель «опальных» бояр «насильством и не до сроку». Люди болели, голодали, разбегались. Не менее миллиона людей умерли с голоду и от «мора», столько же бежали на окраины страны или в Литву.

    До сих пор как-то неясно, существовал ли в 1569 году заговор с целью выдать Ивана Грозного польскому королю — грандиозный боярский заговор во главе с двоюродным братом царя, князем В.А. Старицким, или это все же выдумка опричников, доказывавших свою нужность. На этом деле выдвинулся Григорий-Малюта, а это само по себе очень и очень подозрительно.

    Вполне определенно, что не было никакого «заговора князя Воротынского» и что только один человек был виноват, что войска Девлет-Гирея ворвались в Москву, — московский царь и Великий князь, Иван IV. Все остальные — невиновны.

    Так же ясно, что не было никакой «крамолы» и «измены» в Новгороде, а были там разве что богатства, которые хотели присвоить опричники.

    Известно, что не был ни «заговорщиком», ни «колдуном» боярин И.П. Федоров, по «делу» которого казнено более 400 человек, в том числе его крестьян — зналиде, что колдун, а молчали!

    Многие вещи вообще невозможно понять никакими государственными интересами.

    На Земском соборе 1566 года группа дворян подала челобитную с просьбой об отмене опричнины. Все они были казнены страшными казнями.

    Недовольство опричниной выразил митрополит Афанасий. Ему повезло — он покинул престол 19 мая 1566 года. Новый митрополит пытался утихомирить Ивана и был задушен лично «Малютой» Скуратовым.

    Многие вещи вообще выходят за пределы понимания психически нормального человека. И случайность выбора жертвы казней, под конец жизни Ивана IV доходящая до откровенного безразличия — кого пытать и за что. Для Ивана IV, начинавшего с собак и кошек, все в большей степени важен был процесс сам по себе.

    Трудно хоть что-то понять, когда боярина сажают на кол и он умирает больше пятнадцати часов, а на его глазах насилуют его мать, пока она не умирает. Когда человека на глазах жены и пятнадцатилетней дочери обливают кипятком и ледяной водой попеременно, пока кожа не сходит чулком. Когда затем мать на глазах дочери сажают на веревку, натянутую между стен, и несколько раз быстро протаскивают по веревке. Когда Висковатого разрубают, как тушу… Впрочем, продолжать можно долго.

    Психически нормальному человеку трудно понять, как можно пировать под крики людей, пожираемых в яме специально прикормленным человечиной медведем-людоедом. Трудно понять садистскую игру с женами и дочерьми казненных, которых то пугали, то давали тень надежды, постепенно доводя до безумия. Огромный «репертуар» пыток и казней, гурманский перебор вариантов — что попробуем на этот раз?!

    И не только об одном царе речь. Если людей жарили живьем на сковородках, то ведь кто-то же делал эти сковородки, прекрасно зная — зачем он их делает? То же касается и металлических крючьев для подвешивания, и металлических решеток, устанавливаемых над кострами, и специальных копий с крючьями, чтобы вырывать внутренности, и много другого, в том же духе.

    В Московии жили множество людей, десятки тысяч, которые производили все эти снаряды, необходимые для развлечения царя, использовали их и даже похвалялись друг перед другом, что хорошо умеют.

    Число кромешников возросло с 1000 до 5–6 тысяч людей и готово было еще расти, когда царь отменил опричнину. Но ведь эти люди никуда не исчезли! Они продолжали жить и «трудиться» на Московской Руси, занимали в обществе высокое положение и несли свои представления в более широкие слои.

    Существовало, действовало, разрасталось огромное общество, в котором садизм был попросту бытовой нормой.

    Жизнь в таком обществе с самого начала требовала отбора патологических типов. А если даже вполне нормальный человек и попадал в него, он тоже хоть немного, но должен был повернуться рассудком, чтобы оставаться в рядах кромешников.

    Шел широкомасштабный, охватывающий десятки, если не сотни тысяч людей противоестественный отбор.

    А о воздействии на общественные нравы, на представления о приличиях и т. д. я просто вообще умолчу.

    Мне легко могут возразить, что чудовищная жестокость суда и казней характерна не только для Московии и что горожан, «наслаждающихся» зрелищем казни, можно было найти и в Париже, и в Риме. Несомненно! Московиты биологически не отличны от других европеоидов, это они считали, что отличаются. Многое объясняется тем, что царь Иван IV Грозный не был вполне вменяемым человеком. Тяжело искалеченный с детства, к зрелым годам он впал в тяжелую душевную болезнь и был попросту опасен для окружающих. Но тут возникает два очень важных вопроса:

    1. Как же получилось, что больной человек занял такое место в обществе? Как допустили его до власти? Почему не отстранили сразу же, как только стали очевидны его патологические наклонности, как только он стал опасен для окружающих?

    2. Второй вопрос: что во всем этом безумии, в вакханалии террора — просто сумасшествие одного, но занявшего особое место человека или нечто большее?

    Иван IV ввел опричнину в 1565 году, и продержалась она, в общем-то, немного: до 1572-го. По своему существу опричное войско и мало отличается, и ничем не лучше и не хуже Избранной рады. Тот же принцип отбора тех, кто вызвал доверие у царя.

    Если все это имело смысл… то какой? Попробуем понять: в чем этот смысл?

    Идеология безумия

    Знаменитая переписка A.M. Курбского может стать темой особой книги. Отмечу главный камень преткновения: для Андрея Михайловича в неограниченном самодержавии видится некий вызов, перебор, присвоение человеком «полномочий» Господа Бога. Потому во временах Избранной рады находит он идеал, от которого дерзко отступается ЈГарь, повторяя грех сатаны, взявшего на себя слишком много: «…яко Сатана, Богу себя возомнивший»[56]. Но ведь Иван IV и правда считал себя богом для своих подданных! Он совершенно не считает, что это плохо.

    Мало того, что, по мнению Ивана, Курбский и должен был поклоняться ему как Богу. Но всех вообще государей, которые правят иначе, признает он как бы и ненастоящими: «Понеже те все царствами своими не владеют; како им повелят работные их, тако и владеют».

    Стоит привести отрывок из письма Ивана IV английской королеве Елизавете (1570 год): «А мы чаяли того, что ты на своем царстве государыня и сама владеиш своей государьской чести смотриш, и своему государева прибытка… Ажно у тебя мимо тебя люди владеют, и не только люди, но мужики торговые, и о наших о государьских головах и о честех и о землех прибытка не смотрят, а ищут своих торговых прибытков. А ты пребываешь в своем девическом чину, как есть пошлая девица»[57].

    Многим можно восхититься в этом письме: хотя бы оборотом: «не только люди, но торговые мужики». Право же, в Московии ужасно не хватает дона Тамэо с его классическим: «Дабы вонючие мужики…» — фразеология та же. Становится куда понятнее, почему Московия запустела к концу правления Ивана. Но просматривается и идеология.

    Иван IV органически не принимал светского государства, в котором у людей есть права и свободы. Государства, в котором важны общественные интересы, а не блажь одного человека. Над шведским королем, «старостой в волости», он изволил всячески издеваться. Сигизмунд тем более был постоянным объектом насмешек. Идеалом и естественным местом обитания для него была деспотия восточного типа, в которой дела государства освящены Церковью, а монарх — что-то вроде полномочного представителя Господа Бога на земле.

    Государственная бюрократия и дворяне (дворня) — опора такого государства, где нет граждан, нет вассалов, а есть только подданные.

    Московские князья требовали беспрекословного подчинения и покорности и имели практически неограниченную власть. Не только простолюдин, но и боярин и князь должны быть «холопями государевыми», и в этом — вовсе не утрата прав или какие-то иные глупости, а высший государственный смысл.

    И при этом совершенно неважно, КАКОВ сам государь… Вот ведь удобство-то! Подданный может быть сколь угодно умен, опытен, достоин, совершенен. Великий князь Московский может быть сколь угодно туп, бесчестен, лично ничтожен, ублюдочен, отвратителен. Но дело подданного — служить князю-ублюдку, как он служил бы самому Господу Богу, терпеть любые его качества и исполнять приказы — любые, в том числе и самые идиотские.

    Какая удобная идеология!

    Эпопея первопечатника Ивана Федорова, или Кое-что о русском книгопечатании

    Называть его «первопечатником» могли только в Московии — вероятно, не знали, что официальной датой начала книгопечатания считается 1455 год — тогда Иоганн Гутенберг выпустил первую печатную Библию. Демон книгопечатания выпорхнул из бутылки, и печатные книги стремительно завоевывали Европу. В 1465 году они появляются в Италии, в 1468 — в Чехии и Швейцарии, в 1469 — в Голландии, в 1470 — во Франции, в 1473 — в Польше и Венгрии, в 1474 — в Испании и в Бельгии, в 1477 — в Англии.

    Конечно, это печать латинскими буквами, но и начало русского книгопечатания относят к 1491 году, когда в Кракове Швайпольтом Фиолем выпущены первые книги кирилловского шрифта.

    А после Ш. Фиоля был еще и Франциск Скорина, сын купца из Полоцка. Этот Франциск Скорина мало того что печатал книги на славянском и на русском языках, так еще и имел ученые степени! В 1504 году получил степень бакалавра философии в Краковском университете, в 1512 году в Падуанском университете, в Италии, сдал экзамены на степень доктора медицины.

    Разумеется, в Московии ему бы всего этого не позволили, но Скорине повезло — русский, а родился не в Московии. Страшно подумать, ну как развращали славянских юношей гады-католики в ихнем Великом княжестве Литовском!

    За 1517–1519 гг. Франциск Скорина издал в Праге 19 отдельных книг Библии, в том числе выпустил «Пражскую псалтирь» на славянском языке и «Библию русску» — свой перевод с церковнославянского на русский язык.

    В 1520-е годы Скорина переехал в Вильно, где на средства, получаемые им от русских, членов виленского городского самоуправления, издал «Малую подорожную книгу» и «Апостол» на славянском языке.

    «Деятельность Скорины… способствовала борьбе… против католицизма», — словно вколачивает тупой гвоздь все тот же справочник[58].

    Более дикой фразы трудно представить… Поскольку Ф. Скорина был католиком. В 1534 году он ездил в Московское княжество, был изгнан оттуда как католик, а книги его сожжены как еретические. Сторонник веротерпимости и просвещения, старавшийся быть другом для всех, он последовательно ставил задачу просвещения всего народа: «своей братии Руси». Всей Руси.

    Московский же «первопечатник» пришел после него и был «первым» только для Московии. Иван Федоров. Иван Федоров Москвитин. Родился где-то около 1510 года (Скорина уже учился в Италии) и, конечно же, никакого систематического образования не получил. Начинал будущий «лжепервопечатник» как дьякон церкви Николы Гостунского в Кремле и только в 1563 году открывает типографию вместе с Петром Тимофеевичем Мстиславцем.

    Есть основания полагать, что это именно Мстиславец, уроженец Западной Руси, принес саму идею книгопечатания на Московию.

    Но и в этом случае — талантливый он был человек, Иван Федоров! Сам разработал печатный шрифт — на основе «московского полуустава», которым писали писцы официальные документы. Стандартный почерк, стандартная величина буквы, стандартизированные приемы писцов помогли Ивану Федорову создать так называемый старопечатный стиль.

    В марте 1564 года был напечатан «Апостол»: обильно орнаментированная, роскошная книга. В 1565 году вышло два варианта «Часовника». В Московию, с опозданием в полвека, приходила печатная книга.

    Официальная московитская Церковь возмутилась из-за того, что некоторые буквы у Федорова были пропечатаны «неправильно». Раз так — он неправославный! Стало быть — и не христианин! Дело запахло костром.

    В 1566 году Федоров и Мстиславец бежали в Литву, и там их союз распался. Мстиславец на средства купцов Мамоничей стал печатать книги в Вильно. А Федоров по предложению гетмана Г.А. Ходкевича основал в его имении в Заблудове типографию и в 1569 году напечатал «Евангелие учительное», в 1570 — «Псалтирь».

    Позже он переехал во Львов, основал новую типографию, издал в 1574 году «Азбуку» с грамматикой — первый русский печатный учебник и новое издание «Апостола» со своим послесловием «Повесть… откуду начася и како свершися друкарня сия».

    Еще позже принял предложение князя К.К. Острожского об основании типографии в Остроге и выпустил там «Новый завет» и «Псалтирь» в 1580-м, «Хронологию» Андрея Рымши и первую полную славянскую библию — «Острожскую библию» в 1581-м. Он же выпустил первый в мире книжно-предметный указатель: «Книжка, собрание вещей нужнейших». Вот тут он был и правда первым!

    Умер «первопечатник» во Львове, похоронен в Онуфриевском монастыре. В католицизм не перешел.

    Он был действительно прекрасный мастер, знавший и любивший свое дело: прекрасные шрифты, множество гравированных на дереве украшений, заставок, концовок, заглавных букв, изображений Луки и Давида. Книги украшались гербами Ходкевича, Острожского, города Львова, а также издательским знаком самого Ивана Федорова. Все издания снабжены предисловиями издателей и послесловиями, написанными самим Федоровым прекрасным разговорным русским языком.

    Он был очень разносторонний мастер. Уже в Западной Руси изобрел многоствольную мортиру, отливал пушки.

    Я много раз показывал, как лихо препарируют исторические факты составители советских учебников. Но эпопея Федорова в их исполнении — это нечто особенное все-таки. Никакого упоминания о Мстиславце. Тем более, конечно же, о возможном импульсе из Западной Руси. Есть только он, «первопечатник» Федоров. Ни звука о предшественниках Федорова. Ни звука о работе Федорова в Западной Руси.

    Может быть, о Франциске Скорине есть в учебниках за 7-й класс, в «Истории Средних веков»? Но о нем и там ничего нет. О Гутенберге еще есть, но не о нем.

    В результате школьник получает очень странное, уродливое представление об истории. Из целого вырван кусок, и этот кусок выдается за целое.

    Глава 7. МОСКОВИЯ: ЯВЛЕНИЕ МИРУ 1568-1598

    А почему, собственно, они должны уважать меня за все это? Что я ходил на танки с саблей наголо? Так ведь надо быть идиотом, чтобы иметь правительство, которое довело армию до подобного положения… а большинство и до сих пор считает, что все было правильно и очень здорово, и если понадобится, готовы начать все с начала…

    (А. и Б. Стругацкие)
    Итог войны

    В 1570-е годы, изо всех сил подхлестывая уже зашатавшуюся, уже предельно изнуренную Московию, изнуряя страну до последнего, Иван бросается на Ливонию, захватывая рад важных опорных пунктов — города Пернов (Пярну), Венден, Пайду и другие.

    В 1577 году московитская армия не смогла взять Ревель, но последний раз захватила большую часть ливонской территории. Был захвачен в плен маршал Гаспар фон Мюнстер. Было ему тогда уже за шестьдесят. Маршалу выкололи глаза и били кнутами, под кнутами он и умер. Сохранились слова Гаспара фон Мюнстера: «Почему вы меня так долго не убиваете?» Что бы ни трепали с тех пор любители и оправдатели политики царя Иванушки, его правление навсегда ассоциируется у меня со стонами двух стариков: русского, князя Воротынского, и немца фон Мюнстера.

    Военачальников других городов сажали на кол, разрубали на части. В Амерадене можно было в течение 4 часов слышать крики сорока девушек, которых московиты насиловали в саду (временами бывает жаль, что пулеметы и напалм изобрели с огромным опозданием).

    А тем временем, пока московиты тешились своей последней страшной пляской в Ливонии, в Речи Посполитой произошло событие, которое царь Иванушка, по свойственному ему уму и учености, не считал нужным принимать всерьез: в 1576 году королем Речи Посполитой избран трансильванский (румынский) господарь Стефан Баторий… Учитывая личные качества и репутацию этого человека, любой серьезный политический деятель сделал бы выводы… Иван IV их не сделал, и это лишний раз доказывает — серьезным политическим деятелем он не был.

    Яркий, интересный человек был Стефан Баторий. Человек, сочетавший в себе качества великолепного политика, умелого воина и щедрой, душевно здоровой личности. Человек с широкой обаятельной улыбкой, умевший вместе с тем рявкнуть и хрястнуть кулаком по столу так, что подскакивали рюмки на столе и своевольные польские вельможи перед столом, за которым закусывал Стефан Баторий. Речи Посполитой нужна была сильная рука, нет слов. Этому государству очень повезло, что ее державу взяла рука рыцаря, а не полусумасшедшего развратника.

    В 1579 году Стефан Баторий, получив необходимые средства от Сейма, начал наступление на Полоцк и быстро взял город. Допустим, это был еще город Литвы, только захваченный Московией. Верно! Но Стефан Баторий тут же пошел на Великие Луки и тоже захватил город после нескольких сокрушительных штурмов. Тут-то и возникла резня в городе, когда венгры не пощадили даже монахов, и Стефану Баторию пришлось останавливать резню лично.

    На поражение Иван реагирует в уже весьма знакомом духе: он пишет письма Виленскому воеводе, уже знакомому нам Николаю Радзивилллу, и канцлеру Литвы Воловичу, где объясняет, что отказался от защиты Полоцка из соображений гуманности, не желая кровопролития, и надеется, что они поступят так же.

    Стоит вспомнить его переписку с Девлет-Гиреем! Но и здесь он так же виляет, грубо льстит, подличает и лжет, лжет, лжет, лжет, лжет. Насколько мне известно, западные русские люди не ответили ничего на глупое вранье московского то ли хана, то ли князя, и правильно сделали.

    Тогда же за войском Батория начинает ездить посольство Московии, предлагающее отдать Литве две трети Ливонии (65 городов, а 35 оставить у Московии) и все время готовое на новые и новые уступки. Баторий просто не обращал внимание на посольство, хвостом бредущее за войском.

    Тогда же Иван пытается вступить в переписку уже с самим Стефаном Баторием, о котором много раз отзывался крайне пренебрежительно. Подумаешь! Какой-то королишка, которого выбирают! Ну прямо «пошлая девица» на престоле!

    Даже когда Баторий согласился принять послов Ивана и обсуждался церемониал, Иван не утерпел: послы должны были сказать, что Иван-де «государь не со вчерашнего дня». А коли спросят, что послы имеют в виду, следовало ответить: «Кто государь со вчерашнего дня, тот и знает, что имеется в виду».

    Баторий готов был пропустить мимо ушей оскорбление (судя по всему, он слишком презирал Ивана, чтобы вообще с ним иметь дело). Но окружение короля Речи Посполитой (чей титул под сомнение не ставился, в отличие от царского) настояло на подробном ответе. Наверное, лицо официальное и должно было ответить, тут положение обязывает.

    Письмо Батория сохранилось, и все оно, от первой до последней страницы, — плевок в физиономию Ивана. Помянув преступления армии Ивана в Ливонии, убийства им своих же людей, бегство московитов в Литву, Стефан Баторий бросает уничтожающие слова:

    «Ты — не одно какое-нибудь дитя, а народ целого города, начиная от старших до наименьших, губил, разорял, уничтожал, подобно тому, как и предок твой предательски жителей этого города перемучил, изгубил и взял в неволю. Где твой брат Владимир? Где множество бояр и людей? Побил! Ты не государь своему народу, а палач, ты привык повелевать над подданными, как над скотами, а не так, как над людьми!

    Самая величайшая мудрость: познай самого себя; и чтобы ты лучше узнал самого себя, посылаю тебе книги, которые во всем свете о тебе написаны; а если хочешь — и других пришлю, чтобы ты в них, как в зеркале, увидел и себя, и свой род… Ты довольно почувствовал нашу силу; даст Бог, почувствуешь еще! Ты думаешь: везде так управляют, как в Москве? Каждый король христианский, при помазании на царство, должен присягать в том, что будет управлять не без разума, как ты. Правосудные и богобоязненные государи привыкли сноситься во всем со своими подданными и с их согласия ведут войны, заключают договоры; вот и мы велели созвать со всей земли нашей послов, чтобы охраняли совесть нашу и учинили бы с тобою прочное установление; но ты этих вещей не понимаешь».

    И прямо обвиняет москаля в трусости. «И курица прикрывает птенцов своих крыльями, а ты, орел двуглавый, прячешься!» — писал Баторий. Он вызывал Ивана на поединок, на дуэль.

    Я вынужден констатировать факт, даже если он вызовет гнев у московитов: никто в мире Ивана IV не уважал. И «Грозным» он не был ни для кого, кроме своих замордованных подданных. Я привел фрагменты из писем крымского хана, теперь — польско-русского короля Речи Посполитой, и вы сами видите, читатель, что мнение мусульманина полностью совпадает с мнением католика.

    Константинопольский патриарх, кстати, тоже высказался об Иване как о человеке «лживом, слабом и нечестивом», и не случайно патриаршество на Московии ввел только Борис Годунов в 1589 году. Что говаривал об Иване IV Николай Радзивилл, на бумаге не воспроизводимо; если я и напишу — все равно любой редактор вычеркнет. Так что православные Западной Руси были об Иване точно такого же мнения, как мусульмане и католики. Презирал Ивана без преувеличения весь мир. И всерьез не принимал. И дела иметь не хотел.

    Ах да! Насчет вызова не поединок. Ну конечно, Иван в очередной раз перетрусил.

    А Стефан Баторий со своей армией — 7–8 тысяч поляков и венгров, 10 тысяч литвинов в 1581 году осадил Псков и вовсе не скрывал намерения идти на Новгород и на Москву.

    Иван «Грозный» собирает армию ни много ни мало, в 300 тысяч человек. По крайней мере, таковы планы; в реальности собрать такую армию, конечно, невозможно в издыхающей, загнанной стране. Кстати, население Московии в то время — порядка 4–5 миллионов человек, а Речи Посполитой — 7–8.

    Сравним численность армий и численность населения, сделаем выводы: Речь Посполита живет себе, как жила, где бы ни воевал ее король. Московия только воюет, ни для чего сил больше нет.

    В это же время, загребая жар чужими руками, пошла делать захваты Швеция. Раньше они поставила гарнизоны только в городах, где жили протестанты-единоверцы, где можно было рассчитывать на поддержку. Теперь же Швеция воспользовалась случаем, вторглась в населенные православными области, захватила Нарву, Корелу, всю Ижорскую область.

    1582 год ознаменовался двумя событиями: царь Иван совершил еще одно убийство — на этот раз уже своего взрослого сына, Ивана. То самое, что изображено на картине И. Репина «Иван Грозный убивает сына Ивана».

    И второе важное событие 1582 года: Московия все-таки вымолила у Речи Посполитой… ну, не мир, но уж хотя бы перемирие: Стефан Баторий согласен был на перемирие, чтобы подготовиться к настоящей войне… Ям-Запольское перемирие на 10 лет, по которому восстанавливались прежние границы между Московией и Великим княжеством Литовским и Русским, а в Ливонии Московия не получала совершенно ничего.

    Разоренная страна физически не могла воевать, как бы ни хотел этого ее полусумасшедший властелин, и со Швецией тоже подписали Плюсское перемирие — 1583, по которому Московия признавала за ними Ям, Копорье, Ивангород, Ижорскую землю — в общем, все сделанные шведами захваты и в Ливонии, и в Северо-Западной Руси.

    Здесь уместно напомнить, что полузабытая Ливонская война изменила карту Европы не меньше, чем наполеоновские войны или Вторая мировая. Благодаря в первую очередь ей с карты Европы исчезло три государства: Ливония была разделена, а Великое княжество Литовское и Польша объединились в Речь Посполитую.

    Для Московии итоги войны были только отрицательными: полное отсутствие каких-либо приобретений, важные потери на Северо-Западе. До разорения Новгорода Московия могла торговать с Европой через Новгород. Теперь Новгород был уничтожен опричниками, а от Балтики Московию отрезала Швеция.

    Масштаб экономического и социального разорения Московии после войны оказался неправдоподобно громаден.

    С 1550 по 1580-е годы, за тридцать лет, население Московии сократилось примерно на четверть. Не нужно думать, что непременно все погибли: многие бежали за пределы страны: к казакам на Дон, в Литву, в восточные области, которые формально входили в Московию, но куда длинные руки московского хана фактически не доставали.

    Клин пахотных земель тоже сократился на четверть. Стало меньше хлеба, тем более число свободных крестьян-общинников уменьшилось особенно сильно, наполовину. Что рабский труд непроизводителен — давно известно. Урожайность хлеба стала даже ниже, и уж по крайней мере не росла.

    В 1569–1571 годах разразился грандиозный голод, причем по всей территории Московии. Раньше все-таки голод возникал в одной какой-то области, и можно было подвезти хлеб. Теперь голодали везде, везти хлеб было неоткуда.

    Вот доказательство политической природы голода: в Московии голод был везде — и на черноземах юга, и на подзолах севера, во всех экологических зонах. А в Речи Посполитой голода не было нигде: ни на роскошных черноземах Киевщины, ни в благодатной Волыни, ни на торфяных почвах гомельского и могилевского Полесья.

    Так что хлеб, конечно, можно было ввезти из Великого княжества Литовского, но с ним как раз воевали. В Московии в эти годы дело доходило до людоедства, погибли сотни тысяч человек.

    Но еще страшнее оказался разгром торговли, ремесла, всего городского хозяйства. Большая часть городов Московии была совершенно разорена, во многих и населения почти не осталось. Например, в городе Гдове осталось 14 домохозяйств. Даже в Москве население сократилось втрое. Исчезли такие мощные самостоятельные центры, как Псков и Новгород.

    В 1566 году бежал в Литву московский первопечатник Иван Федоров, которого заменить было попросту некем и после которого издание книг в Московии надолго прекратилось.

    К концу правления Великого князя и царя Ивана IV страна пришла в такое состояние, как будто она потерпела сокрушительное поражение от неприятельской армии, на ее территории велись военные действия, а потом ее долго грабила и вывозила все, что возможно, оккупационная армия. В таком состоянии находилась Германия после Тридцатилетней войны 1618–1648 гг.

    Но кто же разгромил страну? Большую часть территории Московии не тронул неприятель. Даже Стефан Баторий не пошел дальше Пскова. Шведы не сунулись даже туда, остались в цепочке приморских городов на Балтике. Более того, совсем недавно в страну хлынул поток материальных ценностей из Ливонии! Куда же все делось?!

    Историки давно уже говорят о том, что разгромил Московию ее Великий князь и царь, Иван IV, «Грозный». В XVIII веке Карамзин писал об этом еще робко, осторожно. Соловьев — уже откровеннее. Ключевский, на рубеже XIX и XX веков, — совершенно прямо. Костомаров, меньше связывавший себя с официальной идеологией Российской империи, тоже писал о разгроме, учиненном в стране собственным правительством. И о том, что Смута 1606–1613 гг. прямо вызвана действиями Ивана IV.

    Князь Щербатов в своем знаменитом сочинении «О повреждении нравов в России» так же прямо писал, что эпоха Ивана — это время, когда любовь к отечеству «затухла», а «место ее заняли низость, раболепство, старание о своей только собственности».

    Но действует, действует обаяние Большого Московского Мифа! Для большинства историков и XVIII, и XIX века все равно важно оправдать политику Ивана, любой ценой извернуться и доказать, что чудовищные жертвы имели смысл. «Критерием Татищева и Ломоносова было национальное могущество России, понимаемое исключительно как ее устрашающий потенциал, а не ограничение власти, не процветание ее интеллекта, не благополучие ее граждан»[59].

    «В его истории изящность, простота
    Доказывают нам без всякого пристрастья
    Необходимость самовластья
    И прелести кнута…» —

    писал А.С. Пушкин об истории Карамзина.

    Даже убежденный западник Герцен писал, что «Москва спасла Россию, задушив все, что было свободного в русской жизни». И понимает, что «задушила», но ведь продолжает верить, что «спасла»… Вот ведь упорство!

    Были, конечно, и князь Щербатов, и ехидный Пушкин, и убежденнейший сторонник русской свободы граф А.К. Толстой, который написал и опубликовал большими тиражами своего «Князя Серебряного» и «Василия Шибанова». Существовали и учебные пособия, и литературные произведения, в которых Иван IV выглядел весьма непривлекательно, а мнение ученых об его эпохе доводилось до сведения неспециалистов.

    При советской власти писать «клевету» на прогрессивного Ивана и «протаскивать в печать» оправдание «реакционных бояр» никто не позволил бы, потому что уже в 1930 году советские историки получили четкое задание ЦК и лично Сталина — найти исторические оправдания «репрессиям» эпохи Ивана и опричнине.

    Даже вторая серия фильма Эйзенштейна «Иван Грозный», сделанная в духе апологетики и всяческого возвеличивания этого мрачного персонажа, не была выпущена на экраны и осуждена в специальном постановлении ЦК ВКП(б). В этом постановлении опричное войско однозначно определялось как «прогрессивное», а князья и бояре как «реакционные».

    «Иван IV не чувствовал себя в безопасности в Москве, покинул столицу и бежал в Александровскую слободу». «Бояре-изменники хотели сдать Ивана польскому королю, а на престол посадить князя Владимира Старицкого или даже отдать страну польскому королю», — вполне серьезно повествует «Всемирная история»[60].

    Удивительное государство — Московия? Российская империя? СССР! И унтер-офицерские вдовы там сами себя секут, и бояре сами виноваты в собственном истреблении…

    И до сих пор, при всех «разоблачениях культа личности» и при всех идеологических отступлениях от крайностей сталинщины, от «культа Ивана IV» в СССР и России отступаются медленно и с неохотой. Ведь осудить сделанное Иваном — значит осудить русскую Азию. Придется еще и считать скверным то, что она сожрала русскую Европу.

    Мнение Европы

    За годы правления Ивана IV с Московией происходит одна удивительная вещь: если в начале XVI века она становится все лучше известна европейцам, включается в границы Европы, то к концу как будто снова погружается во тьму полного неведения.

    В начале правления Ивана русские воспринимаются довольно благоприятно, и во всяком случае — они хорошо известны.

    После разгрома русские (имеются в виду, конечно, московиты, а не обитатели Киевщины) становятся не знакомым никому народом, который чуть ли не «открывает заново» Ченслер, открывший Северный морской путь вокруг Скандинавии в Белое море.

    Но этого мало, что страна Московия становится на рубеже XVI и XVII веков «никому не известной». Сам народ начинает оцениваться весьма негативно[61].

    Можно приводить много, очень много высказываний иностранцев, посетивших Московию в XVI и XVII веках. Одним иностранцам (Маржерету, Олеарию) московиты скорее нравились. Другим (Смиту, Рейтенфельсу) — скорее нет, хотя пресловутой «русофобии» я ни у кого не обнаружил.

    Эти иностранцы прибывают и из протестантских, и из католических стран, и из крохотной Голландии, и из империи Габсбургов; среди них — недавний «сэр» с простонародной фамилией Смит, и придворный Рейтенфельс или аристократ, посол Папы Римского, Поссевино.

    Очень разношерстная публика написала эти несколько десятков книг[62]. И тем важнее, что во всех этих сочинениях… — повторяю — во всех! Даже в написанных наиболее благожелательно. Во всех нравы народа оцениваются очень невысоко.

    «…чванство, высокомерие и произвол составляют присущие свойства всякого русского, занимающего более или менее почетную должность», — свидетельствует Смит.

    «…те, кто счастьем и богатством… возвышаются над положением простонародья, очень высокомерны и горды, сего они, по отношению к чужим, не скрывают, но открыто показывают своим выражением лица, своими словами и поступками… они не придают никакого значения иностранцу сравнительно с людьми собственной своей страны…» — поддерживает Олеарий.

    «Они отличаются лживым характером… Москвичи считаются хитрее и лживее всех остальных русских…» — Герберштейн.

    «…они очень наклонны ко злу», — соглашается Барберини. «Сверх того они хитры, лукавы, упрямы, невоздержанны, сопротивляющиеся и гнусны, развращенные, не говоря бесстыдные, ко всякому злу склонные, употребляющие вместо рассуждения насилие…» — продолжает Ульфельд.

    «Он (русский народ. — А.Б.) совершенно предан невежеству, не имеет никакой образованности ни в гражданских, ни в церковных делах», — пишет Коллинз.

    «…крайне ленивы и охотнее всего предаются разгулу до тех пор, пока нужда не заставит их взяться за дело», — Пальмквист.

    Высказывания этого рода можно продолжать бесконечно, но, по-моему, и так уже все ясно. Если кого-то опять потянет жевать жвачку про «русофобию», рекомендую также книгу Н.М. Костомарова, колорит в которой еще более мрачен[63].

    В те времена и в Британии, и во Франции идея равенства женщин смогла вызвать разве что взрыв хохота. Но все иностранцы (еще раз подчеркиваю — ВСЕ) удивлялись садистским нравам московитов, избиениям жен и детей, сквернословию, супружеским изменам, бытовой жестокости.

    Опять «русофобия»? Тогда давайте прочитаем коечто из «Домостроя», написанного духовником Ивана IV, Сильвестром. Отмечу только, что «Домострой» изначально предназначался для верхушки общества. Да ведь и христианство тогда гораздо больше укоренилось в верхах общества, чем в простонародье[64].

    Стало классическим вспоминать «учащай ему раны и, не жалея сил, бей сына». Менее известно, что Сильвестр особо оговаривает, что бить надо и дочерей (а то вдруг, не дай Боже, кто-нибудь не распространит сказанное про сына, на ребенка вообще и забудет избить дочку до кровавых рубцов, страшно подумать). И вот:

    «И за любую вину ни по уху, ни по глазам не бить, ни под сердце кулаком, ни пинком, ни посохом не колоть, ничем железным или деревянным не бить; кто… так бьет, многие беды оттого бывают: слепота или глухота, и руку и ногу вывихнут и палец… а у беременных женщин и преждевременные роды. Плетью же в наказании осторожно бить, и разумно, и больно, и страшно здорово, но лишь за великую вину и под сердитую руку, за великое и страшное ослушание и нерадение, а в прочих случаях, рубашку содрав, плеткой тихонько побить, за руки держа и по вине смотря…

    Если муж сам не поучает, то накажет его Бог, если же и сам так поступает и жену и домочадцев учит, милость от Бога примет».

    «Трудно представить себе большее извращение христианства, чем отвратительный «Домострой», — полагал Н.А. Бердяев. Соглашаясь с Николаем Александровичем, я только замечу: в «Домострое» речь идет не о сексуальных фантазиях господина де Сада, а о некой бытовой практике. «Домострой» пытается эту практику еще улучшить, отмести крайности, ввести в некие рамки и т. д. Причем и гуманиста Сильвестра можно понять так, что порку беременных и кормящих жен он вполне приемлет: от плети, мол, выкидышей не бывает.

    Как видно, речь идет уже не о делах государства, не об особенностях религии, а о самом народном характере. Причины, в силу которых взрос именно такой характер, тоже не остались тайной за семью печатями. Полнее остальных высказался, пожалуй, Д. Флетчер, чьи слова и я и привожу:

    «Что касается до их свойств и образа жизни, то они обладают хорошими умственными способностями, не имея, однако, тех средств, какие есть для развития их дарований воспитанием и наукою. Правда, они могли бы заимствовать в этом случае от поляков и других соседей своих, но уклоняются от них из тщеславия, предпочитая свои обычаи обычаям всех других стран. Отчасти причина этому заключается и в том… что образ их воспитания (чуждый всякого основательного образования и гражданственности) признается властями самым лучшим для их государства и наиболее согласным с их образом правления, которое народ едва ли бы стал переносить, если бы получил какое-нибудь образование и лучшее понятие о Боге, равно как и хорошее устройство. С этой целью Цари уничтожают все средства к его улучшению и стараются не допустить ничего иноземного, что могло бы изменить туземные обычаи. Такие действия можно было бы сколько-нибудь извинить, если бы они не налагали отпечаток на самый характер жителей. Видя грубые и жестокие поступки с ними всех главных должностных лиц… они так же бесчеловечно поступают друг с другом, особенно со своими подчиненными и низшими, так что самый низкий и убогий крестьянин… унижающийся и ползающий перед дворянином, как собака, и облизывающий пыль с его ног, делается несносным тираном, как скоро получает над кем-нибудь верх… Жизнь человека считается нипочем… Я не хочу говорить о странных убийствах и других жестокостях, какие у них случаются. Едва ли кто поверит, что подобные злодейства могли происходить между людьми, особенно между такими, которые называют себя христианами»[65].

    Умный он человек, этот Флетчер! Отмечу один грустный факт: большинство иностранцев начинают все чаще называть Московию Россией. Я не стану посвящать этому специальной главки, но очень прошу у читателя отметить это важный факт: в представлении иностранцев понятия «Россия» и «Московия» начинают сближаться, соединяться. Для многих из них, вероятно, уже не совсем очевидно, что есть еще какая-то Россия… которая мало что имеет общего с Московией.

    Отметим это обстоятельство. Ведь западных русских Европа знает, конечно же, несравненно хуже московитов: своего государства у них нет, а в Речи Посполитой преобладает все же польский элемент. Может быть, просто часть русских живет за пределами своего государства?

    Но там, где иностранцы все же вступают в контакты с русскими Западной или Северо-Западной Руси, звучат совершенно другие оценки. Настолько другие, что приходится прийти к выводу: западные русские не имеют ничего общего с московитами!

    В Германии и в Скандинавии до начала XVI века неплохо знали новгородцев. Немецкие купцы из Ганзейских городов, регулярно торгующих с Новгородом, высоко оценивают как раз те качества русских, которым, по мнению всех посетивших Московию, как раз им сильно недостает. Немцы считают русских очень честными и надежными людьми, которым можно верить на слово большие суммы и которые хорошо умеют вести дела: с размахом и принимая во внимание интересы всех участников сделки.

    Шведы о новгородцах еще более высокого мнения, причем как о воинах, так и о торговцах. Русские из городов Ижорской земли, кстати, очень быстро получают все права шведских горожан. Нет никаких сведений о том, что их поведение удивляет или настораживает шведов. Русских охотно принимают на службу, считая их людьми умными и способными к любому обучению. Впрочем, это же не московиты — это русские из Новгородских земель, совсем недавно захваченные Москвой и не успевшие одича… я хотел сказать, не успевшие приобрести характерные московские черты поведения.

    В 1666 году на шведскую службу поступает подьячий Посольского приказа Григорий Карпович Котошихин. Шведское правительство заказывает ему книгу, которая издавалась и в Российской империи[66]. Г. К. Котошихин выступает как ценный консультант… а уже в 1667 году его казнят за практически немотивированное убийство хозяина дома, который сделал ему замечание.

    Шведы получают возможность сравнить поведение своих русских подданных, и по крайней мере одного московита. По мнению шведских чиновников и офицеров, работавших с русскими Ижорской земли, русские честны и не склонны к совершению преступлений. Как видно, беженец из Московии попался какой-то «ущербный». Но как тут не вспомнить слов мудрого Флетчера о «множестве странных убийств»!

    Русских Великого княжества Литовского и коронных земель в Волыни и Киевщине знают меньше и в Скандинавии, и в Германии. Тем более к ним не ездили послы Британии и империи Габсбургов. Но те, кто сталкивался с ними, в своих оценках никак не повторяют посетителей Московии.

    Шведы считают русскую шляхту Литвы «сильным противником». У отцов-иезуитов, начавших подготовку русских юношей в Вильно в 1589 году, сложилось самое благоприятное отношение к большинству обучаемых. Во всяком случае, они ничего не писали о низких качествах характера, вороватости своих подопечных или об их наклонности к жестокости.

    Во времена Франциска Скорины (начало XVI века) в Краковском университете училось несколько русских юношей, и все они благополучно окончили курс. Впрочем, русские кончали Ягеллонский университет и в более поздние времена, нет никаких свидетельств того, что наставники или население замечали у них какие-либо порочные наклонности.

    Отношение этнических поляков к русской шляхте с самого начала не только не было высокомерным, но скорее очень комплиментарно. Это отношение только усиливается по мере того, как шляхта все больше развращается своими фантастическими привилегиями и становится все менее боеспособной. Ян Замойский весьма высоко оценивал боевые качества русской шляхты и в самой ехидной тональности советовал полякам у нее учиться.

    Объяснять, что поляки не считали ворами, зазнайками, жуликами и прохиндеями князей Вишневецких, Чарторыских, Радзивиллов, Сапег и Огинских, а их жен — проститутками, я не буду — как-то, право, даже несерьезно.

    Догнать и перегнать!

    Уже для современников было вполне очевидно — многие крайности политики Московии идут от ее отсталости. В самой Московии свое положение просто не могли не понимать. Московии ничего не стоило разнести вдребезги осколок Средневековья, сам Ливонский орден. Но как только на арену выходят Швеция, Польша и Великое княжество Литовское, так Московия тут же терпит поражение за поражением. Потому что можно сколько угодно и кому угодно рассказывать про свое «истинное православие», можно сколько угодно задирать пятачок, высокомерно трясти бородищей и поносить иноземцев. А только солдаты шведского короля походя очищают Ижорскую землю от обитателей святой территории и подданных наместника Господа Бога, и никаким церковнославянским языком и маханием иконами их не остановить. А конница Стефана Батория в атаках превращает дворянское ополчение в судорожно драпающее месиво, и ничего с этим нельзя поделать.

    То есть сделать-то можно еще много чего. Можно еще больше надуваться спесью посреди разоренной страны, превращенной в руины собственным Великим князем. Можно повесить вверх ногами все иконы в Успенском и Архангельском соборах; повелеть митрополиту побить в бубен и поплясать, вызывая дух Святослава, чтобы попросить его совета; поставить в угол Грановитой палаты Архистратига Небесного воинства Михаила. Можно устроить грандиозное гадалище, всем царским двором забиться в полночь в баньку, сняв кресты; назвать полный дворец бабок-волховиц, колдунов и чародеев.

    Но все эти средства не могут сделать одного, самого главного. Они не могут сделать так, чтобы московиты били шведов, тем более при равной численности и равным оружием. От проклятий и воплей, от неприличных скороговорок бабок-шептуний не станут слабее польские, литовские и русские рыцари Речи Посполитой.

    Можно еще доразорять страну вконец, собрать еще одну армию, ввести снова опричнину, подпереть армию опричниками, чтобы никто не смел бежать. Можно издать приказ «ни шагу назад!» и ввести смертную казнь за его нарушение.

    Но, как в страшном сне, опять замаячат на горизонте всадники Стефана Батория, и разнесут они в очередной раз собранную армию. А опричники драпанут так же позорно, как в 1570-м бегали от крымского хана.

    Потому что приторачивать к седлу голову бедной собаки, нализываться до блевотины за здравие царя и петь разбойничьи песни — еще не значит быть боеспособными солдатами. Не бывают хорошими воинами ни палачи, ни жополизы, что поделаешь…

    В середине XVI века Московия оказывается перед фактом своей отсталости от Европы. Хочет она или нет, ей надо заимствовать то, что сделало европейцев такими сильными. Встает необходимость развиваться.

    Московия не первой сталкивается с этой проблемой. В таком же положении находились галлы и иберы, когда легионы проходили через их землю железным строем, и тоже ничего нельзя было поделать.

    Так же точно пришлось всем славянам, на которых обрушился Drang nach Osten. Так было везде и всегда, где европейское общество сталкивалось с неевропейским. И никого никогда не спасли совершенно никакие заклинания. Выход у всех был один: как можно быстрее стать сильным, а стать сильным можно было только одним способом: учиться у европейцев. Если отсталое общество вынуждено догонять более развитое, это называют «догоняющая модернизация». Московия начинает догонять Европу, что ей еще остается делать! Но вот только способов догонять может быть по меньшей мере два…

    Если догоняет общество, оно пытается быть таким же, как европейское, — более свободным, более динамичным, меньше связанным запретами. Личность высвобождается из любых общин и корпораций, человеку все чаще говорят «ты свободен», «твое право» и «думай сам». Общество становится все больше похожим на европейское и тем самым — все сильнее и сильнее.

    В I веке Юлий Цезарь завоевал Британию, не заметив. В IV–V вв. Британия могла существовать и вне Империи, она даже пыталась завоевать Италию руками императора Максенция. В VIII веке Карл Великий мог завоевать саксов и заставить их принять христианство. Уже в IX, тем более в X веке немецкие земли стали так сильны, что германские княжества начали диктовать свою волю западным, лежащим в Галлии, в старых имперских землях. А в XIII веке дошло до того, что стало неясно, кому же владеть самими итальянскими княжествами: Римским Папам или германским императорам…

    Если догоняет государство — оно тоже пытается стать похожим на того, кого догоняют — на побеждающее государство. Иметь такую же армию. Такую же артиллерию. Таких же пехотинцев с ружьями («стрельцов»), как иноземные государства.

    Общественная модернизация не стоит денег, но для нее общество должно сильно измениться. А оно ох как этого не любит…

    Государственная модернизация не заставляет общество развиваться, а если и заставляет — то не непосредственно, а потому, что и приходится учить людей для самых простых государственных нужд. Для артиллерийской стрельбы — математике, для управления войском — географии… А учение раскрепощает ум, дает представление о многом, в том числе и о не нужном для выполнения узкой задачи, показывает, как можно узнавать новое в самых различных сферах жизни. В том числе и в тех, о которых узнавать вовсе не велено.

    При государственной модернизации рано или поздно начнется конфликт государства и его слуг. Потому что государство для модернизации нуждается в деньгах, а взять их можно, только изнасиловав общество. Оно нуждается и в работниках, солдатах — в «винтиках», за которые так серьезно пил в свое время Сталин. Взять их можно, только сделав винтиками государства множество вчера еще свободных, вполне самодостаточных людей. Самоценные жизни и судьбы надо сделать НЕ самоценными, зависимыми от всемогущего государства.

    В Московии — Российской империи — СССР — Российской Федерации общество изначально раздавлено государством. На всех этапах жизни этого государства оно сильное, хотя бы в некотором отношении современное. Так было и во времена Ивана IV; при взятии Казани проводились минные работы — ВПЕРВЫЕ В МИРЕ! 200 орудийных стволов было в армии Ивана IV, именовавшего себя «царем»; калибр и качество этих стволов были не хуже, чем в любой стране тогдашнего мира.

    Масштаб построек в Москве был не ниже, чем в европейских столицах… А пожалуй, что и побольше. Ни в Париже, ни в Лондоне, ни в Риме в XVI веке не могли строить такого Кремля, такого Василия Блаженного, такого Ивана Великого.

    А на фоне этой армии в десятки тысяч человек, этого перенимания самых современных способов ведения войны, на фоне огромных построек 99 % людей вели образ жизни первобытных общинников: в больших, неразделенных семьях с непререкаемой властью «большака». Жили, даже не зная, что вообще бывает как-то иначе. Жили в избах, протопленных по-черному, со всем набором первобытных обычаев: с колдунами, ворожеями, с кикиморой за печкой и домовым в подполье; с битьем жены плетью и порками взрослых сыновей; с похабными «свадебными» песнями, от которых покраснеет боцман парусного флота, и гнусным пьянством до потери контроля за мочеиспусканием и испражнениями.

    Государство вполне устраивает, чтобы его подданные были дикарями. Они хуже работают, хуже воюют, чем люди образованные, инициативные и сытые. Но зато они очень послушны, очень простодушны и наивны. Они легко, даже с удовольствием становятся «винтиками» государства, справедливо видя в этом путь к карьере и материальной обеспеченности. Они не ставят под сомнение существующее положение дел и даже не очень его понимают. И если шляхтич толкнет московита конем, бросив ему: «С дороги, москальский раб!» — он даже не поймет за что. Он только решит, что это шляхтич «воображает про себя много», что он — «кичливый лях», и обидится на самого же шляхтича, потому что он «дразнится такими словами». Но не обидится на себя — за то, что согласился быть рабом. Не обидится на свою жизнь раба. Не обидится на своего Великого князя — за то, что сделал его рабом.

    ТАКОЕ государство неизбежно будет ограничивать развитие общества. Прав! Ох тысячу раз прав господин Флетчер! Чтобы поменьше было тех, кто владеет информацией о жизни людей в других странах, кто понимает происходящее. Тех, кто может задавать вопросы, кто анализирует, думает, сравнивает. Даже обучая свой «винтик», государство позаботится о том, чтобы он знал только от сих до сих. Математику? Да, но лучше прикладную, чтоб рассчитал траекторию полета бомбы. Механику? Совсем хорошо, будет отливать новые пушки.

    А философию зачем?! От нее пользы никакой, только отвлекает «винтик» от более разумных дел. Книги читать?! Смотря какие. Нечего, например, читать книги иностранцев о Московии. Советую посмотреть, когда были выпущены большинство рекомендованных книг. И вы убедитесь — то, что выпускалось в XVI–XVII веках, на русский язык НЕ ПЕРЕВОДИЛОСЬ до XIX века. И при советской власти — не переиздавалось, разве что в кратких выдержках. Есть много книг о России, которые на русский язык так и не переведены. Вообще. Например, книги Миллера, работавшего в Российской империи в первой половине XVIII века. В этих книгах про население Российской империи сказано слишком много «обидных слов».

    Получается, что «винтик» учат, но сразу же и ограничивают. Стараются удержать его в положении «только винтика» — пусть даже важного, хорошо обеспеченного всем необходимым… Наступает момент, когда бунтуют сами «винтики». В Российской империи в середине XVIII века пришлось вводить «Указ о вольности дворянской».

    Любое общество не хочет развиваться. При государственной модернизации любое государство хочет, чтобы общество не развивалось. Но общество в Московии могло не развиваться, а государство могло его «притормаживать», потому что таковы уникальные условия Московии, каких не было нигде и никогда: сказочное богатство Московии природными ресурсами, обширнейшими незанятыми землями.

    Мало того что не все знают… Не все в состоянии представить, что строительство Московского Кремля, взятие Казани, отливание огромных пушек совершалось людьми, по-прежнему не знавшими даже самой примитивной канализации, а в деревнях — даже дощатой уборной. Людьми, патологически неаккуратными и небережливыми, способными загадить любое количество земли отходами своей жизни и своего производства. Способными срубить кедр, чтобы добраться до орехов и перенести на новое место истощившиеся хлебные поля.

    В середине XVI века сложилась ситуация, хорошо знакомая современным жителям Российской Федерации, особенно тем, кто постарше: могучее современное государство поддерживает диковатое отсталое общество в его дикости и отсталости. Так будет и в XVIII веке, при Петре и сразу после Петра. Так будет при Александре I и при Николае. Отсюда — ощущение напряжения, драмы, даже трагедии, в цвета которых окрашены огромные слои русской истории и вся история России на протяжении всей истории русской модернизации. Общество если не понимает ясно, то чувствует, что развивается — с опозданием, проигрывает множество возможностей.

    На краткий миг государство ослабеет, выпустит из лап общество в 1861-м… и снова схватит его уже прочно после 1917-го. В этот промежуток времени, между 1861-м и 1917-м, и выйдет большая часть книг иностранцев про Московию.

    Бессмертные традиции опричнины

    Рейтенфельс передает историю того, как Иван IV велел некому ученому немцу сказать, что думают о нем за границей. Немец все боялся говорить, и наконец, получив обещания не гневаться, сказал, что Ивана за рубежом считают кровожадным тираном.

    Покачав головой, Иван ответил ученому немцу, что иностранцы ошибаются, не зная в точности всех обстоятельств. Ведь иностранные владыки повелевают людьми, а он — скотами.

    Штаден передает историю того, как Иван сказал ему: «На Руси я немец».

    Если вспомнить, как Иван пытался бежать из Московии в Англию, даже списывался по этому поводу с королевой Елизаветой, то на этом фоне и в первые два случая невольно верится.

    Вспомним же Российскую империю, в которой до 1861 года совершенно официально 85 % населения рассматривалось как «вонючие мужики», подлежащие перевоспитанию. А дворянство и интеллигенция всерьез спорили, кому из них руководить народом… Но самих себя, что характерно, ни дворяне, ни интеллигенты частью народа не считали. Образованный слой жил «оприч».

    Вспомним СССР в сравнительно благополучные поздние годы: «99,8 % советского народа проголосовали за блок коммунистов и беспартийных». Как нужно не уважать собственный народ, чтобы нести такую околесицу всерьез!

    Проблема «перенаселения»

    Государство решает и проблему «относительного перенаселения», открывая путь на Урал и в Сибирь. Малоизвестная деталь — всего за 80 лет во всей Сибири истребили почти всех соболей. Государство «объясачило» все коренное население — то есть заставило платить ясак, налог соболями. Русские промысловики добрали все, что возможно. Соболь превратился в нечто из Красной книги, а государство Российское получило огромный прибыток. История с соболями, прочно исчезнувшими везде к началу XVIII века, — прекрасный пример расточительности самого государства. Это — первый природный ресурс, который государству удалось быстро исчерпать. Потом настанет очередь лесов, металлов, угля, чернозема, чистой воды и чистого воздуха. Все еще будет.

    Тогда же, в XVI веке, удается быстро решить проблему кризиса природы и общества — в основном за счет восточных территорий. Попытки завоеваний на западе не удались, но зато сильно уменьшилось население.

    По мнению Эдуарда Сальмановича Кульпина, мысль о том, что людей слишком много, может буквально «засесть» в подкорке, и все начинают действовать так, чтобы население неуклонно сокращалось. Не сознательно, конечно же. Все примерно как во время «переселения» леммингов, когда эти зверушки мчатся, не разбирая дороги, и к тому же страшно агрессивны друг к другу.

    Если Эдуард Сальманович прав (а мне не доводилось «ловить» его на неверных утверждениях), то логика поведения Ивана IV понятна, и понятно его историческое место. Это — самый большой, самый свирепый и кусачий лемминг, который сбесился, и со страшным верещанием, воем, кусая и пугая остальных леммингов, он разгоняет их во все стороны, подальше от перенаселенного центра.

    Цивилизация подростков

    Один неглупый человек сказал, что авторитарные государства ведут себя так, словно их жители — подростки. А тоталитарные ведут себя так, словно их жители — дети.

    Известно и то, что более развитым, более цивилизованным народам первобытные кажутся подростками или детьми. «Большими детьми» называли африканцев и индейцев почти все европейские переселенцы; кто с раздражением, кто с умилением, но называли. Менее известно, что «большими детьми» считали окрестные племена жители Древнего Египта еще во II тысячелетии до Рождества Христова, а Овидий, сосланный на берега Мерного моря, писал о «взрослых детях» этих краев.

    Русские часто… слишком часто оказывались в этой же малопочтенной компании. Но позволю себе заметить, что немцы и жители Западной Европы никогда не держали за великовозрастных детишек ни поляков, ни западных русских.

    А ведь уже в XIX веке для Андрея Штольца от Обломова исходит очарование большого подростка, этакого переростка-резвунчика. Да что в XIX веке! На моих глазах одна британская дама восхищалась, как хорошо, как интересно жить в России — все такие спонтанные, эмоциональные! У всех такая непосредственная реакция! Можно закатиться в гости среди ночи! Ну прямо как в Африке!

    Боюсь, что «подростковость» московитов — вовсе не следствие национального характера, а прямое следствие давления общины и государства. Община, корпорация не дают развиться личности.

    Не сам человек определяет границы «хорошо» и «плохо» и живет, согласуясь с ними, а община и государство. Потому московит так легко «отпадает» от нравственности и закона и так же легко с ними примиряется путем чисто формальных действий. Как разбойничек в народной легенде:

    Смолоду было много бито-граблено, Теперь пора душу спасать.

    Спасать душу, напомню, разбойничек будет не личным покаянием, не собственным духовным подвигом. Разбойничек прикупит молитв святого человека — возможно, на те самые денежки. А игумен их возьмет… Гм…

    И в общине, и в государстве очень узок круг тех, кто может принимать ответственные решения. Этих «единственных взрослых» и называют «отцами родными», произнося без малейшего юмора формулу: «Вы наш отец, мы ваши дети» — или называя князя отцом народа.

    Реально совершеннолетними в Московии считались разве что царь да патриарх. Подданные, в том числе и высшие, оставались «духовно младыми» и вполне серьезно именовали себя «худыми и малоумными» холопями. «Младшим» считался вообще всякий подчиненный по отношению к господину или к начальнику.

    Отцы — и биологические, и по должности — непосредственно вторгаются решительно во все сферы жизни «детей», при необходимости наказывая их вполне так, как неумные отцы — детей. «Взрослые» черты характера вовсе не нужны почти никому; большинству людей и большую часть жизни нужны как раз качества подростка: эмоциональная преданность «своему» клану, храбрость, доходящая до беспечности, умение не задумываться, не задавать вопросы, жить больше руками и ногами, нежели головой.

    Большинство населения Московии, уже имея собственных детей и даже внуков, остается большими детьми; государство и общество такие черты только культивирует. Это проявляется во множестве чисто бытовых деталей: в спонтанности поведения людей, в принятии ими чисто эмоциональных решений. В легкости, с которой они идут сами и посылают на смерть. В неумении видеть причинно-следственные связи, в нелюбви ко всему вообще сложному. И даже в чисто бытовом разгильдяйстве.

    Не только простолюдины проявляли удивительную спесь в сочетании с таким же удивительным отсутствием чувства собственного достоинства и элементарного самоуважения. Бояре в Боярской думе вполне могли плеваться, пинаться, таскать друг друга за бороды, то есть вести себя как малые дети. Драки бояр в думе — это не поединки по неким правилам, не «божий суд», а примитивный мордобой, в котором «порвать пасть» или «выткнуть моргалы» — вещь совершенно обычная. Что не вызывало осуждения.

    Потребность в самоуважении в таком обществе не распространяется на индивида. Сам себя московит, естественно, не уважает (как прикажете уважать человека, который и в 50 лет «духовно млад» настолько, что его можно публично высечь?). Уважения он требует в той группе, к которой себя причисляет.

    Подросток агрессивен и охотно дерется с другими только для того, чтобы «знали наших» или чтобы «показать им, чтоб не дразнились, а то они дразнятся». Подросток жесток, плохо понимая разницу между игрой и реальностью. Подросток любит объединяться с другими, чтобы быть сильнее «других» и чтобы вместе конкурировать с тем, кто больше, сильнее и агрессивнее каждого по отдельности. Подросток легко принимает самую примитивную иерархию и хочет только занять в ней «подобающее» место.

    Государство, запрещая «бесовские игрища» или вторгаясь в частную жизнь людей, тоже обращается с ними как с подростками или даже как с детьми. Оно вовсю эксплуатирует особенности подросткового возраста, давая взрослому младенцу то, чего жаждет его душа: иерархию, «свой» клан, полную возможность самоутверждаться, делая карьеру или побеждая кого-то. Возможность обожать и ненавидеть одновременно коллективного жестокого «отца», на месте которого каждый подросток легко может себя представить.

    Подросток легко доходит до крайностей во всем, а как раз умеренность, самоограничение, дисциплина раздражают его, кажутся предельно скучными. Он уже может освоить какие-то занятия взрослых, особенно чисто технические, не требующие особого ума и умения планировать (работать на станке, водить машину, стрелять), но сам образ жизни взрослого ему непонятен и скучен. Если бы он имел такие возможности, как папа и мама, он бы не вылезал из ресторанов, все время куда-нибудь ездил и купил бы большой черный пистолет! А глупые родители почти не бывают в ресторанах, много работают и вечно заняты какой-то скучищей…

    Подросток еще не понимает, что сами-то возможности взрослых, вызывающие его зависть, тесно связаны именно с этими скучными занятиями и не существуют отдельно от них.

    Так же и биологически взрослый московит любит бежать в «своей» группе, вторгаться в Ливонию и Великое княжество Литовское, показывая всем окружающим, что он и его стая большие, сильные и страшные. Он может рубить саблей и стрелять почти так же, как настоящие солдаты (чтобы совсем так же — это надо учиться, а вот этого он и не умеет и не любит). Он наводит страх на европейцев (на скучных взрослых!) — и получает от этого такое же наслаждение, какое получает в подворотне шайка четырнадцатилетних хулиганов, при виде которых пожилая пара ускоряет шаги.

    Но они не понимают, как выглядит их поведение со стороны, а если им это показывают — способны только на совершенно ребяческую обиду (например, не переводят книги о себе, делая вид, что их вовсе не поставили в угол). Так же точно они не понимают, что богатство страны определяется вовсе не количеством награбленного золота, а занятиями населения этой страны. Что сколько бы и каких сокровищ они ни увезли из Ливонии в Москву, Москва останется скоплением темных изб, окруженных грудами навоза и человеческих фекалий, опасных для здоровья и вонючих, а в Риге и Кракове «поганые немцы» и «чертовы ляхи» все равно будут жить интереснее и богаче.

    Московиты с огромным трудом способны понять (и то далеко не все), что, если они хотят быть богатыми — надо не завоевывать чужие земли и не бежать за соболями и песцами в Сибирь, а работать интенсивнее и лучше. Эта мысль им неприятна и скучна, как двенадцатилетнему подростку; подросток ведь сто раз предпочел бы не копить деньги в банке, а получать богатство таким же увлекательным способом, как герои «Острова сокровищ».

    Глава 8. ИСТОРИЧЕСКАЯ ВИРТУАЛЬНОСТЬ

    Легко показать, что любая теория, односторонне определяющая общество каким-то одним аспектом общественной жизни, ложна.

    (Раймон Арон)

    В числе «исторических виртуальностей» — несбывшихся, но в принципе возможных вариантов — называют и создание единого Польско-Литовско-Московского государства. Первой обсуждавшейся кандидатурой на пост монарха такой Унии был наш старый знакомый Великий князь Московии Иван IV.

    Попробуем выяснить — что же за перспектива нам светила?

    Скипетр Ивана над Польшей

    Принято полагать, что Иван IV очень любил первую жену, и именно поэтому она могла играть роль светлого ангела при нем.

    Но когда в 1560 году Анастасия внезапно умерла, скорее всего, была отравлена, Иван ЧЕРЕЗ ДВЕ НЕДЕЛИ начал поиски новой жены. Я не считаю, что в 30 лет Иван должен был уйти в монастырь, но эта деталь, помоему, сильно противоречит принятой версии.

    В то время Польша и Великое княжество Литовское еще не объединились и находились в «личной унии», то есть имели одного короля и Великого князя — Сигизмунда-Августа. У короля были две незамужние сестры; боярин Федор Иванович с прекрасной фамилией Сукин был послан с посольством и уговаривал Сигизмунда-Августа выдать одну из них за Ивана.

    Младшую сестру короля, Екатерину, Сукин видел тайком в церкви и расписал Ивану как мог. Ивану — вот пример для всех кротких, богобоязненных людей! — не нужно было много, чтобы увлечься новой девицей. Он тут же увлекся Екатериной по одному лишь описанию. Кроме того, Сигизмунд-Август не оставлял наследников… Помимо красоты невесты, брак с ней давал еще право на две короны, впервые замаячила идея объединить все три государства под одним скипетром…

    Сигизмунд-Август не хотел родниться с Иваном, Екатерину при одной мысли о таком «женихе» била дрожь. Ивану передали, что Екатерина уже просватана, и она быстро, в 1562 году, вышла замуж за брата шведского короля Юхана, герцога Финляндского.

    Ярости Ивана IV не было конца и предела. Достаточно сказать, что, ведя армию под Полоцк, он с собой возил гроб, в который, по его словам, должен лечь или он, или Сигизмунд-Август. В конечном счете, никто в него не лег, но это уже совсем другая история.

    В Швеции же приключилась история плохая, и, в общем-то, не к чести шведов. Старший сын Густава I, основателя династии Ваза, Эрик, был королем. Младший сын Густава, Юхан, мог наследовать трон, если у брата не будет детей. Детей не было, а отношения между братьями были очень скверные, тяжелые. Настолько, что когда Иван IV просил руки Екатерины Ягеллонки, Эрик (которого Иван IV именовал «коронованный купецкий сын Эрик»), король Швеции, готов был даже отдать Екатерину, посадив в крепость ее мужа. Сказалась ли любовь к мужу или Екатерина знала, что такое Иван IV (или и то и другое), но она показала московитским послам кольцо с надписью: «Ничто, кроме смерти». Вроде бы должно было дойти, что даже резать Юхана бессмысленно.

    В 1567 году в Александровской слободе был подписан один из самых фантастических договоров за всю историю человечества. По этому союзному договору Московия признавала все уже сделанные в Ливонии захваты Швеции и давала согласие делать новые. Рига отходила Москве, но Москва поддерживала примирение Швеции с Данией и Ганзейским союзом, а если Швеции откажут — то Московия была готова оказать Швеции вооруженную поддержку.

    Все это уже полнейший сюрреализм, потому что все это было совершенно не нужно Московии.

    Но главное впереди — выполнение всех статей союза обуславливались только одним: выдачей Ивану IV Екатерины Ягеллонки. Если учесть, что к этому времени женщина уже пять лет была законной, венчанной женой Юхана, а Иван тоже давно женат, все выглядит особенно омерзительно.

    В 1568 году Эрик помер, герцог Финляндский Юхан становится королем, и получается еще веселее — получается так, что Иван домогался не кого-нибудь, а королевы Швеции и матери наследника престола. Честно говоря, не уверен, что в настолько пикантную ситуацию вообще кто-нибудь попадал из европейских феодалов, не говоря о царствующих особах.

    По своему обыкновению Иван IV тут же начал выкручиваться и лгать, причем совершенно открыто. Не мог же он не понимать, что все понимают — не мог Иван не знать о замужестве Екатерины… Что бы она делала в Швеции, не будь замужем за Юханом?! Потом Иван опять врет, что думал, будто Ягеллонка овдовела. Это ему плохие рабы передали, что она вдова, это все они виноваты.

    Как видите, Иван IV глубоко прав — править ему приходится сплошными лживыми скотами. А сам он, как обычно и случается с тиранами, гораздо выше скотов, которыми приходится править.

    Одним словом, Иван IV показал себя не только как трус, но еще и беспардонный враль. Наверное, многие люди… и дворяне, и простолюдины, попросту запретили бы дочери или младшей сестре встречаться с подобным типом, будь он хоть царь, хоть император.

    Но вот уж правда — битому неймется! И уже в 1570 году Иван «Грозный» порывается жениться на племяннице Елизаветы Английской, Марии Гастингс. Ивана опять не очень волнует собственное семейное положение — если будет нужно, он спровадит жену в монастырь. А какое впечатление это окажет на «следующую» жену — он, видимо, не понимает. Или искренне не думает об этом. К 1570 году времени Иван сменил уже четырех или пятерых жен, и Елизавета буквально не знала, как ей отвадить страшненького жениха.

    Хитрые придворные посоветовали королеве послать царю портрет не известной красавицы Марии, а какой-нибудь невзрачной девушки. Может, чудище московское остынет? Совет королеве понравился, и царю Ивану послали портрет рябой, очень пышной девицы из свиты настоящей Гастингс, по общему мнению, очень некрасивой.

    Увы им всем! Как раз эта рябая девка и поразила чувства царя. Иван IV воспылал очередной страстью и потребовал себе Марию Гастингс. Пришлось показать ему портрет настоящей Марии… И получилось! Увидев умное, тонкое лицо королевской племянницы, Иван немедленно от нее, как выражаются мои студентки, «отлип».

    И правда, зачем была такому «царю» умная, образованная девушка, красивая и тонкая? Хотя да, тянуло же его неудержимо к Ягеллонке…

    Но вот в чем разница между историями с Марией Гастингс и Екатериной Ягеллонкой: от Марии он «отлип» сразу, как только увидел ее настоящий портрет. В случае же с Екатериной вел себя просто как помешанный — царапал лицо, дико кричал, пинал предметы… вел себя, говоря мягко, несдержанно. Может, и правда влюбился в нее до безумия?!

    Или все-таки не в личных отношениях тут было дело. Не просто жену себе искал международный маньяк, которому и рябой девки было много. А просто пахло тут короной… Даже двумя сопряженными вместе коронами.

    Ведь как бы Иван IV ни изображал презрения к каким-то там выборным королишкам, как ни напяливал тогу потомка Августа, а всякая власть, даже тень власти, была ему уж как не безразлична…

    А тут короны сами пошли в руки! В 1572 году помер бездетный Сигизмунд-Август — последний прямой потомок Владислава Ягелло. Возникло бескоролевье, и шляхта думала о выборе нового короля. Кандидатуры предлагались разные…

    В том же 1572 году в Москву явился уполномоченный Речи Посполитой с каким угодно, только не с польским именем Воропай — официально известить о смерти Сигизмунда и заодно о том, что там среди прочих идей и такая: возвести на престол Речи Посполитой младшего сына Ивана, Федора Ивановича.

    В это трудно поверить, но факт: Иван IV пытается отговорить поляков посадить на трон своего сына. Он пытается убедить шляхту, что сажать на трон нужно его самого. Волей-неволей шляхта начинает обсуждать уже эту кандидатуру…

    Очень трудно сказать, насколько сильна оказалась «ивановская» партия в Речи Посполитой. Много сторонников Ивана было среди мелкой и средней шляхты коронных польских земель, среди этнических поляков. Мелкая шляхта верила, что Иван станет пресловутой «сильной рукой», наведет порядок и возьмет в руки магнатов. Многие понимали, что шляхетские вольности достигли полного маразма и нужно их как-то того… вводить хоть в какие-то рамки. А жили они все-таки подальше от Московии и слабо представляли себе Ивана. Или всерьез принимали разговоры о том, что Иван правит скотами, как знать?

    Характерно, что Иван моментально завел с послами разговоры о том, что он, конечно, злой, но для кого? Для злых. А для добрых он готов снять последнюю рубашку, вот он какой человек!

    Не ясно, насколько верили ему послы, но уже видно, что Иван прекрасно знал свою репутацию.

    Сложность, впрочем, была не только в репутации Ивана IV и в вероисповедных различиях. Сложность была в том, что Иван не очень понимал — а что такое вообще «избрание»? Что это не когда к нему в ноги упадут поляки, умоляя взять их под свой скипетр, а что надо понравиться шляхте. Тем более в числе выборщиков будет и шляхта из Великого княжества Литовского, а западные русские вряд ли будут голосовать за москаля, слишком хорошо они его знают…

    Констатирую факт — Иван так и не сделал ни малейшей попытки начать собственную политическую игру. Более того, он начинает вести себя так, словно вопрос о его избрании — дело уже решенное. Ведет с поляками мелкую торговлю по поводу территориальных уступок, рядится чуть ли не за каждое село. Если он скоро будет и королем Речи Посполитой, и Великим князем Московским… то какая, казалось бы, разница?

    А потом вдруг и заявляет Иван, что короноваться будет только русским митрополитом, никакого участия католические прелаты в венчании на царство принимать не будут. Иван оставляет право строить в Польше столько православных храмов, сколько захочет, и на старости лет уйти в монастырь.

    Поляки разумели само собой, что Иван перейдет в католицизм… его заявление было, выражаясь мягко, несколько неожиданным.

    Так все и заглохло, при полной неготовности Ивана сделать хоть что-то для собственного избрания. Речь Посполита избрала Генриха Валуа, потом Генрих сбежал домой, чтобы стать французским королем; спектакль избрания короля повторился…

    Иван опять произносил какие-то речи о своей готовности… Но уже несравненно более вяло. Видимо, и он уже понял, что дело бесперспективное. Королем стал Стефан Баторий.

    Так каков все-таки был шанс? И был ли он? Разделим два понятия: «шанс на избрание Ивана» и «шанс на создание Польско-Литовско-Московской Унии». На мой взгляд, и первого шанса, шанса на избрание Ивана, реально не было. Нет, не избрали бы его. Слишком хорошо знали Ивана на Западной Руси, а выбирался король голосами всей шляхты, в том числе и литовской, и православной. Хоть кто-то из литвинов да крикнул бы «вето!». Не прошел бы Иван и потому, что многие магнаты были против его кандидатуры, а у них были и собственные голоса, и возможность покупать голоса других выборщиков. Генрих Валуа устраивал всех в несравненно большей степени.

    По поводу Унии… Уверен, что, даже став королем Речи Посполитой, Иван усидел бы недолго. Не было бы прочной унии, не возникло бы устойчивого государства. Потому что, сев на престол Речи Посполитой, он стал бы королевствовать так, как привык царствовать в Москве.

    И с большой степенью вероятия он привел бы с собою своих, привычных ему и послушных бояр и дворян из Московии — ведь король Речи Посполитой почти не имел собственной армии, не имел возможности творить насилие. Подключив к управлению Речью Посполитой Московию, Иван обрел бы такую возможность.

    Допустим, первые несколько срубленных голов шляхта, оцепенев от изумления и ужаса, не отомстила бы. А потом? Конфедерации. Рокош. Допустим, Иван сумел бы подавить первые мятежи усилиями верных московитов, покрыл бы Краков плахами, сгонял бы студентов Ягеллонского университета и горожан на зрелища поджаривания на сковородах и травли медведями. И что же? Это только лишь сделало бы неизбежным наступление на Краков армий крупнейших магнатов, в том числе западнорусских, православных Понятовских и Вишневецких.

    Не удалось сразу? Появился бы новый, «альтернативный» Ивану король, постоянный или временный. Даже если ухитрился бы Иван унести ноги, Уния-однодневка все равно бы приказала долго жить. Не потому, что вообще невозможна. А потому, что очень уж неподходящей личностью на роль создателя такой Унии был Иван IV, только и всего.

    Скипетр Батория над Московией

    Странно, что до сих пор не рассматривается другая кандидатура создателя такой «тройственной Унии». То есть, возможно, в Польше такое обсуждение и ведется, но для меня эта литература малодоступна. На русском же языке вполне определенно никто не называл Стефана Батория как возможного царя Московии.

    Планы Стефана Батория были сродни наполеоновским! Он вполне серьезно хотел отвоевать у турок Константинополь. Сделать это без Московии было невозможно, а Московия на Унию не шла, общий крестовый поход отвергала. Более того — Московия как раз воевала с Речью Посполитой. Воевала… Воевала? Воевала! Вот она, возможность! Надо покорить Московию, сделать ее частью Речи Посполитой или посадить там дружественного короля.

    В 1581 году Стефан Баторий шел на Псков с тем, чтобы следующий удар направить уже на Москву. А потом, основательно подготовившись, сплавляться по Дону, взять Азов и выйти в Черное море. Дальше — понятно; дальше только Константинополь.

    Реальная ль задача? Зная Стефана Батория, можно уверенно сказать, что да. У него как-то все получалось. Увы! В 1586 году Стефан Баторий помер в Гродно; было ему тогда всего 53 года, и многое могло быть впереди. Отравили? Об этом много говорили уже тогда. Так или не так — неизвестно.

    Уверен — если бы не помер, завоевание Московии становилось бы вполне возможным. Потому что невозможно представить себе более подходящую для таких дел, более крупную и более привлекательную личность.

    Во-первых, Стефан Баторий обладал всеми качествами, которыми не обладал Иван, вплоть до «полного наоборот». Храбрый, великодушный, порядочный, невероятно энергичный, он терпеть не мог и не прощал двух качеств: предательства и вранья.

    Стефан Баторий соединял в себе качества, делавшие из него великолепного бойца: он совершенно не боялся противника и в то же время был очень осторожен и разумен. Он прославился как великий воин и полководец задолго до избрания на польский престол.

    Стефан Баторий соединял эту заслуженную славу с талантом политика и организатора. Уж его-то шляхта выбрала, и не было ни вето и ни рокоша.

    Поляки многих повидали на своем престоле, много выдающихся личностей. Но и они до сих пор считают Стефана Батория одним из самых знаменитых своих королей.

    Во-вторых, уж если искать «твердую руку» для усмирения и мятежных польско-русских магнатов, и пьяных московских бояр, то, право же, сильнее не найти, вот она!

    И разумная рука, не только твердая. Рука администратора и воина, а не трясущаяся длань истеричного палача.

    Если кому-то было суждено в это время создать единое славянское государство, то нет кандидатуры привлекательней.

    Трудно сказать, что это могло бы быть: «тройственная Уния» Польши, Литвы и Московии? Московия ли в качестве «завоеванной территории», права которой не равны правам двух других? Завоеванная ли страна, постепенно подымающаяся к равному положению с двумя прочими? Или же несколько стран, несколько княжеств, каждое из которых входит в Речь Посполиту на своих условиях?

    Не хочу гадать, потому что здесь возникает слишком много вариантов, просчитать которые одному человеку невозможно.

    Назову только две важнейшие проблемы на пути новой Унии. Во-первых, это особенности самих московитов. Что с того, что они и поляков-то понимают без переводчика, а уж с западными русскими говорят почти что на одном языке?! Западная Русь и Польша говорят на разных языках, но они близки в культурном отношении. А московиты в культурном отношении совершенно иные, и это главное.

    Модернизация означала бы для великого множества, для миллионов людей необходимость выйти из-под отеческой опеки общины и государства и в одночасье стать взрослыми людьми. Думать самим… Право же, легче сказать!

    В Речи Посполитой московитам от многого придется отказаться. Им очень многому придется научиться… А общество, как вы помните, терпеть не может изменяться…

    Между прочим, московскую спесь и московский изоляционизм часто питали как раз выходцы из западных областей Московии и даже Западной Руси — тех мест, где модернизация уже началась и уже дала свои плоды. Старец Филофей — уроженец Пскова; Иван Вишенский, «зачапившийся» с «мудрым латынником» о вреде изучения латыни, — уроженец Западной Руси.

    Столкнувшись с необходимостью быстро изменяться, часть московитов могли бы пойти на гражданскую войну, на культурный раскол.

    Могли бы навязать войну за право Московии опять выйти из состава Речи Посполитой, даже переходя в наступление по мере сил.

    Могли бы и уйти в глубь континента, основав «Новую Московию» в Сибири, на Урале, в Заволжье. Столицы в виде Казани, Обдорска или Тюмени просто напрашиваются. Скорее всего, «Новая Московия» была бы еще более провинциальной, еще более глухой и еще более враждебной Речи Посполитой, чем Московия с центром в Москве.

    В любом случае — это война. И вторая, главнейшая по важности проблема: в Московии возникли бы те же самые столкновения католиков и православных, что и на Западной Руси. А «отъезжать», решая проблему любимым московским способом, уже было бы некуда, разве что возникнет «Новая Московия» в Сибири.

    Вариантов тут только два: или веротерпимость, примирение между собой двух ветвей одного древа Апостольской церкви, или гражданская война православных и католиков, по типу того, что происходило в Малороссии в начале — середине XVII столетия. Исход такой войны непредсказуем, каждый вариант исхода имеет свои плюсы и минусы… Как бы не разорвала религиозная нетерпимость новую, не успевшую возникнуть державу…

    И еще мучает меня еще одна мысль: а завоюй Стефан Баторий Московию и начнись такая война, на чьей стороне выступили бы магнаты и шляхта Западной Руси? На стороне «Новой Московии»? Наверняка нет. На стороне православных? Не уверен…

    Глава 9. ПОСЛЕДНИЙ ШАНС

    Если цель — распространение идей, то книгопечатание исполнило бы это гораздо лучше, чем солдаты.

    (Граф Л. Толстой)
    Начало

    …Все началось с того, что в имение князей Вишневецких пришел новый работник. Никто не знал, кто этот человек, откуда пришел и чем занимался до этого. В мире, где очень важно принадлежать к какому-то клану, иметь известных предков, такие люди оказывались самыми незащищенными, малозначащими и находились в самом низу общества. Человек этот был работник Вишневецких.

    И вот уже начинаются неясности! Работник… По какой части работник? Конюх он был, шорник, столяр, маляр, огородник? Об этом предание молчит. Может быть, из почтения к тому, кем оказался этот молодой человек? Может быть…

    Есть другая история: что вырастили его монахи, из совсем маленького, почти грудного мальчика. Был голод, на дороге нашли мертвую мать; руки трупа стискивали еще пищавшего младенца. Всякого, склонного идеализировать прошедшие времена, отсылаю к этой сцене, не такой уж редкой во всем мире.

    Малыш был здоров и умирал только от голода; монахи вырастили малыша, дали ему новое имя. На тощей шейке болтался крест, но кто знает, каким именем нарекли его первый раз? В таких случаях давали имя в честь святого, в чей день нашли ребенка, — ведь именно этот святой привел ребенка к спасению. Ребенок вырос и пошел в работники в одно из бесчисленных имений Вишневецких.

    А может, эта легенда потом прилипла к нашему незнакомцу? Прилипла позже, когда стали соединять его и Гришку Отрепьева, соединять этих двух совершенно различных людей. Ведь первоначально эта история была как раз про него, про Гришку, и вроде бы соответствовала истине. Более чем вероятно, что истории двух разных людей «соединили».

    Говорят еще, что однажды, когда монахи сидели в трапезной, зашел с улицы некий странник, и его усадили вместе с братией. Странник сел напротив подростка и вдруг вперился в него глазами…

    — Он!!! Это он, я узнал его! — страшно закричал странник и грохнулся в обморок. Кинулись к нему, уложили на лавку. Странник все не приходил в себя. А утром хватились — нет странника.

    Так, мол, парень и начал узнавать, что с его происхождением связана какая-то тайна.

    Еще говорят, что к работнику знатных магнатов, вельможных панов Вишневецких, приходили какие-то «незнаемые» люди и вели с ним долгие беседы, тоже «незнаемо» о чем.

    Но все это — только подготовка к главному. О главном тоже рассказывают по-разному. Один вариант таков, что парень как-то сильно заболел и рассказал священнику на исповеди свою тайну. Это была такая тайна, что священник не выдержал, поступился даже страхом погубить душу и открыл тайну князю Вишневецкому.

    Другая версия «главного» проще. В один прекрасный день парень попросил о встрече с князем Адамом Вишневецким и открылся ему. Он, работник князя, на самом деле не нивесть чей сын; на самом деле он чудесно спасшийся царевич Дмитрий, сын царя Московии Ивана Грозного.

    Не будем оспоривать легенд. Не очень важно, как именно все начиналось: через священника, чье имя легенда не приводит, или без него. Важно другое: князь Вишневецкий ПОВЕРИЛ. Стоило ему засмеяться, махнуть рукой, сказать что-то в духе «Ты, видать, грибов дурных наелся, парень?». И не было бы ничего. Стоило князю решить, что парень сошел с ума, что после болезни у него ум заворачивается за разум, — и вся эта история окончилась бы совершенно иначе. Прямо скажем, непонятно как. А если бы князь решил, что его «человек» сознательно морочит ему голову, пытается выжать из него обманом денег, все могло бы кончиться и совсем плохо для Дмитрия. Но князь Вишневецкий ПОВЕРИЛ. И у незнакомца начались совсем другие приключения.

    Доверчивость князей Адама и Константина Вишневецких меня, честно говоря, сразу же настраивает в пользу Дмитрия. Потому что получить огромное состояние может каждый или почти каждый — были бы везение, обстоятельства, толика собственных усилий. Но вот удерживать огромное богатство, быть богаче королей из поколения в поколение — это совсем другое дело. Для этого нужны не только ум, работоспособность и удача. Нужны еще недоверчивость, хитрость, проницательность; нужно умение видеть, понимать людей, оценивать их быстро и верно, как можно реже ошибаясь. А Вишневецкие были не просто богатыми — они были богатейшим семейством Речи Посполитой, одной из богатейших семей Европы. Золотой посуды, земель и денег у них было больше, чем у английских королей, и никак не была характерна для них погоня за внезапным «фартом», «удачей — мгновенной и ослепительной, как ночной выстрел в лицо»[67].Так жили поколения Вишневецких, и ни одно их поколение не потеряло богатства. А если бы хоть в одном из поколений Вишневецких жил тот, кто склонен был бы верить аферистам, — следующее поколение такого состояния уже не имело бы.

    Так что, если Вишневецкие поверили Дмитрию — это большой плюс для признания его «подлинности». Очень большой.

    Адам и Константин Вишневецкие рассказали о Дмитрии тестю Константина, Мнишеку… О феодальном клане Мнишеков придется рассказать особо… Хотя не всегда ясно, что рассказывать, а главное — в каких выражениях. Начать с того, что сам старший Мнишек раза три переходил из одной веры в другую. Его сыновья «прославились» поставками юных дев любвеобильному королю Сигизмунду-Августу, а после смерти короля дочиста обобрали его. О поведении Марины Мнишек говорить и неприятно, и главное — очень непросто. Повторять зады грязных сплетен не хочется, а ничего хорошего об этой даме так никто ничего и не сказал.

    Клан насчитывал десятки семейств, и все были примерно таковы же. История сохранила слова княгини Камалии Радзивилл, сказанной кому-то из своих внуков. Смысл сказанного в том, что дети приличных людей не играют с детьми воров и проституток.

    Что делало Мнишеков ценными союзниками — это невероятная искушенность в интригах и сплоченность клана. Если ставка была высока, клан прекращал внутреннюю грызню и дружно образовывал единый фронт.

    Вот он, первоначальный расклад: богатейшие люди Речи Посполитой и ее виднейшие интриганы получают в руки не что-нибудь, а царственную особу. Законного наследника всех четырех престолов: Московии, Великого княжества Литовского, Польского королевства и Речи Посполитой. Близкий родственник Ягеллонов, родной брат последнего Великого князя Московии, сын Ивана IV, Рюрикович по прямой правящей линии! Сажать его можно было буквально на любой из престолов, и с полным на то основанием.

    Сначала возникла идея посадить Дмитрия на престол Речи Посполитой. Подумали, прикинули варианты, поняли — слишком трудное занятие, слишком многие окажутся против. Не говоря ни о чем другом, существующий король шляхту, в общем-то, устраивал, и менять его она не собиралась.

    «Оставался» престол Московии, и это даже было лучше. Мало того, что заговорщики восстанавливали справедливость, разумно устраивали мир — а это мужское занятие было в цене тогда, осталось и теперь. Люди не любят несправедливости и любят справедливость, что характеризует их не очень плохо… Кроме того, посадив Дмитрия на Московский престол — великокняжеский или царский — один пес, можно было на практике осуществить давнюю идею Польско-Литовско-Московской Унии. Что сулило не только колоссальное усиление всех трех государств, но и еще сразу несколько важных итогов:

    1. Польская шляхта могла найти применение своим силам — несравненно лучшее, чем делить и переделивать земли нынешней Украины.

    2. Открывался фонд неосвоенных земель, и избыточное население Польши и Западной Руси — и шляхетское, и крестьянское — могло переселяться на Урал и в Сибирь.

    3. Открывалась реальная возможность вести войны за Крым, Причерноморье — за территории, которые отвоюет только Потемкин спустя полтора столетия.

    4. Московия стала бы не исключительной и пугающей, а нормальной и органичной частью русско-польского мира.

    Тут, конечно, возможно легкое возражение: сами же польско-литовские католики не давали ей стать этой частью… Сама же негибкая, уродливая политика непременного окатоличивания порождала отъезды русских князей в Москву и тем самым усиливала Московию. Не будь этой дурацкой проблемы, вызванной к жизни нехваткой гибкости, терпимости и даже попросту ума, Московия сама давно бы пала или превратилась бы в периферию Речи Посполитой.

    Но люди XVII века если и понимали это — то очень смутно. А посадить Дмитрия на Московский престол было, в общем-то, вполне возможно.

    Московия после Ивана

    После смерти убийцы собственных детей Ивана IV 18 марта 1584 года (в 54 года) на престол сел его слабоумный сын Федор. Степень его слабоумия описывают по-разному, вплоть до истории, как, сидя на троне, Федор как-то обмочился. Но эту смачную историю передает шведский посланник, а он-то вряд ли симпатизировал Федору… да и любому московитскому царю.

    Федор очень любил колокольный звон и сам был прекрасным звонарем. Федор любил и умел мирить поссорившихся супругов; умел найти убедительные слова, показать людям друг друга с самой выгодной стороны. Федор был добр, хлебосолен, и виноват ли он, что править и не мог, и не хотел? Из него, вероятно, вышел бы добрый русский барин XVIII–XIX веков — придурковатый, но приятный.

    Брат жены царя, Борис Годунов забирал власти себе все больше и больше, а с 1587 года стал фактическим правителем государства, с правом личных дипломатических отношений с другими странами… от имени Московии, конечно.

    Единственное дитя Федора, Ирина, прожила недолго; сам Федор Иванович помер 7 января 1598 года.

    Был, правда, и еще один сын Ивана IV, Дмитрий… После смерти отца мальчик получил в удел город Углич, где и жил себе с матерью. 15 мая 1591 года мальчик был найден с перерезанным горлом, здесь же валялся и нож. Богдан Вельский, дядя Дмитрия, и князь Василий Шуйский провели тщательнейшее расследование и пришли к выводу: мальчик страдал падучей болезнью и зарезал себя сам. Как могли дать нож больному мальчику? На этот вопрос ответа не было.

    Итак, все дети Ивана IV померли. 17 февраля 1598 года Земской собор избрал Годунова на царство. Не то чтобы так уж не было никаких других претендентов, но с этими претендентами обязательно что-то приключалось или в лучшем (для них) случае их никто не поддерживал.

    Был ли Борис Годунов плохим царем? Нет, скорее всего, был хорошим. Решения принимались разумные, государство его мерами укреплялось. Примерно до 1602 года Борис был умеренно популярен во всех классах общества, ничто не прочило ему падения.

    С именем Бориса Годунова связано введение патриаршества на Московской Руси в 1589 году и отмена Юрьева дня. Теперь крестьянин уже НИКОГДА не мог уйти от одного барина к другому.

    Менее известно, что Годунов первым послал нескольких «робят» учиться в Европу. Потом, правда, началась смута, и ни один из посланных не вернулся, а один так вовсе стал англиканским священником в Британии.

    Во многих городах Годунов развернул типографии, всерьез планировал создание школ и университетов по европейским образцам. Стремясь сблизиться со странами Европы, Годунов разрешил свободно передвигаться по стране и за ее пределами немецким купцам, вывезенным Иваном из Ливонии, дал им большие ссуды из казны, позволил открыть лютеранскую церковь на Кукуе. Свою личную охрану Годунов сформировал из наемников-немцев, а больше всего любил вести беседы с иностранными медиками о порядках в Европе.

    Многие ученые всерьез полагают, что, будь у Бориса Годунова несколько «спокойных» лет правления, реформы по типу петровских начались бы уже при нем: и притом более органично, естественно, без жутких перегибов начала XVIII века.

    Беда Бориса Годунова состояла вовсе не в том, что он был скверным царем. Во всяком случае, был он куда лучше Федора и уж тем более — Ивана. Беда Бориса Годунова состояла в том, что он был незаконным царем. Даже Федор был законным, привычным — потомком Рюрика; пусть и мочился на послов с высоты трона. А вот Борис Годунов, хоть его и избрал Земской собор, потомком Рюрика не был… Потому в глазах современников права на престол имел самые сомнительные, на престоле сидел непрочно, и достаточно было толчка, чтобы упал. Современники считали, что таким толчком стал голод…

    Летом 1601 года на всем протяжении Восточной Европы зарядили холодные дожди. Двенадцать недель шли дожди. В июле выпал первый снег. В конце августа по Днепру ездили на санях, «яко посреди зимы».

    Урожая в этом году не было. Весна 1602 года выдалась ранняя, теплая. Показались ранние всходы озимей… И снова грянули морозы, в конце мая. А яровые хлеба погубила невероятная жара и засуха. Все лето не было дождей. Урожая в этом году почти не было. А ведь даже в наше время человечество живет от урожая до урожая. 1603 год был самым обычным, но не везде остались запасы семян, голод охватил больше половины страны. Можно долго нагромождать страшные и жалкие подробности: как умиравшая с голоду женщина изгрызла своего, еще живого младенца. Как продавали пироги с человечиной, выкапывали покойников, резали и ели постояльцев на постоялых дворах. Стоит ли?

    Считается, что умерла треть населения страны. Из двухсот пятидесяти тысяч населения Москвы умерло, по одним данным, сто двадцать тысяч, по другим — даже сто двадцать семь.

    Разумеется, и с этой бедой можно было бороться.

    В Курской, Владимирской земле, на черноземных окраинах урожай 1603 года был такой, что хватило бы на всю Московию.

    Чтобы «бороться», нужно было «только лишь» два фактора. Во-первых, авторитетный царь, имеющий бесспорные права.

    Во-вторых, хотя бы относительно нормальное общество. За годы правления Ивана что-то «поломалось» в людях. Спасаться от общей беды можно только вместе, а тут никто не думал ни о чем и ни о ком, кроме самого себя. Общество пережило уже страшный голод 1569–1570 годов, такое количество жестокостей, что уже стало равнодушным к смерти и к страданиям людей. Всем было на все наплевать.

    Борис требовал отправлять хлеб в голодающие районы. За взятки хлеб не отправляли или отправляли гнилье, а владельцы ждали «настоящей цены» (при том, что стоимость хлеба поднялась в 25 раз).

    Зажиточные люди массами выгоняли холопов, обрекая их на смерть, а сами продавали сэкономленное зерно.

    Пекарей обязывали выпекать ковриги определенной величины, а они продавали хлеб почти непропеченным, а то и добавляли воды для веса.

    Государство раздавало хлеб, но должностные лица раздавали хлеб друзьям и родственникам, а их сообщники, переодеваясь нищими, оттесняли беженцев от раздачи.

    Нельзя сказать, что Борис Годунов не делал так уж ничего. Делал, и вполне разумно и дельно.

    Строил каменные палаты в Кремле, давая работу тысячам людей, издал указ, что брошенные хозяевами холопы тут же автоматически получают свободу. Боролся с разбойниками, как мог.

    Будь он Рюрикович и не переживи страна всего ужаса правления Ивана, что-то еще можно было сделать. В реальности же правительство Годунова все больше переставало контролировать ситуацию.

    В спокойной, обычной обстановке, когда не нужна особая самодисциплина, сверх обычного, не надо совершать больших усилий, Борис мог бы и дальше править и даже проводить реформы. Но от общества потребовались какие-то усилия, самоограничение и дисциплина, и общество развалилось.

    А кроме того, в том же 1601 году в Польше появился человек, называвший себя Дмитрием Ивановичем, чудесно спасшимся сыном Ивана IV и Марии Нагой.

    Само существование Дмитрия, его общение со знатными поляками и западными русскими невероятно напугало Бориса Годунова. Полное впечатление, что он просто понятия не имел, с кем же это он имеет дело? Если за убийством Дмитрия и впрямь стоял Годунов, то, казалось бы, уж он должен был знать точно, жив царевич или мертв. Но что, если исполнители выполнили приказ по-своему? А если за убийством Дмитрия стоял вовсе и не Годунов? Опять же — понимая, что царевичу грозит нешуточная опасность, зарезали похожего ребенка, а настоящего — спрятали?

    Интересно, что после своего избрания на престол Борис Годунов некоторое время выжидал… Может быть, не исключал возможности, что появится другой претендент, имеющий побольше прав?

    Во всяком случае, Борис перепугался не на шутку; настолько, что характер его общения с московской знатью очень сильно изменился. То он был царем вовсе не свирепым, даже мягким.

    Теперь же мог быть счастлив князь или боярин, которому всего-навсего запретили жениться. А то ведь и постригали в монахи, и душили в тюрьмах, и ссылали в Сибирь, и отбирали имущество. Богдану Вельскому велели выщипать по волоску бороду, которой боярин очень гордился.

    Очень, ну очень поощрялись доносы друг на друга. Некий холоп Воинко донес на князя Шереметева — мол, князь колдует. Борис демонстративно дал холопу волю, наградил поместьем и о том объявил всенародно.

    Дальнейшее понятно — доносы посыпались градом. «И сталось у Бориса в царстве великая смута; доносили и попы, и чернецы, и проскурницы; жены на мужей, дети на отцов, отцы на детей доносили». Это — из летописи.

    В те патриархальные времена мужчины доносили на мужчин и жаловались царю; женщины доносили на женщин и жаловались царице.

    Знатные и богатые стали кабалить людей особенно жестоко, «беспредельно» — слово это уже было. Хватали на дорогах бродяг, объявляли холопами тех, кто нанялся на временную работу, и даже дворян, отбирая у них поместья.

    «Между господами и холопами была круговая порука: то господин делает насильство холопу, то холоп разоряет господина», — ехидно замечает Костомаров.

    Среди доносчиков был, кстати, и князь Д.М. Пожарский, обвинивший в колдовстве своего недруга князя Лыкова. А его мать, соответственно, донесла на мать Лыкова.

    «Колдунов» и «ведьм» страшно пытали, и большая часть их погибла. Или умерла под пытками, или были повешены за упрямство. Ведь если молчит — значит, сволочь, запирается. Легче всех было «сознавшимся» — их «только» разоряли и ссылали.

    Полное впечатление, что Борис Годунов просто не знает, куда надо нанести удар. Кто-то из «них», из ближних, «что-то знает». И про то, жив ли Дмитрий, и что надо делать с голодом, и как прекратить смуту… Знает, а молчит, выжидает, поблескивает глазами, ухмыляется в бороду. Как вычислить его, страшного невидимку?! Борис наносит удары вслепую, лишь бы куда-нибудь падали.

    А жалкое в своей трусливости боярство, конечно же, не способно ему дать отпор.

    Цепь событий

    Благодаря авторитету Вишневецких и связям Мнишеков Дмитрия представили двору.

    На престоле Речи Посполитой сидел король Сигизмунд из шведского семейства Ваза, сын уже знакомых нам Юхана III и Екатерины Ягеллонки (той самой, из-за которой так осрамился в свое время Иван IV). От родственников отца Сигизмунд отличался своим рьяным католицизмом, что в протестантской Швеции вовсе не было преимуществом.

    В Речи Посполитой оценили и католицизм, и происхождение от Ягеллонов (пусть и по материнской линии). В 1592 году Сигизмунд был избран Шведским королем, возникла личная уния, но в 1604 году эту личную унию прервали, избрав на престол Карла IX, сына основателя династии Ваза, Густава I. Швеция боялась католического короля, боялась новой гражданской войны.

    А в Речи Посполитой Сигизмунд правил долго и счастливо, в 1587–1632 годах, а после него правили сначала старший сын, Владислав IV (1632–1648), потом младший сын Ян Казимир (1648–1668).

    Положение короля было стабильно, государственности не угрожало решительно ничего. Даже утрата Польшей своего места в мире из-за своевольства и дурости шляхты была еще впереди. И возникал вопрос: а стоит ли рисковать? Ну, поддержит Речь Посполита Дмитрия как кандидата на престол Московии. А если Московия Дмитрия не примет и правительство Годунова нанесет ответный удар?

    Как «изящно» выразился коронный гетман Ян Замойский, «кости в игре падают иногда и счастливо, но обыкновенно не советуют ставить на кон дорогие и важные предметы. Дело это такого свойства, что может нанести и вред нашему государству». Дело и впрямь было «такого свойства», что становилась уместна картежно-костяная, какая-то кабацкая терминология Замойского. И впрямь, твердый расчет тут не применишь, сплошной «авось» и «как-нибудь»… А стоит ли?

    Такую же позицию заняли и другие государственные и военные деятели Речи Посполитой. Так сказать, лица официальные.

    Но и запретить магнатам вести частную войну они не могли. Более того, совершенно неизвестно, чья поддержка вообще была важнее для Дмитрия — короля или Вишневецких.

    Король Речи Посполитой обладал только «квартовым» войском — от силы 4 тысячи человек пехоты, нанятых с четвертой части доходов от королевских имений. У Вишневецких же было раза в три-четыре больше конницы.

    Самое большее, что мог сделать король и чего не могли Вишневецкие, — это объявить «посполитое рушение», то есть шляхетское ополчение. Но созыв армии означал войну с Московией; а, во-первых, ее хотели не все. Во-вторых, война с Московией это и означала: утратить спокойствие государства, сыграть в азартную игру — пан или пропал.

    Правительство Речи Посполитой отказалось иметь с Дмитрием Ивановичем дело и не имело никакого отношения ко всем его дальнейшим приключениям (хотя и имело отношение к его смерти).

    Иезуиты хорошо контактировали с Дмитрием (тот обещал в одночасье окатоличить Московию), но тоже ведь не рвались помогать. Ватикан в подлинность Дмитрия не поверил, о чем сохранились документы, и никакой реальной поддержки не оказал — ни людьми, ни вооружениями, ни деньгами. А контакты… Мало ли кто с кем трепался?

    Историография и Российской империи, и СССР не жаловала Дмитрия, в подлинность его не верила и рисовала самыми черными красками:

    «Совсем неправдоподобна версия, что убит был не Д.И., которому удалось спастись, а другое лицо. Последняя версия была широко использована феодалами Польши и широко распространялась в период Крестьянской войны и военной интервенции начала XVII в.»[68].

    «Появился в 1601 году в Польше и был поддержан польскими магнатами и католическим духовенством» «тайно принял католичество»[69].

    О проблеме «подлинности» Дмитрия Ивановича скажем ниже. Но вот насчет «поддержки» и «тайного принятия католичества» — прямо скажем, заливистое вранье.

    Ни один из польских магнатов… в смысле католических магнатов польского происхождения тоже не признал Дмитрия и никак его не поддержал.

    Справедливости ради, обещал Дмитрий всем и очень, очень щедро: отдать Речи Посполитой Северскую и Смоленскую земли, организовать общий поход против турок, помочь Сигизмунду в его войне со Швецией, за год-два окатоличить всю Московию, жениться на Марине Мнишек, отдать ей Новгород и Псков, а ее папе Евгению Мнишеку выплатить 1 миллион злотых.

    Марина Мнишек… Единственное, что в официальной легенде о «Лжедмитрии I» соответствовало действительности, — это его пылкая влюбленность в Марину Мнишек.

    Марина владела страстями Дмитрия; похоже, была его опытней (при том что на 8 лет моложе), очаровать царственного мальчика для нее не было сложно. А уж папа Мнишек, естественно, сделал все необходимое, чтобы роман завертелся: перспективой-то было увидеть своих внуков на престоле.

    Скажу с полной определенностью: не знаю, существует ли род Мнишеков сейчас; будем надеяться, что вымер. Но если он все же сохранился — сам я не подошел бы ни к одной даме из рода Мнишеков ближе чем на километр и никогда, пока имею хоть какую-то родительскую власть, не позволил бы своему сыну иметь дело с дамами этого клана.

    Увы! Ни отца, ни заменяющего его лица у Дмитрия не было. Но как бы ни была опасна Марина Мнишек для всего возможного будущего, «армия вторжения» Дмитрия Ивановича включала, собственно, очень мало этнических поляков, и все они были вовсе не на руководящих должностях.

    С ним шли люди трех категорий:

    1. Русские православные люди, которые абсолютно преобладали.

    2. Польские авантюристы «модных» вероисповеданий — ариане и протестанты.

    3. Польские магнаты Мнишеки, справедливо имевшие репутацию рвачей, поганцев и людей бесчестных.

    Войско Дмитрия составляло от силы 4 тысячи человек. За редчайшим исключением, оно состояло из западнорусских людей, литовцев, исповедовавших православие, казаков или из беглецов из Московии. В числе последних был и Гришка Отрепьев — беглый запойный дьякон Чудова монастыря в Москве, чьи художества были хорошо знакомы в Московии. Гришка собирал по городам и весям милостыню, как бы для сооружения храмов, и милостыню эту пропивал. Во все времена люди охотно давали такого рода мзду; как писал поэт:

    И дают, дают прохожие,
    Так из лепты трудовой
    Вырастают храмы Божии
    По лицу земли родной.

    Из такой «лепты трудовой» был возведен и храм Христа Спасителя в Москве.

    Пропить ТАКИЕ деньги было и чудовищным кощунством, и плевком в физиономии всем православным по земле Московской. Ведь трудно было, наверное, найти человека, который никогда бы никаких денег на возведение храмов не давал…

    Когда преступление Отрепьева вскрылось, ему не оставалось ничего другого, как бежать в другое государство. Не только официальные власти, для него были опасны и все сограждане, потому что множество людей, поймав Гришку, преспокойно вздернули бы его на самой ближайшей осине.

    Не лучший ратник для возвращения законного Государя на престол? Согласен. Но трудно сказать, кто больше пятнал репутацию Дмитрия Ивановича: беглый монах Гришка или папа и дочь Мнишеки.

    13 октября 1604 года Дмитрий с войском перешел границу Московии. Сообщение о том, что «самозванцу» присягнула едва ли не вся Комарницкая волость, вызвало у Годунова приступ совершенно обезьяньей ярости и едва ли не апоплексический удар. Сбывался его старый кошмар.

    Почти сразу же Дмитрий со своей не то свитой, не то армией встретился с войском Бориса Годунова. Потому что кто-кто, а Борис Годунов принял «самозванца» более чем серьезно.

    Армия Годунова без особенных трудностей разбила разноплеменную то ли свиту, то ли армию Димитрия под Добрыничами. Из тех, кто перешел границу вместе с ним, осталось от силы полторы тысячи; сам Дмитрий тоже хотел бежать, но удержали жители Путивля. Как видно, они сочли Дмитрия настоящим сыном Ивана, законным царем.

    В результате Дмитрий зиму 1604/05 года зимовал в Путивле, куда стекались его сторонники; а тем временем «годуновцы свирепствовали особенно в Комарницкой волости, за преданность Дмитрию мужчин, женщин, детей сажали на кол, вешали по деревьям за ноги, расстреливали для забавы из луков и пищалей, младенцев жарили на сковородах. (Вопрос неисправимого европейца: младенцы что, тоже присягали Дмитрию? — А. Б.)

    …Людей ни к чему не причастных хватали и продавали татарам за старое платье или за жбан водки, а иных отводили толпами в неволю, особенно молодых девушек и детей. В московском войске было наполовину татар и прочих инородцев, и они-то особенно варварски свирепствовали. Ничего подобного не делалось народу от дмитриевцев, и эта разница отверждала народ в убеждении, что Дмитрий — настоящий царевич»[70].

    Многое объясняется тем, что во главе армии Годунова стоял Симеон Бекбулатович, «царь» всех союзных татар Касимовского княжества. Пользуясь опытом Ивана IV, Годунов пытается устрашить и деморализовать Комарицкую волость, как Иван IV — Ливонию, бросив на нее дикарей. Результат такой же: кто и не собирался воевать против Годунова, оказывается перед необходимостью защищать самого себя и свою семью.

    Патриарх Иов писал, что Лжедмитрий явился кознями «Жигимонта Литовского», который намерен «разорить в Российском государстве православные церкви и построить костелы латинсдие, и лютерские, и жидовские». Уже зная московитов, читатель не удивится, что Иов приписывает Сигизмунду желание построить неведомые и удивительные «костелы жидовские». Все «неправедное» ведь сливалось воедино, не требовало разделения. Будь Иов немного покультурнее, он мог бы приписать «Жигомонту» и строительство храмов-пирамид для поклонения мексиканскому богу Вицлипуцли. Что делать! По узости кругозора и серости небогатого ума Иов и не слыхивал о существовании такого экзотического божества.

    Другое дело, что у современного россиянина все же появляется иногда некоторая неловкость за предков… За некоторых предков. За часть.

    Заодно и объявили «самозванца» Гришкой Отрепьевым, отлучили от Церкви и прокляли. Связать «самозванца» с такой редкой гнидой, как Отрепьев, само по себе было неплохой затеей — мало кто пошел бы за Отрепьевым. Только вот незадача, Гришка-то был лет на восемнадцать-двадцать старше Дмитрия, и видели их несколько раз одновременно: вон Дмитрий, а вон там, в обозе, — беглый поп-расстрига Гришка. Сторонники Дмитрия вообще охотно показывали Отрепьева.

    В результате народ стал говорить, что «прокляли Отрепьева — и бес с ним, а царевич-то настоящий…».

    Агония Бориса Годунова у Пушкина выглядит очень красиво, что и говорить. Весьма, знаете ли, благородные, хотя и запоздалые, раскаяния, все эти ставшие классикой «мальчики кровавые в глазах». Очень царственная кончина получается в театре: сплошное сияние сусального золота, разноцветные тряпочки, красивое пение.

    В реальности Борис Годунов буквально не знал, что делать. Кинулся он к Марии Нагой с вопросами: мол, жив ее сын или нет? Трудно было придумать более идиотский вопрос, и Борис, что называется, «нарвался»: Мария Нагая честно ответила, что не знает. Как это не знает?! А так. Говорили ей люди, что сына ее увезли из страны, а вместо него зарезали «попова сына». Кто говорил такое?! Да они померли все…

    Назовем вещи своими именами: Мария Нагая полностью подтвердила самые черные страхи царя Бориса. Самое страшное, что может представить себе любой узурпатор, захвативший трон обманом или силой, что на него, восстав из гроба, идет настоящий наследник.

    Борис призвал тех, кто в свое время вел следствие о гибели царевича Дмитрия: Богдана Вельского и Василия Шуйского. Честно округлив глаза, Шуйский даже целовал крест в том, что настоящий Дмитрий мертв, но… Верили ли ему? Если да, то многие ли?

    Годунов отправил посла в Речь Посполитую, упрекая за оказание поддержки «самозванцу». Упреки удивили короля и его окружение: ведь никакой «поддержки» они и не думали оказывать! Тут проявлялись в который раз культурные различия Речи Посполитой и Московии. Для московитов все, что делали любые из подданных Речи Посполитой, в том числе частные лица, тем самым делало государство, а король нес всю ответственность за последствия.

    В Речи Посполитой же никак не могли понять, почему государство и король должны отвечать за частную войну магнатов. Канцлер Литвы Лев Сапега даже высказался в духе, что «этот человек уже вступил в Московское государство, и там его легче достать и казнить, нежели в наших владениях».

    Борис, истинно православный человек в московском понимании слова, призвал ворожей — то есть колдуний; колдуньи предсказали великие потрясения, до полусмерти напугав Бориса. Более практические меры состояли в том, что Годунов пообещал ближнему боярину Басманову дочь в жены и полцарства (Казань, Астрахань, Сибирь — если быть точным), если зарежет Димитрия. Трем попам было дано задание отравить Димитрия, а обещано разве чуточку меньше.

    Басманов перешел на сторону Дмитрия, попов разоблачили, а Борис Годунов очень своевременно помер. 13 апреля 1605 года у него вдруг хлынула кровь изо рта, носа и ушей[71], и Борис прожил еще только два часа. За это время он потребовал от бояр присягнуть его сыну Федору…

    Сцена из оперы, где патриарх преграждает Федору путь к трону, от начала до конца — вранье. 13 же апреля сын Бориса Годунова, Федор Борисович, официально венчан на царство и стал царем не менее законным, чем отец.

    Только вот возникло двоецарствие… Потому что на юге страны Петр Басманов, как только стало известно о смерти Годунова, очень легко склонил на сторону Дмитрия всех влиятельных командиров: князей Голицыных, Салтыкова, Ляпуновых, командира «полков иноземного строя» фон Розена. На часть войска, оставшуюся верной Годунову, ударили казаки Дмитрия, и все было кончено быстро. В результате под Кромами армия Годунова перешла на сторону Дмитрия Ивановича и готова была двигаться на Москву.

    А пока в Москву приехали посланцы Дмитрия — Пушкин и Плещеев. 1 июня 1605 года под радостный рев народных масс прочитали они грамоту от Дмитрия. Народ потребовал Василия Шуйского и Богдана Вельского: они же всего несколько дней назад клялись, что царевич Димитрий мертв! Пусть-ка скажут, живой он или мертвый…

    Теперь с высоты Лобного места Василий Шуйский и Богдан Вельский взволнованно рассказали, как спасали малолетнего царевича. Несколько недель назад они говорили прямо противоположное, но что тут поделаешь? Тогда жив был еще Годунов. Теперь народ узнал «истину» и приветствовал ее воем многотысячной толпы.

    Москвичи составили «повинную грамоту», приглашая Дмитрия занять престол своего отца. Подписали грамоту все слои населения. Все хотели видеть на троне законного царя Димитрия Ивановича.

    Вдову Годунова, несостоявшегося, но пока еще царя Федора и дочь Годуновых Ксению отвезли в простой дом, где жила семья Годуновых до того, как он стал царем.

    Народ же разгромил дворы Годунова и его сторонников и пьянствовал; было то ли 50, то ли 100 опившихся до смерти.

    Всех родственников и свойственников Годунова (семьдесят четыре семейства) погнали в ссылку. Никто из них, разумеется, ни в чем не был виноват, но разве это важно?! В родоплеменном обществе нет личностей, а есть кланы, племена и роды. Они и отвечают за любой поступок каждого из своих членов. Должна же была Речь Посполита повиниться за то, что Вишневецкие поддерживали Дмитрия?! В той же логике все 74 семейства и были виноваты в том, что Годунов зарезал царевича и сел на престол вместо него. А имущество их можно было разграбить по старой родо-племенной традиции, сохранившейся в Московии и в XVII веке.

    Тем более виноваты были члены семьи Годунова. Князья Голицын и Рубец-Мосальский отдали дворянам приказ, и те удавили царицу, оглушили дубиной бешено сопротивлявшегося Федора и тоже задушили. Их трупы выставили напоказ, сообщив, что они отравились.

    Ксения была пострижена под именем инокини Ольги. По одной из версий, до этого девушка успела побывать в качестве наложницы Дмитрия.

    В общем, почти три недели шло по Москве злое, пьяное, жестокое безвременье-междуцарствие. Пока 20 июня 1605 года в Москву торжественно не вступил Дмитрий. Все улицы, все крыши были запружены народом, даже церковные кровли. «Славу» кричали так, что оглушенные галки падали с неба.

    Замечу: никакой Смуты пока еще нет и в помине. Наоборот, законный наследник династии садится на трон, тем самым очень укрепляя государство.

    Вопрос подлинности

    Естественно, возникает вопрос: а настоящий ли царевич сел на трон? В Российской империи об этом и усомниться не полагалось: высочайше утверждена была версия, что Дмитрий — это Гришка Отрепьев. Сомневаться в этой версии было опасно: усомнившийся ставил под вопрос законность сидевшей на престоле династии.

    Действительность же вовсе не так однозначна, и уж кем Дмитрий никак не мог быть — так это как раз Гришкой Отрепьевым. С царевичем же Дмитрием, якобы зарезанным в Угличе, все с самого начала было предельно неясно. Царевичу и впрямь угрожала нешуточная опасность: и со стороны полубезумного отца (вспомним хотя бы старшего, любимого, Ивана), и со стороны Бориса Годунова. К тому времени было уже ясно, что Годунов в средствах не стесняется и что там для него, видевшего опричнину, жизнь одного восьмилетнего мальчика…

    В этих условиях бояре, которым поручено охранять царевича, вполне могли бы и припрятать его подальше. В как надежнее всего припрятать? Убить кого-то похожего, имитировать покушение, похоронить подменыша так, как хоронили бы Дмитрия. И пока все считают Дмитрия Ивановича покойником, вывезти его подальше… Например, в Западную Русь.

    А еще говорят, уже в начале XX века жила во Франции одна дама, вдова, и имела почти взрослого сына. В один прекрасный день она приехала в посольство Российской империи, попросила: тут у меня бумаги остались, на русском языке, от мужа покойного… Вроде старинные бумаги. Мне они совершенно не нужны, а сына учить в университете, средства стесненные…

    Посол читал бумаги, и поседелые на дипломатической службе волосы зашевелились на его черепе. Получалось, что покойный муж дамы и ее сын происходят по прямой линии от Дмитрия Ивановича, сына Ивана «Грозного», спрятанного во Франции князем Иваном Вельским. Царевич вырос в монастыре, войдя в надлежащие лета, обнаружил себя средней руки провинциальным дворянином и зажил, как все люди его класса. А последние несколько поколений семьи уже не владели русским языком и понятия не имели, что за бумаги достались им от предков.

    Посол запросил инструкций и купил у дамы все за весьма приличные деньги. Нет ли еще? Есть… Что, будете покупать?! Будем, это очень интересные бумаги, о русской торговле во Франции, наши ученые заинтересовались, несите… Дама принесла еще и после этого смогла выучить в университете не одного, а дюжину сыновей. Она ушла, осыпая благословениями и неведомого русского предка, и посла, и всю Российскую империю.

    Если история правдива — во Франции и по сей день живет законный наследник русского престола, даже не подозревающий о своих правах и о величии своей судьбы. Желающим — дарю сюжет.

    А кроме того… Насколько мне известно, эту версию никто никогда не рассматривал… А странно, потому что она буквально напрашивается, эта версия. Дело в том, что Дмитрий вполне мог быть сыном Ивана Грозного, но вовсе не Марии Нагой.

    Общее число детей, родившихся от Ивана IV, мы не знаем и, скорее всего, никогда не узнаем. Очень может быть, что его кровь течет и по сей день в людях, которые и не подозревают об этом. Известно, что Иван задушил больше ста собственных детей сразу после рождения: ведь «незаконные» младенцы, «как известно», не угодны Богу. Это мы знаем. Но кто сказал, что нам известны ВСЕ сексуальные связи Великого князя?[72] Более того, кто сказал, что все его связи были известны современникам?

    Предлагаю на выбор две версии.

    1. Случайная связь, которая длилась несколько дней (а может быть, и несколько часов). Фактически была изнасилована случайная женщина, о которой Иван IV тут же и намертво забыл. В те времена не знали вообще никаких средств предохранения; даже календарного метода не знали. Само предохранение казалось людям XVI столетия, и даже много позже, грехом, нарушением воли Господней.

    Рождается ребенок, о котором страшный «отец» не имеет ни малейшего представления. Но окружающие-то знают, что этот пищащий сверток — не что-то и не кто-то, а «цареныш». Если близкие молодой матери располагали хоть какими-то связями и средствами, вполне могли отправить ее (и до рождения младенца, и после) в Западную Русь.

    В этот вариант, кстати, ложится и вариант мертвой матери живого младенца… в конце концов, откуда мы знаем, какие приключения ждали молодую женщину в Западной Руси и по пути в Западную Русь?

    2. Должен родиться малыш, а будущая мать и ее семья прекрасно знают, какова судьба ждет его сразу при рождении. Даже в Московии могли жить люди, достаточно смелые для подмены: подсунуть кремлевскому чудовищу какого-то другого новорожденного младенца — купленного, украденного, выменянного за земли и казну. И тем сохранить своего… Не очень гуманно? Но во всем времена матери, спасая детей, проделывали и не такое. Не по-христиански? Но мы уже знаем, что в XVI веке русские были не очень твердыми христианами.

    В том-то и дело, что внебрачных детей у Ивана IV было много. Кто из них остался в живых, кто знал о своем происхождении — неведомо. В принципе «царевичи Дмитрии» могли маршировать отрядами, и никакого самозванства. Ловкость… э… ловкость чресел, и никакого самозванства!

    Наиболее реален, на мой взгляд, вариант «неизвестного цареныша» и «подменыша»; причем обе версии вероятны примерно одинаково.

    Возможно, к Вишневецким пришел и настоящий царевич Дмитрий, сын Марии Нагой, обязанный спасением тому, что его мать и князь Вельский шестнадцать лет назад убили какого-то другого, похожего на него мальчика.

    Единственной мысли я совершенно не в силах допустить: что человек, венчанный на царство в 1605 года в Успенском соборе, был самозванцем.

    Косвенные признаки

    Этот человек был убежден в себе; он точно знал, что он — Дмитрий.

    Современники, в том числе такие, которые видели не согнутые спины бояр и княжат, а настоящих феодальных владык: иностранцы на русской службе, послы иностранных держав, многожды отмечали «природное величие» Дмитрия. «В нем светилось некое величие, которое невозможно выразить словами и невиданное прежде среди русской знати и еще менее среди людей низкого происхождения», — писал Маржерет.

    Для людей XVII века было очевидно, что величие — штука наследственная, неопровержимо изобличающая как раз «высокое» происхождение. Не случайно же в среде польского шляхетству, где не очень популярен был Иван, шел слух, что Дмитрий — внебрачный сын Стефана Батория.

    В «наследственное величие», передающееся с генами, простите, совершенно не верю: один князь Рюрикович на моих глазах спился и помер от вульгарного простонародного пьянства.

    Зато видел проявления «природного величия» у людей, чьи деды пахали землю, но сами эти люди были уверены в своей значительности. Величие, дух превосходства появляется у людей, когда они действительно верят в свое превосходство над окружающими. Такие люди, кстати, обычно скромны, доброжелательны, приятны в обхождении: им ведь не надо ничего и никому доказывать! Прекрасно сказано у Роберта Уоррена: «Честолюбивый человек — это тот, который хочет, чтобы другие верили в его величие. Судья уверен в своем величии, и ему все равно, что думают другие»[73]. От спеси московских бояр просто воняет комплексом неполноценности, поведение же Дмитрия убеждает — уж он-то о своем величии нимало не беспокоится. И потому не честолюбив.

    Кроме того, Дмитрий вел себя предельно странно для авантюриста и самозванца. Пойти в Московию так, как пошел он — с несколькими тысячами людей против огромной армии, против всего государственного аппарата, мог только человек, совершенно уверенный в себе. Тот, кто убежден так же, как в солнечном восходе: что, по словам Наполеона, «солдаты не будут стрелять в своего императора». Человек, совершенно убежденный в своем праве на престол и на полную возможность довериться «своему доброму народу» — как в Путивле.

    Странно вел он себя и войдя в Москву. Казалось бы, первое, что надо сделать в столице, — это устроить хор-рошую резню, перепугать до полусмерти бояр с князьями, заменить неверных и чужих людей, служивших всякому, кто платит, на своих, верных и надежных.

    Говоря коротко — ничего-то этого он не сделал. Наоборот, осыпал милостями всех, кого только успел. Заплатил долги Ивана IV. Вернул из ссылки всех сосланных при Годунове, всем вернул отнятые имения, всем разрешил жениться.

    Объявил свободу свободного выезда из Московии и свободного въезда, а также свободу торговли. Сохранились его слова: мол, от свободной торговли государство только богатеет.

    Стал приглашать иностранцев, знающих ремесла и науки. Стал готовиться к войне за овладение Крымом: проводить маневры, готовить оружие. Начал политику сближения с европейскими странами. Любознательный, умный, живой и доступный в обращении, он любил новое, охотно вступал в беседы с боярами и постоянно уличал их в невежестве. «Вы поставляете благочестие только в том, что сохраняете посты, поклоняетесь мощам, почитаете иконы, а никакого понятия не имеете о существе веры…» — говорил он попам и боярам.

    И был при этом снисходителен. Невероятно, не помосковски снисходителен.

    Вскоре после венчания Дмитрия Ивановича на царство Василий Иванович Шуйский начал собирать у себя по ночам именитых московских купцов и бояр и вести с ними разговоры, что «царь не настоящий», самозванец, хочет уничтожить православную веру и продать Святую Русь чертовым ляхам. А потому его необходимо свергнуть.

    Шуйские пытались забросить эти «идеи» в массы. Массы донесли куда следует. Трех старых дураков братьев Шуйских, Василия, Дмитрия и Ивана, арестовали. Дмитрий Иванович судить сам их отказывается; пусть их судит специальный Собор из представителей разных сословий. Собор приговорил Василия Шуйского к смерти, его братьев — к ссылке.

    Дмитрий Иванович простил всех трех, отменил приговор, вернул трех негодяев ко двору. Почему?! Что двигало Дмитрием?!

    Могу только провести две аналогии. Одну — с византийским императором Юстинианом, обронившим как-то вполне серьезно: «Ну что поделать, если нет в людях моего совершенства…» После чего простил явного подонка и изменника. Вторую — с Папой Римским Иннокентием III. Когда кто-то из приближенных к Папе лиц стал говорить о кознях германского императора, Папа снисходительно заметил: «Но ведь это только я безгрешен».

    Поступить таким образом, как Дмитрий, мог только человек, абсолютно убежденный в своем праве на трон, смотревший на всех московитов как на неразумных детишек, в которых — что поделать! — нету царственного совершенства…

    Еще в XVII веке высказали предположение: может быть, иезуиты воспитали Дмитрия? Воспитали приблудного парнишку, уверили его, что он и есть «чудесно спасшийся» Дмитрий, он и рад стараться.

    Почему именно иезуиты? А потому, что в Российской империи именно иезуитов полагалось ритуально ненавидеть. Так сказать, как исчадий католицизма и ходячих воплощений «польской опасности». Если уж в появлении холеры в 1830 году немедленно обвинили поляков, то как же могли не быть виноваты иезуиты?!

    Да только вот беда… Во-первых, Дмитрий неплохо говорил по-польски и по-немецки, но совершенно не владел латынью и делал очень наивные, очень смешные ошибки. Буквально не мог написать собственного имени: вместо imperator — писал in Perator; вместо Demetrius — Demiustri. Трудно поверить, что отцы-иезуиты совсем не научили бы воспитанника латыни: они ведь и общались на латыни, дети разных стран европейского материка.

    Во-вторых, Дмитрий оказался совершенно равнодушен к католицизму. Католический костел в Кремле он создал, резонно объяснив взъерепенившимся московитам, что ведь лютеранские кирхи в Москве разрешено построить? Ну так пусть будет и костел. Но и только.

    Ни одно из обещаний, данных в Польше королю Сигизмунду и его окружению (в том числе и Ватикану), Дмитрий Иванович не исполнил. А когда от короля Речи Посполитой прибыл некий пан Гонсевский поздравлять с восшествием на престол, напоминать о данных обещаниях, Дмитрий развел руками, ссылаясь на состоявшийся порядок вещей и что он еще непрочно сидит на троне. В общем, не будет ни войны со Швецией, ни окатоличивания Руси.

    Так же точно огорчил Дмитрий и посланца Римского Папы, Александра Рангони, и хитрого польского иезуита Лавицкого. Дмитрий встречает их роскошно, с пушечной стрельбой и вкусными обедами, но ничего не обещает, а только просит. То о союзе против турок, то о закупках оружия, то о печатании в Европе церковной православной литературы на церковнославянском языке.

    А одновременно он ввел в Боярскую думу высшее православное духовенство и отправил в Львовское православное братство «соболей на триста рублев» и грамоту, в которой благодарил за твердость в православии и за отстаивание интересов православных в Речи Посполитой.

    Больше всех получает от него папа Мнишек. Не знаю, был ли там именно миллион злотых, но денег ему дали много. А вот Новгорода с Псковом — не дали, что тут поделать…

    Папа Мнишек надеется на влияние многоопытной дочки Марины… Но похоже, здесь и женская власть Марины кончается. При приезде Марины в Москву Дмитрий потребовал, чтобы она перешла в православие. И Марина… куда деться, перешла. Она публично приняла причастие по православному обряду. Становится очевидно, что Дмитрий категорически не хочет ни ополячивания, ни окатоличевания.

    Да и за что?! Разве поляки и католики помогли ему получить трон?! Нет, они только болтали. А помогали — русские православные люди. Ну, и он с поляками и католиками, будем считать, только болтал.

    Уже в XX веке сделано другое предположение: некая боярская группировка отправила кого-то в Речь Посполиту, «сделала» Лжедмитрия из какого-то приблудыша, создала свое орудие.

    Это уже теплее… Но хоть убейте, я не могу представить себе ни Богдана Вельского, ни тем более Василия Шуйского в качестве тонких интриганов, способных просчитать не то что на несколько ходов… а хотя бы на полшага вперед. Все, что мы знаем об этих людях, свидетельствует неопровержимо: они были коварны, жестоки, маниакально лживы, и от них можно было ждать абсолютно любой низости и подлости. Они были необычайно опасны, но не как умницы и храбрецы, как опасен был Стефан Баторий, — а именно как подонки, в любую секунду способные ударить в спину ножом или капнуть чего-то в бокал.

    Но люди это крайне недалекие, малокультурные, даже наивные; истинные дети страхолюдного двора Ивана IV, его закономернейшие порождения. Чуть позже, в 1606 году, братья Шуйские, недальновидные кретины, отравят умницу и талантливого полководца, Михаила Скопина-Шуйского, племянника «царя Васьки». Тем самым они уничтожат опасного конкурента, способного оттенить их самих, бездарных и трусливых, но «заодно» убьют и единственного человека, способного их, дураков, спасти и укрепить на троне их династию… Тоже мне, интриганы!

    На этом уровне — и все остальные действия Шуйского, Вельского… всех известных московских бояр. Можно представить себе, что Вельский и Шуйский зарезали «попова сына», а настоящего царевича отправили за границу. В пределах вероятного, что эта сладкая парочка получила от Годунова недвусмысленный приказ, но обманула царя, подсунув «попова сына», а настоящего царевича спасла, чтобы создать Борису Годунову противовес. То-то он и дергался, не зная точно, жив Дмитрий или уже нет.

    Но невозможно представить себе «царя Ваську», который в 1592 году планирует сложную интригу, избавления от Годунова руками выросшего Дмитрия, потом от самого Дмитрия… Это так же невероятно, как представить себе африканского вождя, современника Васьки Шуйского, который скупает акции на французской бирже, а занимаясь работорговлей, начинает продавать соплеменников строго французам, чтобы его акции поднялись в цене. Так не бывает.

    И еще одно, самое простое соображение, которое почему-то никому до сих пор никак не может прийти в голову. Царевичу Дмитрию в момент его смерти в Угличе было 8 лет. Извините, но я не в силах представить себе человека, который не помнит в этом возрасте себя и свое окружение. «Внушить» восьмилетнему мальчику, что он — совсем не тот, кем он себя помнит… Нет, это просто нелепо. Еще можно создать выдуманную биографию трехлетнему…

    И потому рассуждения о «выкормыше иезуитов» или о «подменышах Шуйского» можно смело отнести к той же категории подлых и неумных баек, что и «попытка продать Святую Русь чертовым ляхам» или о «Берии — английском шпионе». Не будем, а? Врать тоже надо умеючи.

    Перспектива Унии: Дмитрий

    Итак, Дмитрий ведет политику осторожного, но отхода от московского изоляционизма. Может ли это не вызывать раздражения? Не может.

    Проводит независимую политику, уличает в невежестве бояр. Опять враги…

    А кроме того, от него просто «пахнет» Западной Русью. Множество бытовых деталей: способ прикладываться к иконам, здороваться, говорить с людьми, одеваться в глазах современников делали очевидным: перед ними западный русский.

    Для поганца Шуйского, его гнусных братцев и приспешников стало сильным «аргументом»: «самозванец» бреется! Не спит днем! Значит, не православный. Тем самым — не христианин!

    Конечно же, это был русский православный человек, но не приверженец московского православия. Крестился на разные иконы, не думая, кому они принадлежат, не считал себя Богом, не был привержен обрядам. Веротерпимость Дмитрия, его знание богословия раздражали еще больше. Вместо того чтобы упереться в обрядные детали, молодой царь говорил о СУТИ, доказывая как дважды два невежество и грубые предрассудки московитов.

    «Он заговорил с русскими голосом свободы… все это должно было освоить русских с новыми понятиями, указывало им на иную жизнь»[74].

    Многие реформы, их специфические детали тоже «уличали» в нем западного русского. Например, Дмитрий дал отсрочку в уплате налогов пострадавшим от татарского набега. Но ведь точно так поступали в Великом княжестве Литовском!

    У Александра Александровича Бушкова есть любопытная, хотя и далеко не бесспорная, эскапада:

    «Чрезвычайно похоже на то, что молодой царь стал первым, кто на своем примере подтвердил печальную истину: самодержец, даже если он умен, добр и преисполнен наилучших намерений для страны, удержаться на русском престоле может только в том случае, если сечет головы направо и налево. Гуманисты не выживают, более того, после смерти оказываются вымазаны грязью и клеветой по самую маковку — это грустное правило впоследствии без осечки сработало в случаях Петра III и Павла I…»[75]

    Бушкову слишком свойственен эдакий культ силы. Визжит, кусается, орет, пытает, рубит головы — значит, сильный человек. Да нет, тут все наоборот… Всепрощенчество, простота Дмитрия как раз скорее признак силы.

    Боюсь, что в судьбе этих трех — другая и несравненно более грустная закономерность. Все трое царей и впрямь — нечто особое в русской истории. Такой тонкий и умный человек, как А.А. Бушков, сразу это понял и безошибочно выделил этих трех, неприкаянных и одиноких.

    Только в гуманизме ли тут дело? Эти трое — люди очень неприкаянные, без серьезной опоры. Действительно, ну кто является реальной опорой для Дмитрия? Речь Посполита? Стоит выполнить обещания, данные польскому королю и католикам, и поддержка — совершенно точно будет!.. Но так же ясно и ежу, что ничего хорошего из этого не получится, разве что гражданская война.

    Опереться на бояр? Делать нечего! Как раз для этого и нужно воспользоваться папочкиным опытом: рубить головы, травить людей медведем, запойно пить, тупо пыжиться, рассказывая, что вот, отпустил бороду и потому сразу стал выше и умнее всяких там «латинян». Сойдет! Такой царь только и нужен этой тупой и грубой своре.

    Но… дальше-то что? Даже если он и срубит десяток… ну, сотню голов? Что делать с дремотной страной, которую он хочет расшевелить?

    Что делать западному русскому — то есть русскому европейцу? Тому, кому для того, чтобы быть европейцем, вовсе не нужно ни менять веру, ни натягивать немецкий кафтан, ни ритуально пить кофе?

    По большому счету, время упущено, лет на сто — сто пятьдесят, потому что в реальной политике нет никакой такой Западной Руси. Есть Польша, за которой хвостом метется, обезьянничает, постепенно ополячивается уже почти утратившая собственное лицо Юго-Западная Русь.

    И есть дремотная восточная деспотия — Московия, еще более чужая для западного русского. Если* не на Киевщине, то в Великом княжестве Литовском, в Белой и Черной Руси, по крайней мере, он пока еще дома… А в Московиии… По правде говоря, не уверен.

    Но и теперь не все потеряно! Есть еще шанс. Маленький, безумный, увлекательный. Он состоит в том, чтобы свести в единый организм три великих славянских государства: Польшу, Литву и Московию.

    Обстоятельства благоприятствуют, потому что Сигизмунд женится на Констанции Габсбург, и в Польше это вызывает страх, что «немецкая партия» усилится. Шляхетская оппозиция предлагает Дмитрию корону Речи Посполитой. Он — очень удобный претендент, чтобы «собрать» все три короны: западный русский, знающий и тех и тех. И в Московии, и в Речи Посполитой он приходит к власти способом, приемлемым для этих стран. Возникает, по крайней мере, личная Уния, а там все что угодно может быть.

    Но ведь и Сигизмунд не дремлет! Уже однажды попавшиеся на жареном, уже однажды прощенные Шуйские сносятся с Сигизмундом и объясняют ему, что он, Сигизмунд, поставил им какого-то «не такого» царя и что этого «не такого» надо свергнуть. А вот не захочет ли сам Сигизмунд сесть на московский трон или усадить туда сына Владислава?

    2 мая в Москву приезжает невеста Дмитрия, легендарная Марина Мнишек, а нею 2 тысячи поляков. По классической версии «прибывшие с ним (Лжедмитрием. — А.Б.) польские авантюристы… вели себя в Москве как в завоеванном городе, позволяли себе всякого рода насилие»[76], что и вызвало «народное восстание».

    Трудно сказать, что в поведении поляков было проявлением высокомерия, а что просто отталкивало и пугало москвичей. Вот во время бракосочетания Марины и Дмитрия 68 музыкантов играли им и гостям, а поляки плясали под музыку. В обществе, ориентированном на монашеские идеалы, на «спасение души», на строжайшее соблюдение обрядов, это произвело очень плохое впечатление. А поскольку общество вечных подростков готово было и царя считать совращаемым дитятком, стало очень популярным указывать на тлетворное влияние поляков и вообще всякого «латынства» на царя. Чем и воспользовался Шуйский.

    Уж что-что, мятеж-то Васька Шуйский сумел организовать превосходно. Что называется, качественно! 17 мая москвичей разбудил набат. Все дворы, где жили поляки, литвины, западные русские, оказались блокированы. Только Константин Вишневецкий вырвался и поскакал на Кремль, повел своих 400 всадников. Но и его остановили, перегородив улицу, наведя пушку. А чтобы никто ничего не понял, по улицам бегали люди с воплями — мол, поляки царя убивают, царя спасайте! Поди разберись, кто кого убивает, да и лозунг, что называется, «идейно выдержанный».

    В Кремле убили верного царю Басманова, перебили наемников-немцев, всех не сложивших оружие. Стрельцам пригрозили, что, если не оставят Дмитрия, ворвутся в их слободу, перебьют их жен и детей (среди прочих сентиментальных баек на Руси очень любят всхлипывать о чадолюбии предков). Стрельцы складывают оружие, и Дмитрий Иванович оказывается в руках заговорщиков.

    Он и сам готов сражаться за свою жизнь. Грозит топором из окна, кричит: «Я вам не Борис!» (Видимо, знает, что Борис Годунов был убит?) И при прыжке из окна то ли ломает, то ли вывихивает ногу. Словом, даже убежать не может. Но и захваченный, он требует предъявления обвинений и чтобы на Лобном месте, при стечении народа, его мать опять признала бы его. Словом, если он ненастоящий царь — пусть его прилюдно уличат и осудят. Господа, скажите по совести… Самозванцы так себя могут вести?

    Если бояре Шуйского считают его самозванцем… так вот же он, настал желанный час! Самое время позвать Марию Нагую, позвать настоятеля и монахов Чудова монастыря — пусть они вцепятся в самозванца с воплем: «Вот, мол, где ты, Гришка Отрепьев!» Но заговорщики — платная агентура Сигизмунда — действуют иначе… Кто первым открыл огонь, уже трудно установить. Потом на трупе царя насчитали 22 огнестрельных ранения. Как там у Ахматовой?

    Не бывать тебе в живых,
    Со снегу не встать.
    Двадцать восемь штыковых,
    Огнестрельных пять.

    Только убийцы друга Анны Андреевны были все же посмелее: они и штыками кололи. А эти ведут себя именно так, как должны вести себя преступники, старающиеся замести свои делишки и побыстрее спрятать концы в воду. Как заговорщики, прекрасно знающие — перед ними настоящий царь. Дело зашло слишком далеко, теперь неуспех заговора для них уж точно обернется плахой… И они стреляют в царя, убивают. Судя по числу выстрелов, они торопятся, спешат, суетятся, мешают друг другу. Но ни один не подошел, не ударил железом в беспомощно лежащего царя. Никто не осмелился взглянуть в глаза убиваемому им человеку. Почему?!

    Обычное у московитов отсутствие чести? Природная подлость души? Или нечто иное? Например, признание полутрупа, по которому летит свинец, священной особой? Во всяком случае, народу труп Дмитрия не показали.

    Труп «самозванца» закопали в чистом поле, как нечто поганое, неправославное: не спавшее после обеда, танцевавшее под музыку. Но в народе скоро пошли слухи о пугающих знамениях на могиле Дмитрия[77]; стало ясно, что он еще и колдун. Тогда труп вырыли, сожгли, выстрелили прахом из пушки в сторону Польши. Очень назидательный, очень символический поступок! В 12 лет он кажется великолепным…

    День же 17 мая завершился, конечно, польско-немецким погромом. Убиваемые кинулись в польское посольство — но ворота были наглухо закрыты, и ни одного человека не впустили: Сигизмунд последовательно избавлялся от сторонников конкурента. Местами поляки и западные русские отбивались успешно, местами нет, кто-то успел убежать, шла обычная неразбериха погрома.

    Убито было то ли две, то ли три тысячи человек; как обычно бывает в Московии, никто не считал. В это число надо включить и музыкантов, игравших на свадьбе Дмитрия, — их перебили за оскорбление чувств православных. Я, конечно, могу и взять в кавычки это слово: «православных». Но ведь московское православие именно таково. В его представлении музыканты и впрямь совершили невесть что.

    Разумеется, опять насиловали женщин. Несколько десятков самых молодых и красивых растащили по своим домам князья и бояре, так что не было сие действием только уличного сброда, отнюдь. Еще одна любимая байка москалей, повторяемая ими очень часто и крайне экспрессивно: насчет развратного Запада и ангельски чистой Руси, размножающейся почкованием. А факты таковы: в этот день в Москве не было польской и западнорусской женщины, не оскорбленной русскими… это будет несправедливо. Не русскими, нет. Пусть будет так: московскими свиньями.

    На всем этом безобразии и сраме взбирается на трон тот, кто уже много лет беспрерывно врал, подличал и предавал — Василий Шуйский, вскоре прозванный «царь Васька». Сколько раз он говорил прямо противоположное о том, жив ли царевич Дмитрий, и о том, кто же сидит на троне? Раз восемь, кажется. Сколько покойников положил в основу своего трона? Не счесть.

    И началось…

    Обвал в Смуту

    Сроки Смутного времени отсчитывают по-разному. Традиционно считали с 1601 года — с голода, со времени слухов про Дмитрия Ивановича. Некоторые историки отсчитывают дни с 1598 года — год восшествия на трон Годунова, — так сказать, от династии Рюриковичей до династии Романовых.

    Иные — как раз с венчания на царство Василия Шуйского и надо отсчитывать сроки Смуты. Потому что до этого времени власть все-таки существовала, хоть какая-то. А реальная власть «царя Васьки» редко когда выходила за пределы Москвы и ее ближайших окрестностей. Появились пять, шесть разных «правительств» с разными силами и с разными возможностями захватить власть, но всегда с одинаковыми «правами». Московская Русь, называя вещи своими именами, развалилась.

    Появились буквально десятки «Дмитриев», «чудом спасшихся царевичей» и их «родственников» и «воевод».

    Иван-Август, Гаврилка, Ерошка, Лавер, Осиновик, Федор, Климентий, Савелий, Симеон… все, сразу видно, царевичи.

    Началась срамота, которую и описывать не хочется: когда Лжедмитрия II (то ли крещеный еврей из города Шклова, то ли беглый холоп, пес его знает) «признает» Мария Нагая, а Марина Мнишек не только «признает» «чудесно спасшегося супруга», но и рожает от него ребенка.

    Когда «семибоярщина» демонстрирует свою полную несостоятельность, а князья и бояре лихо шастают из Москвы в Тушино, от боярской Москвы и «царя Васьки» к приблудному псевдоцарю Лжедмитрию II и обратно, всякий раз что-нибудь да приобретая.

    Когда из Польши вторгаются жуткие банды кондотьеров-«лисовчиков», во главе с Лисовским и Яном Сапегой, поставленные в Речи Посполитой вне закона.

    Когда одни бояре стремятся к максимальной неизменности, а другие готовы пойти на частичную модернизацию страны, но при полной неприкосновенности крепостного права.

    Когда предлагают на престол сына шведского короля Карла IX, чтобы стать «с немецкими людьми заодно», то есть европеизировать страну.

    Когда Марина сходится с атаманом Заруцким и бежит на Яик. Казаки выдают их и ребенка, Заруцкого казнят, а Марина умирает в заточении.

    Когда дважды собирается ополчение из восточных, приволжских районов — самых глухих и диких (более дикие — только Урал и Сибирь, но там русского населения еще немного, да и идти оттуда долго).

    Цели ополчения те же, что у самого дикого, самого глухого боярства — никаких перемен!

    Когда создаются «назидательные» сказки о «подвиге Ивана Сусанина» и о князе Пожарском (том самом, доносчике на Лыкова) как национальном герое.

    Когда ополчение, войдя в Москву, устраивает польско-немецкий погром, планомерно режет «инородцев».

    Когда трехлетнего сына Марины Мнишек от Лжедмитрия II «на всякий случай» вешают — чтобы избавиться еще от одного претендента. Ребенок, предчувствуя что-то, все спрашивает: «Куда вы меня несете?!» И получает утешительные заверения, что несут его к папе и маме. По свидетельству очевидцев, умирал ребенок, несостоявшийся московский царь от неизвестного отца, очень долго — толстая веревка, тонкая шея младенца.

    В 1613 году, на крови ребенка восходит на престол, по словам убежденнейшего монархиста Пуришкевича, «скверная полу немецкая династия», которая в Готтском альманахе упорно называется «Романовыми-Голштинскими». С убийства ребенка ее правление началось, смертью другого ребенка и окончилась — убийством царевича Алексея.

    Пришла новая династия в разоренную, страшную, но «не поступившуюся принципами» страну. В Московию, которая намерена и дальше жить экстенсивно, губя свою природу и своих людей, но только бы не развиваться, не изменяться, не думать ни о чем, а чтобы лучше не думалось — пить, пить…

    Потом так повторится не раз: восточные, дикие районы Московии спасут экстенсивный путь развития от вредных выдумок, родившихся в ее центральных или западных областях.

    Но в эти страшные семь лет, в года от Рождения Христова с 1605 по 1613 год, все было впервые. И началось это гнусное время не с мифической «польской интервенции» (которая началась много позже), не с «народных восстаний» и не с пришествия «подготовленного иезуитами Лжедмитрия». А с того, когда в Москве убьют законного претендента на два трона: Московский и Речи Посполитой. Когда грязное интриганство восторжествует над законом.

    Камешком, столкнувшим Московию в Смуту, стал Василий Шуйский, «царь Васька». «Этот приземистый, изможденный, сгорбленный, подслеповатый старик с большим ртом и реденькой бородкой, отличался алчностью, бессердечием, страстью к шпионству и наушничеству; он был невежествен, занимался волхвованием и ненавидел все иноземное. Он проявлял мужество и крайнее упорство только в отстаивании своей короны, за которую уцепился с лихорадочностью скряги» — так описывает его русский историк А. Трачевский.

    Но не будем опять сводить все дело к тому, что этот царь плохой, а тот хороший.

    В каждом обществе «взбираются» на верхние этажи пирамиды те, кто больше других соответствует предъявляемым требованиям. В университетах самые престижные места занимают самые яркие ученые и самые лучшие лекторы. Армию возглавляют те, кто лучше других приспособлен к карьере профессионального офицера. В тюремных камерах верховодят самые злобные и самые отпетые уголовники.

    Царь Васька — порождение своего общества, не более того. Самый подлый, самый хитрый, самый ничтожный? Может быть. Лучше всех умеющий преследовать свои и только свои эгоистические цели? Лучше умеющий гадить, предавать и подличать? (Как говаривает один мой знакомый «коммерсант»: «коленки можно потом и отряхнуть»…) Допустим, что все это так. Ну, а остальные-то… Вся огромная страна куда смотрела?!

    Московия видела, кого выбирала, — это раз. И заслуживала того, кого выбрала, — это два. Подлое, не ведающее чести, не знакомое с порядочностью общество, в котором и полагается всячески задирать пятачок, получило истинно своего лидера.

    Готовая к смуте страна выбрала того, кто ее стряхнет в Смуту. Настанет день, и «царя Ваську» скинут с трона, постригут в монахи, отдадут полякам. На заседании Сейма он будет валяться у поляков в ногах, плакать и просить прощения, а потом незаметно помрет в 1612 году, уже никому не интересный.

    Кстати, уже из этого видно, что какие бы шаманские действия ни совершать, а реально Русь оказывается в орбите дел Речи Посполитой — причем и Польши, и Литвы. Три государства оказываются тесно связанными в один династический и в один событийный клубок.

    Но в 1606 году лавина — пошла. Дело — сделано. Как следствие лавины, к 1613 году последний шанс остался неиспользованным. Последний шанс, во-первых, для Польско-Литовско-Московской Унии. Во-вторых, для того, чтобы Западная Русь могла бы сыграть собственную роль во всей русской истории.

    Возможная модернизация

    Модернизация — это всегда изменение общества. Проведение, говоря современным языком, «непопулярных» реформ. Тем более «непопулярными» они окажутся в Московии, где наделение веками привыкало уходить от модернизации, от вообще любых изменений векового уклада.

    К XVII веку Московия дожила по крайней мере до преддверия модернизации, но проведение всяких реформ прямо зависело от того, насколько твердо сидит на троне правитель. Если князь или король законный, если его некем заменить, то получается, приказывает с трона тот, кто имеет право приказывать. И не хочется, а подчиняешься.

    А если приказывает тот, чьи права на престол сомнительны? Тогда и приказы сомнительны. Тогда вроде бы можно выбирать, каким приказам ты хочешь подчиняться, а каким нет. Можно и порешать, какие приказы, какие реформы соответствуют традициям, а какие не соответствуют.

    Так в XV веке сильно прогорел некий Шемяка, двоюродный брат Великого князя Московского, Василия Темного. Свергнуть родственника с престола и ослепить его оказалось не так уж и трудно. И… дальше что?!

    Надо сплачивать бояр и князей, требовать от них службы… А одновременно, получается, надо оставаться для них «хорошим», то есть фактически подкупать их излишним «демократизмом» самого гнилого свойства, оставаться удобным, мягким, «добрым». Самозванец и узурпатор не могут проявить твердости там, где ее проявит законный обладатель престола, и непременно проиграют законному наследнику, законному монарху.

    Василий II отвоевал обратно трон в условиях, когда, казалось бы, никакого обратного варианта уже быть не может в принципе.

    Так же точно, получается, не годится в «модернизаторы» Годунов, а вот Дмитрий — годится! Но и ему для проведения реформ необходима Уния. Чтобы стояла за ним могучая Западная Русь — православная, но цивилизованная.

    Перспектива Унии: Сигизмунд и Владислав

    Посадить на престол Владислава в принципе было реально, кандидатура обсуждалась всерьез. Вот она, модернизация?! Но ведь это предел наивности — думать, что кровь монарха сама по себе может изменить целую страну. Похоже, примерно так и думали в Средневековье… по крайней мере в некоторых случаях. Но Витовт, женив на своей дочери Василия, сына Дмитрия Донского, не сделал из Московии подобия Великого княжества Литовского и Русского. Извините за цинизм, но все, чего добился Витовт, — только улучшил своей кровью качества наследников московской династии князей, которые все равно будут жить и править по совершенно иным законам — и не более. Точно так же и в Византию Московия отнюдь не превратилась от того, что приехала в жены московскому князю больная сифилисом шлюха — племянница последнего византийского императора. Приехала. Наделала дел. Родила одного наследника, отравила второго. А Московия осталась Московией.

    Точно так же шведский принц из рода Ваза, став польским королем Сигизмундом III, никак не предотвратил целой серии польско-шведских войн.

    Литва и Польша — государства со сходным строем, похожими обычаями. В таких случаях личная уния может очень хорошо подействовать. Ну, а Польша и Швеция — очень разные общества, и личная уния тут не срабатывает совершенно никак.

    Обсуждая кандидатуру Владислава как русского царя, бояре все предусмотрели. Владислав должен перейти в православие, жениться на православной невесте. Вводился категорический запрет на окатоличивание: предусматривалась смертная казнь для московитов, которые примут католицизм. Все пленные московиты должны быть отпущены, все войска Польши с территории Московии выведены, включая Смоленск.

    Если бы такой вариант был бы принят… то что? Какие великие события могли бы произойти? Ну, был бы еще один московитский царь, на этот раз — шведско-польского происхождения.

    Ведь вопрос состоял и состоит вовсе не в том, кто правитель, а в некоторых «правилах игры». Или все-таки происходит объединение государств, или просто меняется династия. Или продолжается шизофренически-высокомерная изоляция, и тогда история Московии и идет себе, как и шла. Или начинается модернизация московитского общества, распад общины и ограничение власти государства.

    Бояре, конечно же, хотели одного — максимальной неизменности. Пусть на престоле сидит царь, который пусть и рубит головы, но зато голов не мутит, не забивает их всякой ерундой, будто надо думать и учиться. Пусть себе посреди Москвы не продыхнуть от зловония навоза и кала, а в Сибири догоняют последних собольков. Надо будет — организуем еще одну смуту, станет людишков поменьше! И соболей тогда хватит, и чистого воздуха. Пусть мужики знают свое место, работают и молятся, и чтоб ни-ни! Никаких перемен!

    Пусть патриарх поддерживает и освящает все это допотопное безобразие, а нагадив, можно будет заплатить денежек, святые отшельники отмолят.

    Впрочем, условия-то условиями… Но 15-летний Владислав оказался ревностным католиком, его папа Сигизмунд тоже не рвался, чтобы его сын перешел в православие и тем самым потерял права на польский престол. 17 августа 1610 года был подписан даже договор, и по этому договору только венчаться на московский престол Владислав должен был по православному обряду. Остальные же условия договора оставались, мягко говоря, неопределенными и позволяли разные толкования.

    Только в 1634 году по Поляновскому миру Владислав окончательно откажется от московского престола, а до тех пор положение, мягко говоря, остается неопределенным: договор-то подписан!

    Но что реально могло бы получиться, взойди Владислав на московский престол? Ответ упирается все в тот же проклятый вопрос Великого княжества Литовского.

    Или — широкая веротерпимость. Объединение всех детей Апостольской церкви, и католиков, и православных. Тогда — расцвет единой славянской державы, Речи Посполитой, в которую входит и Московия. Если даже самые тупые и упрямые дикари сбегут из такой страны и создадут Казанию или Тоболию, это уже не будет играть роли: их раздавят походя, не очень заметив.

    В 1615 году в Москве откроется Университет, в 1620-м заведут Академию наук, в 1630-м немецкие инженеры построят дорогу Смоленск-Москва, а первые русские юноши вернутся из стажировки в Европе. В 1640 году Москва, Владимир, Тверь и Казань будут управляться по Магдебургскому праву. В 1650-м — также и Армавир, Казань и Пермь.

    В Тридцатилетней войне Московия не станет поддерживать Швецию против Речи Посполитой, а в ее составе ударит на Швецию; в 1648 году все южное балтийское побережье станет русско-польским.

    Разумеется, церковный раскол станет невозможен по определению, а если даже Никон и Аввакум смогут появиться, их посадят в сумасшедший дом.

    В 1650 году возьмут Крым. Часть татар сбегут в Турцию, а часть быстро превратятся в нормальных цивилизованных людей. В 1700 году Мехмет-Оглы Бахчисарайский напишет трактат, согласно которому для познания Аллаха необходимо учиться, а торгующий людьми непременно попадает в ад.

    А 1660 году в окрестностях бывшей Запорожской Сечи поймают последнего казака, Серижопа Бульборыла и будут возить в клетке, показывая публике. Но при одном виде Бульборыла у дам произойдет столько обмороков и выкидышей, что это придется прекратить и передать Серижопа лиценциатам медицины Шмидту и Иванову для проверки, не является ли он летательным мутантом.

    В 1680 году донские казаки попросят завести в Черкасске университет. Начинается заселение Кубани, Юга Украины — Новороссии. Грузия и Армения пишут грамоты о принятии их в состав Речи Посполитой, а турецкий султан впадает во все большую задумчивость.

    В 1700 году в Новгороде поставят памятник Марфе Борецкой, а в Москве — Великому князю Гедиминасу, предку правящей династии. Гуманные же иноземцы будут не советовать при русских поминать Ивана IV — крестятся, плюются и краснеют.

    Но все это — только при условии решения Проклятой Проблемы: раскола католиков и православных. Если же нет, сценарий, конечно, другой… Польская оккупация западных и центральных областей Московии. Магдебургское право для католиков и одновременное появление Православных братств в Твери, Москве и во Владимире. Медленное, мучительно медленное ополячивание верхушки московитов. Тот же культурный разрыв, который возник на Украине к концу XVII века — между ополяченными верхами и православными низами. Тупая конфронтация, постоянно чреватая гражданской войной. С большой степенью вероятности — восстания, подавляемые с разной степенью жестокости.

    Турецкие султаны счастливо потирают руки: на южных рубежах Речи Посполитой образуется пояс казацких православных государств, которые можно использовать против католиков… Теперь хлеб и порох везут казакам не из Москвы, а из Стамбула, начинается исламизация казаков.

    На восточных рубежах Речи Посполитой возникает Великое княжество Казанское, объявляющее себя «Державой всея Руси», и Речь Посполита втягивается в бесконечные войны с Казанским княжеством-ханством. В Сибири государство русских переселенцев, изрядно смешавшихся с местными татарами и малыми племенами Севера, строит столицу в Обдорске и объявляет себя Единственно Истинно православным Беловодьем. На курултае местных «русских» «православных» иерархов выбирают своего «патриарха». Объевшись мухоморов, он в приступе шаманского экстаза отлучает от своей «церкви» всех, кто не впадает в спячку на всю полярную ночь. Не впадаешь в спячку — не христианин!

    Что более огорчительно, обдорское избыточное население, начиная с 1700 года, регулярно вторгается в Речь Посполитую, как в свое время варвары — в империю.

    Я, конечно, не настаиваю на точности дат и деталей, но «вилка» примерно такая. Или — или. И выбор пути развития не зависит от того, сидит ли на престоле Речи Посполитой Владислав или же Дмитрий Иванович.

    Глава 10. МАРАЗМ КРЕПЧАЛ, ИЛИ «ТИГР НИКОН» И ЕГО «ТИГРЯТА»

    Если вы считаете, что миру нужен целитель, стоит подумать — не нужен ли он вам самому?

    (Кун Фу-Цзы (Конфуций))
    Необходимость реформ

    Поколениями писалось о том, что реформы Никона диктовались совершеннейшей необходимостью. Мол, русское православие отошло от канонов, «испортилось» и зашло в полнейший тупик. Несомненно, так оно и есть. Беда только в том, что авторы как-то не уточняли, что же вызвало странную «порчу» православия на Московской Руси. Не «сознаваться» же, что причиной — два века глупейшей самоизоляции.

    В полупервобытной культуре оставалось совершенно Московии непонятно, где кончается государство и начинается Церковь. Даже и для современного россиянина такие сущности, как страна, государство, народ, религия, политический строй, причудливо слепляются друг с другом, и, чтобы их разделить, нужны специальные усилия. На нерасчлененном видении мира, увы, воспитывались поколения.

    В XVI же веке, скажем, взятие Казани Иваном Грозным праздновалось как религиозный праздник, а монах с языческим именем Храбр отстаивал святость славянского языка в отличие от греческого. Греческий ведь создавали язычники, а славянский — святые апостолы.

    Необходимо было восстановить нормальные отношения с остальными православными, выйти из изоляции, исправить, насколько возможно, все последствия этих двух веков.

    Еще в первой половине XVII века священные тексты читались в церквах так быстро, что даже читавший часто не улавливал смысла. Причем прихожане ставили в заслугу священнику, если он умел прочитать много молитв, не переводя духа, и, кто опережал других в скорости чтения, считался лучшим.

    При службе царило многогласие. Одновременно священник читал молитву, чтец — псалом, дьякон — послание, — читали в три-четыре, а порой и в пять-шесть голосов сразу. А присутствовавшие в храме, естественно, ничего не могли разобрать.

    В церквах прихожане вынужденно занимались каждый своим делом. Кто молился каждый своей иконе, кто просто беседовал и общался со знакомыми. Царь Алексей Михайлович, кстати, постоянно занимался делами в церкви и был всегда окружен там боярами, решавшими свои вопросы.

    Про церковное пение высказался Павел Алеппский, православный священник из Сирии: «А московиты, не зная музыки, пели наудачу… они даже укоряли своим пением малороссов, которые, по их словам, в этом случае подражали полякам». Вряд ли это слова русофоба. Что же касается подражания полякам, можно только пожать плечами: всякий, кто слышал хоть раз католическую службу, поймет, что оно невозможно. Остается предположить, что московиты понятия не имели о предмете собственных разговоров.

    Иконы оставались семейными и родовыми идолами. Богослужебные книги переписывались множество раз, и в них появлялось все больше отклонений от образцов. Среди священнослужителей было много неграмотных, а то и просто диких и безнравственных людей. Не только юродивый, но и священник в представлении многих московитов был чем-то вроде если и не шамана, то языческого волхва.

    Реформы до Никона: ученые киевляне

    «Реформы» начались задолго до того, как патриархом стал Никон. В 1649 году Алексей Михайлович приглашает из Киева ученых иеромонахов: Арсения Сатановского и Епифания Славинецкого. Киевляне должны были подготовить переиздание Острожской библии — первого славянского печатного текста Священного Писания, подготовленного на средства и усилиями нашего старого знакомца — князя Василия Острожского. Внеся некоторые изменения, священники и выпустили в 1663 году в Москве «Первопечатную Библию».

    Кроме того, киевляне должны были учить москалей. На правом берегу Москвы-реки, напротив Воробьевых гор, учрежден был Андреевский Преображенский монастырь, а в монастыре — первая в Московии славяногреческая школа. Из этой школы и выросла постепенно Славяно-греко-латинская академия, формально открытая в 1689 году.

    Провинциальное духовенство очень плохо относилось к самой идее изучения языков: и латинского, и даже греческого. Греческие служебные книги признавали только древние, рукописные. А те, которые печатались после падения Константинополя, в «иноверных землях» считали «погаными» и «исполненными ересей». В своем большинстве москали очень плохо относились к ученым киевлянам и грекам.

    Столичные же ревнители благочестия признавали несостоятельными основы традиционной русской жизни и считали необходимым исправить как богослужебные книги, так и русские обряды и чины по греческим образцам.

    При этом сама логика «провинциалов» и «столичников» совершенно различна. «Столичные» ревнители благочестия, во-первых, заботятся о СОДЕРЖАНИИ того, чему учит Церковь и что написано в богослужебных книгах. Во-вторых, они хотят, чтобы прихожане сами понимали службу и учились бы основам веры.

    Для «провинциалов» же важно совсем другое. Для них священным является не только и даже не столько СОДЕРЖАНИЕ книги или службы, сколько ФОРМА. Священно не только содержание Библии, но и язык, на котором написана Библия. Если написать ее по латыни или даже на русском языке, но не по московским правилам грамматики, а по правилам грамматики нарождающегося украинского языка — то содержание Библии тоже окажется искажено. Это будет еретическая, «неправильная» Библия. Не потому, что в ее содержании допущены какие-то неточности — а потому, что она написана на латинском, польском или ином «неправедном» языке.

    Изменения в церковную службу тоже вносить нельзя, потому что изменение ФОРМЫ есть само по себе грех и преступление — вне зависимости от того, что именно изменяется.

    По этой же причине нельзя (по крайней мере, грешно) учить латинский язык; а уж если учить — то только после греческого, более праведного. Между прочим, всякое учение вообще сурово осуждалось «общественностью», и были случаи, когда ученики славяно-греческой школы просто вынуждены были забрасывать учебники, «издирать» свои тетради и бросать «книжное учение», чтобы не вступать в конфликт со всем своим кругом. Ведь всякий, кто учится чему-нибудь, неизбежно выламывается из ФОРМЫ, данной раз и навсегда мудрыми предками.

    К тому же учиться, думать, сравнивать — означает уходить от мистического, не проговоренного словами познания Бога, мира и человека к другому, более европейскому, рациональному способу познания. Там, где форма и содержание — разные вещи, где они отделены друг от друга, нет и запрета на рациональное познание. Более того, познавать содержание, разными способами — даже лучше, потому что важно само содержание.

    А если форма и содержание друг от друга НЕ ОТДЕЛЕНЫ? Тогда, получается, думать — это как-то даже опасно. Можно ведь этак ненароком прийти к чему-то, чего нет в традиции и что традиция не признает…

    Характерно, что протопоп Аввакум, в своих обличительных писаниях помещая в аду Алексея Михайловича, Никона и всех своих врагов, туда же отправляет и всех греческих философов и ученых: Аристотеля, Диогена, Платона, Сократа. Всякие попытки учиться греческому и латыни он категорически запрещал всем своим духовным чадам.

    В эти же времена, кстати, впервые на Руси слово «глупый» употребляется в положительном значении. Иван Вишенский в своем трактате «Зачапка мудраго латынника з глупым русином»[78] уверяет не только, что «латынского языка вседушне дьявол любит», но и что «глупым» быть хорошо. «Глупый» у Вишенского, конечно же, означает не современное «дурак». Слово употребляется в смысле, хорошо знакомом россиянину по сочинениям графа Льва Толстого, где «глупость» — это умение знать истину без рассуждений, превосходить ее умозрительно и не нуждаться в рациональных способах ее узнавания. Так (только у Толстого, конечно) знают истину те, кто не хочет «умствовать» и рассуждать.

    У современного россиянина эта логика сразу же вызывает в память крик унтера из купринского «Поединка»: «Осмелюсь доложить, а тут вольноопределяющийся умствуют!» Впрочем, кому что, а страннице Феклуше и унтеру Пришибееву и правда лучше не думать: страшно гм… гм… страшно подумать, до чего они дорассуждаются.

    Можно, конечно, отнести маниакальную вражду Аввакума к учению и учености на счет его собственной личной причины. Первоначально Аввакум должен был участвовать в «книжной справе» вместе с Никоном и его людьми. Но очень быстро был отстранен от этой работы по прозаической причине: он не знал греческого языка. Очень возможно, что «зелен виноград» — одна из причин ярости Аввакума и упорной ненависти к тому, чего он не желает понимать.

    Но и в этом случае остается важнейшее различие между «столичными» и «провинциальными» священниками, да и мирянами, в их восприятии ФОРМЫ И СОДЕРЖАНИЯ службы и священных текстов. Не могу отделаться от мысли, что не потому протопоп Аввакум становится врагом латыни, что ее не знает. А скорее он не знает латыни из высоких принципиальных соображений; потому, что он ее враг.

    Так один антимарксист, когда ему посоветовали все-таки прочитать Маркса — чтобы знать, против чего же он протестует, ясно ответил: «Никогда. Ни строчки». Вот и «неистовый протопоп» не читал никогда и ни строчки «неправедных» книг — в том числе и из страха погубить душу, прикоснувшись к «латынству».

    Еще совсем недавно и в Москве думали точно так же, как в провинции. Ведь вынужден же был уехать в Западную Русь московский «первопечатник» Иван Федоров. Еще в 1627 году, когда малоросс Кирилл Ставровецкий привез в Москву свое «Учительное Евангелие» (сборник проповедей), московские книжники отнеслись к его книге резко отрицательно — и в огромной степени из-за правописания. Так, Кирилл Ставровецкий писал слово «Христови» вместо принятого в Московии «Христова» — по тем же правилам орфографии, которые приняты в современном украинском языке. «Скажи, противниче, — спрашивают его, — от кого та речь: «суть словеса «Христови»? Ежели Христова, для чего литеру переменил и вместо аза иже напечатал»?[79]

    Московские книжники считают «неправильную» форму имени Христова убедительным свидетельством неправославия Кирилла, впадения его в ересь. А «неправильный» текст, по их мнению, исходит уже не от Христа, а от дьявола. Об этом свидетельствует уже обращение: «противниче» — то есть враг. Книга Кирилла Ставровецкого была торжественно предана огню, поскольку ее слог (именно слог!) был признан еретическим.

    По-видимому, в самой Москве произошло «что-то» очень важное за двадцать лет: между 1627 и 1649 годами. Появилась группа влиятельных столичных священников и мирян, которые уже не считают «противниками» и «еретиками» тех, кто пишет одну буку «неправильно» и, следовательно, «неправедно».

    «Нам, всем православным христианам, подобает умирати за един аз, его же окаянный враг выбросил из Символа», — писал диакон Федор. Речь шла о том, что патриарх Никон вместо того, чтобы писать в Символе веры «Рожденна, а не сотворенна», стал писать «Рожденна, не сотворенна», приблизив текст к современному русскому языку.

    Это не пустые слова — дьякон Федор действительно отдал жизнь за свое исповедание веры, принял мученическую смерть на костре вместе с протопопом Аввакумом, Епифанием и Лазарем — духовными вождями Раскола.

    В чем крылась ошибка?

    Самое пикантное в реформах Никона то, что в принципиальных вероисповедных вопросах правы были не никонианцы, а как раз старообрядцы. Никон заявил ведь не о сближении московской Церкви с остальными православными. На самом-то деле он стремился вовсе не к возвращению к древлему благочестию, а к тому, чтобы учесть изменения, происходившие в православии за двести лет изоляции.

    Но заявлено-то было именно «возвращение»! Наверное, другого выхода и не было у Никона (и у царя Алексея Михайловича). Откровенное провозглашение такой цели могло бы вызвать набат, восстание, бунт, уход в раскол не трети населения, а 90 %. Но, произнеся лозунг «выправления» и «возвращения» назад, реформаторы страшно «подставились».

    Потому что в IX–XI вв., когда шло становление русского православия, в Византии крестились не тремя перстами, а двумя. Это нравы православных во всем мире изменились, а на Московской Руси, изолировавшей себя от мира, сохранили верность старине.

    Причем католики долгое время тоже крестились двумя перстами. Стоит посмотреть на фигуры святых в Нотр-Дам-де-Пари, в церкви Сен-Жермен Л'Осекруа и других старинных, до XV века, церквах Парижа. Везде двоеперстие!

    Тем самым самая главная идея реформы ставится под сомнение.

    В 1649 году на Восток был послан иеромонах Арсений Суханов и привез оттуда около 700 экземпляров богослужебных рукописей: для «книжной справы». Но это были не древние, а новые греческие книги, и именно с тем, что появилось в последние века, Никон сверял русские богослужебные книги. И он, и царь, по сути дела, просто обманывали подданных. Вопрос: для чего?

    Дьякон Федор Иванов, «соузник» протопопа Аввакума, прекрасно понимал, что «справа» ведется вовсе не по «старинным и греческим и славянским книгам», как торжественно утверждалось в первом праведном «Служебнике», а по новым греческим, и писал в челобитной царю: «А нынешние книги, что посылал покупать патриарх Никон в Грецию, с которых ныне переводят, словут греческие, а там печатают те книги под славтью богоотступного папы римского в трех градех: в Риме, в Париже и в Венеции, греческим языком, но не по древнему благочестию. Того ради зде переведенные со старыми несогласны, государь, и велия смута».

    Для Никона, конечно же, важным было никакое такое не «благочестие», а унифицировать с греческими церковные чины и обряды, дать царю основания объединять под своим скипетром все православные народы.

    Не случайно же, примирившись со священником Нероновым, Никон сказал ему о книгах старой и новой печати: «обои-де добры, все равно, по каким хочешь, по тем и служишь». И разрешил пользоваться старым «Служебником» не где-нибудь, а в Успенском соборе.

    Позиция восточных патриархов

    Казалось бы, восточные патриархи должны на руках носить Никона… Но в том-то и дело, что позиция их была скорее весьма осторожной, а некоторые из них как раз считали, что Никон глубоко не прав. Они поддерживали переход на единогласие, считали важным давать образование священникам, но вот необходимость троеперстного крещения вызывала у них, скажем так, некоторые сомнения.

    В 1654 году патриарх обратился к Константинопольскому патриарху Паисию с письмом, в котором было 28 вопросов и просьба дать на них соборный ответ.

    В мае 1655 года пришел ответ, очень обширное послание, подписанное кроме Паисия еще 24 митрополитами, одним архиепископом и четырьмя епископами. Этот ответ невозможно понять иначе, чем попытку сдержать неумеренную и неразумную ревность Никона.

    Мнение восточных иерархов было таково: разнообразия в церковных порядках и в богослужебных делах вполне терпимы и исторически неизбежны.

    Никон, что характерно, плевать хотел на попытки остановить его реформу. Соборы 1654 и 1655 годов одобрили нововведения… а куда бы они делись? Но раскольников пока еще нет; пока есть только ослушники, но не еретики и не негодяи.

    И не могу отделаться от мысли, что за что боролся — на то и напоролся. Прилетело ему тем же самым и по тому же самому месту.

    Пройдет чуть больше десяти лет, и произойдет обычнейшее в истории «пожирание» реформатора. Надо сказать, что крайне редко начавший любукэ революцию доживает до ее конца! Хорошо еще, если он будет всего-навсего свергнут и потеряет все, как Никон. Это еще повезло! А как правило, теряли головы… Чтобы затевать революции, надо быть не только глупцом, надо полностью потерять инстинкт самосохранения.

    Никон же попытался обосновать, что «священство выше царства» и патриарх должен командовать царем, а не наоборот. Алексей Михайлович, естественно, стал «укорачивать» недавнего любимца, и дело кончилось расколом между царем и патриархом.

    Чтобы осудить Никона, опять же необходимо было мнение восточных патриархов, архиепископов и епископов, и в как можно большем числе. 2 ноября 1666 года в Москву прибыли Макарий Антиохийский и Паисий Александрийский…

    Но вот ведь что интересно: Константинопольский патриарх Парфений, преемник Паисия, вообще запретил патриархам Макарию Антиохийскому и Паисию Александрийскому вмешиваться в русские дела. Когда же патриархи самовольно поехали на Русь, Парфений собрал собор восточных архиереев, который лишил их патриарших престолов. Так что судили Никона фактически никакие не иерархи, а частные лица.

    Для Никона важно было не мнение восточных иерархов (он уже и так владел истиной в последней инстанции). Ему важна была опора на авторитет. Мнением он пренебрег, про поддержку авторитета солгал.

    И для судящих его важны оказались не каноническое право и не закон, а желания царя. Царь хотел осуждения Никона и получил его, оперевшись на мнения подложных патриархов. Мнением же официальных иерархов православия «благополучно» пренебрег.

    Авантюристы вокруг Никона

    Фактически же судьями в русском церковном споре окажутся вовсе не те греки, которые олицетворяли восточное православие, а самые настоящие авантюристы.

    Например, Паисий Лигарид — выпускник Римской коллегии св. Афанасия, рукоположен в священнический сан униатским митрополитом Рафаилом Корсаком.

    Как платный миссионер униатства, послан был в Константинополь, потом в Валахию. Паисий Иерусалимский, от которого Лигарид скрыл свою биографию, рукоположил его в митрополиты Газские. Но в Газу тот отнюдь не поехал; зачем ему Газа, где и голову недолго потерять? Лигарид сидел в Валахии, слал бравые реляции в Рим и получал жалованье за то, чего и не думал делать.

    Попав в Москву, Паисий Лигарид был именно тем человеком, который советовал на Великий собор 1666–1667 годов позвать восточных патриархов и был с ними «неотлучно», переводил и т. д.

    К тому времени в Палестине афериста давно разоблачили, и новый иерусалимский патриарх Нектарий не успел узнать, где находится Лигарид и чем занимается, как тут же написал Алексею Михайловичу. По словам Нектария, еще Паисий, узнав прошлое авантюриста, отлучил его и проклял.

    «Даем подлинную ведомость, что он отнюдь ни митрополит, ни архиерей, ни учитель, ни владыка, ни пастырь и всякого архиерейского чину лишен», — недвусмысленно писал Нектарий.

    Но даже такое письмо не отвратило царя от авантюриста. Лигарид рассказывал царю, что это его и царские враги, сторонники Никона, подучили Иерусалимского патриарха пакостить ему. Алексей Михайлович даже направил Паисию ответное письмо, в котором просил восстановить Лихуда, «великого учителя и переводчика нашего», в сане «митрополита Газского». В ход пошли такие веские аргументы, как соболя и рубли.

    На время Лигарид был восстановлен в сане, но ненадолго, на полгода…

    В 1673 году он отпущен царем в Палестину для решения своих вопросов, но предусмотрительно не уехал дальше Киева.

    В Киеве аферист вел себя так, то 21 августа 1675 года Алексей Михайлович повелел специальным указом доставить Лигарида в Москву. Царь с ним встречаться не пожелал, но и в тюрьму не заточил. Похоже, про авантюриста просто забыли.

    В 1678 году, уже после смерти Алексея Михайловича, Лигарид попросился у Федора Алексеевича разрешения уехать в Палестину. Как и прежде, остался в Киеве, где и помер в августе того же года.

    Другим то ли авантюристом, то ли разведчиком, подвизавшимся вокруг Никона, был Арсений, знаменитый справщик книг. Все православные историки раскола считали Арсения строгим ревнителем православия и очень ученым человеком.

    Появился он в Москве в 1649 году в свите Иерусалимского патриарха Паисия, ехавшего, называя вещи своими именами, за милостыней.

    В Москве он понравился, а его личность не вызывала сомнений: в чьей свите прибыл! Арсений остался на Московской Руси, преподавать риторику, как человек ученый.

    Никто ведь не знал, что Арсений пристал к свите Паисия только в Киеве.

    Когда же Паисий возвратился в Константинополь, он узнал такие вещи про Арсения, что в панике тоже кинулся срочно писать в Москву. По тексту этого письма боярин Никита Иванович Одоевский и думный дьяк Михаил Волошенинов учинили допрос, и, как стали пугать острогом, Арсений повинился.

    Оказалось, что Арсений — воспитанник греческой иезуитской коллегии в Риме, которая специально воспитывала греков-униатов. Прибыв домой, в Константинополь, Арсений перед своими родными братьями проклял латинство и стал православным, но ненадолго, и при неясных обстоятельствах сделался так вообще магометанином (уверял, что повинуясь насилию).

    Вскоре он бежал в Валахию, потом в Молдавию (где, естественно, стал православным). Перебравшись во Львов, он снова униат. В Варшаве некоторое время живет при королевском дворе, и король посылает его в киевскую православную школу в качестве учителя — ясное дело, для пропаганды униатства.

    Информация о прошлом Арсения обошлась ему дороже, чем Лигариду: его сослали в Соловки. Там Арсений, как и следовало ожидать, воспылал особой любовью к православию и восхищался благочестием соловецких иноков. В 1652 году Никон так очаровался Арсением при посещении Соловков, что привез его с Соловков в Москву. Человек, о котором в приговоре говорилось: «своим еретическим вымыслом хотел и в московском государстве свое злое дьявольское учение ввесть», официально признанный еретиком, стал преподавать в греко-латинской школе и назначен книжным справщиком.

    Естественно, своего благодетеля Никона Арсений в трудную минуту предает с обычной для него легкостью.

    Известно, что он и после отстранения Никона от дел переводил и издавал несколько книг, участвовал в правке богослужебных книг. Конец его неизвестен. Трудно поверить, что столь известный «волхв, еретик, звездочетец, исполненный смрада иезуитских ересей», тихо помер, никому не известный. Более чем вероятно, что последние годы Арсений окончил в Риме, ведя степенные беседы с отцами-иезуитами. Так сказать, консультируя тех, кто должен пойти вслед за ним. В этом случае его следует рассматривать попросту как обычнейшего шпиона.

    В дальнейшем эта ситуация тоже будет много раз воспроизводиться в истории Российской империи: реформаторы будут объявлять себя страшными западниками и под сурдинкой заимствований проводить такие реформы, что Запад в ужаcе отречется от страшненьких учеников. Так Вольтер и Дидро будут писать Екатерине II, убеждая ее в необходимости просвещать народ и уничтожить крепостное право. Екатерина охотно станет «просветителем» и даже сама напишет несколько книг, но вот насчет крепостничества…

    Никон заложил отвратительную традицию, невероятно портившую нам по крайней мере века полтора: делать генералами дезертиров европейских армий и учителями детей — полуграмотных французских кучеров и бродяг.

    Реформа — выбор способа

    Итак, реформа началась еще в 1649 году, до Никона, а закончил ее сам царь, после ухода Никона от дел. Гораздо правильнее было бы назвать ее не Никонианской, а Романовской — потому что задумал ее, начал и провел до конца Алексей Михайлович Романов.

    Собственно говоря, Никон был нужен царю просто как своя пешка, как новый патриарх, который сменит престарелого, жадного и недалекого Иосифа и начнет реформу… Он и начал.

    15 апреля 1652 года помер не брезговавший ростовщичеством патриарх Иосиф, оставивший после себя денег на сумму 130 тысяч золотых рублей (порядка 6 миллионов долларов по нынешнему курсу). Никона поддержали все — и царь, и столичные ревнители благочестия, и провинциальные. Везде-то он оказался своим.

    Будучи избранным, патриарх Никон начал рассылать по всей Московской Руси «память» (если угодно, постановление) с требованием служить по-новому и по новым книгам.

    Общее содержание реформы уже достаточно ясно: исправление книг, переход на единогласие, изменения в церковном пении, крещение не двумя перстами, а тремя.

    Характерно, что приказ переходить на новые богослужебные книги уже был, а вот самих-то книг еще не было. Не напечатали.

    И что приказ-то креститься тремя перстами тоже был, но это приказ вступал в некоторое противоречие с решением Стоглавого собора: «Иже кто не знаменуется двумя персты, яко же и Христос, да есть проклят».

    Вот и выбирайте между непослушанием патриарху и проклятием. Не нравится? Тогда не создавайте тяглового общества и государства. Потому что Никон только лишь первым провел такой тип реформ, который потом будет воспроизводиться много раз.

    В обществе, прочно изолированном от любой информации и от любых внешних влияний, люди поневоле живут в мире искаженных, порой самых диких представлений. Исключение составляет административная верхушка, столичная по неизбежности. Эта верхушка владеет лучшей информацией о том, что же происходит и как делается в мире. Под рукой у этой верхушки — вся мощь тяглового государства, и велик соблазн использовать эту мощь для просвещения серых, диких людей, не знающих, «как надо».

    Так же обрушит свои реформы на Российскую империю Петр I, у которого, кстати, не так уж мало общего с Никоном. Только Петр любил все голландское и немецкое, а Никон — греческое. Разница?

    Так же в 1830-е гг. правительство будет раздавать картофель для посадки, никак не объясняя, что это такое и зачем вообще дается. И посылать карательные команды, когда крестьяне поднимутся на «картофельные бунты». А крестьяне будут уверены, что это злые поляки подучили царя заниматься такой ерундой…

    Так же московское издание «чикагских мальчиков» в 1991 году будет высокомерно ухмыляться серости и невежеству «красной номенклатуры». А провал своего курса будут объяснять тупостью и злостным саботажем. Так Александр I объяснял протесты мужиков против посадки картофеля происками поляков. Бедные поляки! Все-то готовы их бить: одни за то, что помогают сажать картошку, другие за то, что мешают…

    Несомненно, столичные ревнители веры гораздо современнее провинциальных. Они относятся к проблеме формы и содержания так же, как малороссы, и потому так хорошо находят общий язык.

    До Никона в Юго-Западной Руси Киевский митрополит Петр Могила провел аналогичную «книжную справу» и такие же богослужебные изменения, но не вызвал этим ни дикого отторжения, ни гражданской войны, ни эпидемии самосожжений.

    Может быть, имеет значение личность того, кто проводит реформы? Преимущества Петра Симеоновича Могилы над Никоном не в том, конечно, что он был очень знатным человеком — сыном господаря Молдавии и Валахии. Преимущество в том, что он был очень образованным человеком.

    Никита Минов, будущий Никон, родился в крестьянской семье в селе Вельдеманово Нижегородской области (90 верст до Нижнего Новгорода). Отец его был мордвин. Мать умерла, когда Никите было всего 3 года. Мачеха невзлюбила мылыша и несколько раз даже пыталась от него избавиться. От опасной мачехи Никита бежал в монастырь и оставался там, пока отец не заболел. Тогда он ушел из монастыря и в 19 лет стал священником в своем селе. У него была жена и трое детей. Дети умерли, как это часто бывало в те недобрые, жестокие времена. И тогда Никита Минов уговорил жену постричься в монахини, и сам тоже в 1635 году постригся в монахи, ушел в Соловки. Началась жизнь монаха Никона.

    Петр Симеонович Могила старше Никиты Минова — 1597 года рождения. Он окончил Львовскую братскую школу, постригся в монахи в 1625 году, в 1627-м стал архимандритом Киево-Печерского монастыря, митрополитом Киевским и Галичским в 1632–1647 годах.

    В 1632 году он добился у польского короля Владислава IV признания независимой от униатов православной Церкви и передачи ей ряда монастырей и церковных зданий. Написал, помимо прочего, и антикатолический трактат «Лифос» («Камень») на польском языке в 1644-м.

    Осмелюсь утверждать, что Петр Могила был националист и патриот, защищавший, как мог, свой народ. А вот Никон, по сути, — русофоб чистейшей воды!

    Кроме того, Петр Могила — просветитель и умница, который утверждает православие просвещением и отлично умеет воевать на поле противника — вот польский король ничего по-русски не писал!

    А Никон чуть ли не хвастался своим невежеством и за умом ходил в дальние страны.

    Вот вам тоже своего рода традиция — реформы в Московии — Российской империи — СССР — Российской Федерации всегда идут как АНТИНАЦИОНАЛЬНЫЕ!

    Реформа Никона проводилась таким образом, что не могла не нанести удар по национальным чувствам московитов. На первый взгляд она даже и содержит некие национальные идеи, пусть в извращенно-московитской форме. Например, Никон запретил строительство столпных храмов, пришедших из Италии, разрешил строить только крестово-куполные храмы, пришедшие из Византии. Поскольку в Византии к тому времени уже строились и столпные храмы, это очередная попытка быть большим православным и большим византийцем, чем патриарх Константинопольский.

    В 1655 году Никон произнес проповедь против икон «фряжского» письма, проникавших на Московскую Русь с немецко-польского рынка и через новгородско-псковских мастеров.

    Целую кипу таких икон принесли из боярских домов (значит, хозяева этих домов, владельцы икон, позволяли вламываться к себе в дома и выносить из них свою собственность? Узнаю Московию!). Никон называл владельца очередной иконы, Макарий Антиохийский высказывал свое суждение через переводчика — уже знакомого нам Лигарида, и Никон вдребезги разбивал икону об пол. А восточные патриархи предавали анафеме владельцев икон.

    Уже говорилось, что греки, на которых опирался Никон, были не подлинными иерархами и богословами, а скорее сборищем аферистов. Невозможно отделаться от мысли, что на Соборе 1667 года судили они не сопротивлявшихся реформам старообрядцев, а «посадили на скамью подсудимых всю русскую московскую историю»[80].

    Писанное на Стоглавом соборе был объявлено «нерассудной простотою и невежеством», и Собор 1667 года ни много ни мало, как «разрушал тот собор не в собор, и тую клятву не в клятву, но ни во что вменяем, яко же и не бысть». В другом месте Собор 1667 года оговаривал «невежество» и «безрассудство» святителя Макария, почитаемого на Московской Руси как святого.

    Состоялся своего рода реванш греков за московскую религиозную самоуверенность и склонность к самопревозношению, причем руками довольно сомнительных греков.

    Есть, право, много общего между Никоном и Петром I. «Их роднит… странная легкость разрыва с прошлым, эта неожиданная безбытность, умышленность и надуманность в действии. И Никон слушал греческих монахов и владык с такой же доверчивой торопливостью, с какой Петр слушал своих «европейских» советчиков»[81].

    Так что в отличие от малороссов Никон и царь проводили пусть и полезную реформу совсем не так, как это делал Петр Могила. И в самом способе проведения реформ кроется важнейшая, может быть, из особенностей раскола. Причина, по которой реформы плавно перешли в раскол.

    Всей мощью государства

    Московский Собор 1656 года указал, что русские могут креститься и благословлять и двумя, и тремя перстами, «лишь бы только благословляющий и благословляемый имели в мысли, что это благословение исходит от Иисуса Христа»[82]. Константинопольский патриарх Паисий специально указывал, что не следует придавать большого значения правилам «неважным и несущественным для веры, которые не касаются главных членов веры, а относятся к числу незначительных церковных порядков» и что «это не должно производить никакого разделения, если только сохраняется неизменно одна и та же вера»[83].

    Собор 1666 года прошел было без участия иноземцев. Начался с выступления царя перед боярами и служилыми людьми. Шел поиск разумного компромисса, примирение было почти достигнуто… Неясно только, что было делать с решениями Стоглавого собора 1551 года.

    Но спустя какие-то полгода собирается новый Собор, с участием фиктивных восточных патриархов; так потом военные советы Петра будут «освящаться» присутствием фиктивных генералов и полковников-иностранцев, сбежавших из Австрии в чине кто сержанта, кто поручика. На Соборе 1667 года сторонники старого обряда были объявлены не просто ослушниками, как на русских Соборах 1654 и 1655 годов, а еретиками, отлучены от Церкви и прокляты.

    Греки посоветовали царю предать упорствующих «градским казням», то есть ввести ту же практику, что была в инквизиции: «передать светской власти».

    Совет иноземцев пришелся царю по душе. Государство обрушилось на общество, требуя «неукоснительного» послушания. А для оправдания своего своеволия и жестокости государства служил авторитет иностранцев.

    Общество сопротивлялось, как могло. «Соловецкое сидение» 1668–1676 — осада Соловецкого монастыря длилась долгие 8 лет. Московское восстание 1682 года; казнь Аввакума с его сторонниками в Пустозерске в том же 1682-м — вот вехи войны правительства со своим (казалось бы) народом.

    Суриковский портрет боярыни Феодосии Морозовой известен каждому. Менее известно, что Феодосия Морозова и ее сестра Ефимия Урусова погибли в земляной тюрьме (в яме) в Боровске вместе с женой стрелецкого полковника М.Г. Даниловой в 1675 году.

    Солдаты сочувствовали женщинам, носили им хлеб… Потом кто-то донес, солдат наказали. И все, что они сделали для умирающей Феодосии Морозовой, так это постирали ей рубаху. Женщина отошла к Богу в морозном зловонии ямы, где просидела несколько месяцев. Но в чистом.

    А ведь Феодосия Морозова была дочерью окольничего П.Ф. Соковнина, родственника Милославских, то есть человека, состоявшего в свойстве с царем. А замужем — за боярином Г.И. Морозовым, братом царского любимца Б.И. Морозова.

    И даже эта женщина за «противление» царю и патриарху была арестована в ночь на 16 ноября 1671 года, ее огромное состояние конфисковано, а сама она погибла после страшных мук.

    Собор 1666/1667 гг., так старательно собиравшийся царем и его советчиками — греческими авантюристами, закрепил существование у нас старообрядчества не как оппозиции, которая могла бы постепенно и угаснуть, а как широкого народного движения. По разным данным, от четверти до трети московитов «ушли в раскол» (и нелегко их осудить).

    Старообрядцы стали проповедовать уход от зла, совершаемого антихристом. Проповедь очень хорошо ложившаяся на типично московский способ решать все проблемы… а точнее, способ избегать решения любых проблем. Старообрядцы бежали в Сибирь, в Поволжье, в казацкие области на юге (атаманы Разина крестились двоеперстно), в Литву.

    Сколько пользы той же Литве от этих энергичных людей! В Сибири старообрядцы заселили и освоили Алтай. Они провели немало экспедиций по совсем «незнаемым» местам в поисках «сокровенного града Китежа», Беловодья. Много позже экспедиции «государевых людей» поведут проводники-старообрядцы.

    Способом уйти от антихриста стали и «огненные крещения». Только в 1675–1695 гг. известно 37 «гарей», в которых сгорело 20 тысяч человек, а старообрядческие агитаторы грозились «пожечь всю Русь». «Пойдем в огонь, на том свете рубахи будут золотые, сапоги красные, меду и орехов и яблок довольно; пожжемся сами, а антихристу не поклонимся».

    На чьей стороне прикажете быть тому, кто хочет добра своей родине? Чего желать своему народу? Изменений любой ценой или сохранения «древлего благочестия»? Может быть, лучше стать сторонником не Никона, не старообрядцев, а малороссов, у которых попросту не возникает такого рода проблем?

    Миф о старообрядцах

    И в Российской империи, и в СССР старообрядчество описывалось как тупое нежелание понять очевиднейшие вещи, а сами старообрядцы в этих писаниях всегда выступали то ли маньяками, то ли сборищем идиотов. Позволю себе привести одно только место из полузабытого романа М.Н. Загоскина, в котором главный положительный герой, Левшин, попадает в лапы к злым раскольникам. Двое из них — типы совершенно жуткие и мрачные, но типажи фанатиков и фарисеев известны, третий же заслуживает отдельного описания:

    «На огромной и вдавленной в широкие плечи голове не было ни единого волоска; но зато необычайно длинная борода его, которая, покрывая всю грудь, опускалась ниже пояса, была предметом явного уважения и тайной зависти всех раскольников Брынского леса. Ученик знаменитого наставника черноболцев, Антипа Коровьи ножки, он сам был известен во всех скитах под именем Волосатого старца. Прямой и узкий лоб, его бездушные, оловянные глаза, бессмысленные взгляды и совершенное отсутствие выражения в этих пошлых чертах лица, безжизненного в высочайшей степени, — все носило на себе отпечаток и природной глупости, и совершенного невежества. Если б борода этого лысого старика была не длиннее обыкновенных бород, то, вероятно, он прожил бы незаметно свой век в толпе безграмотных раскольников, которые повинуются своим наставникам из-за того, что они говорят с ними языком, похожим на церковный язык, которым писаны все наши духовные книги.

    Казалось, случай как будто нарочно свел вместе этих трех раскольников, чтобы олицетворить перед глазами Левшина три главных начала почти всякого раскола: безумный фанатизм, фарисейское лицемерие и глубокое, закоснелое невежество»[84].

    Комментарии нужны? А ведь перед нами — только один из романов, сеющий неприязненное отношение к старообрядчеству. Вплоть до того, что становится неприятен всякий, объявляющий себя старообрядцем. За все время, отпущенное историей Российской империи, разве что Мамин-Сибиряк и Д.Л. Мордовцев не внесли своей лепты в говорение всевозможных гадостей[85]. Наверное, они просто знали, о чем пишут.

    Отвращение, неприязнь, презрение к старообрядчеству формировались и в Российской империи и продолжали формироваться в СССР.

    Имеет смысл вспомнить и талантливый роман А.Н. Толстого «Петр Первый», в котором старообрядцы редко называются иначе, нежели «раскольники», и выступают как сборища садистов, мракобесов и изуверов. И то, что статья критика Латунского, «разоблачавшая» булгаковского Мастера, называлась «Воинствующий старообрядец».

    Есть, конечно, и тут исключение — романы Меркасова…[86] Опять же, он знал, о чем пишет. Но не случайно же эти романы при советской власти издавались микроскопическими тиражами и представляли собой библиографическую редкость.

    При советской власти «старообрядец» был даже в меньшей степени «внутренним врагом», чем в Российской империи. Со времен же Алексея Михайловича и Петра I в империи из старообрядца активнейшим образом формировался образ внутреннего врага, тупицы и негодяя.

    Только в 1905 году, когда многое, всегда бывшее «нельзя», стало все-таки «можно», «оказалось»: большая часть русских предпринимателей — старообрядцы. Самая активная, самая современная, самая предприимчивая часть национальной буржуазии — Милюковы, Гучковы, Прохоровы, Солдатенковы, Грачевы, Рябушинские, Третьяковы — все как один старообрядцы. В начале XX века 64 % всего торгово-промышленного населения Российской империи имели предков-старообрядцев. В начале этого столетия только купцы-старообрядцы умели вести дела так, что вытесняли из торговли немцев, армян и евреев. Купцы же, сторонники официозного православия, как правило, проигрывали инородцам и иноземцам. «Волосяные старцы» в роли самой активной и предприимчивой части русского народа?! Как же так?!

    Последствия

    Пора ответить все-таки на вопрос: чего же хотел Никон? Не что он декорировал, а чего же он хотел на самом деле?

    Фактически, если не принимать всерьез разного рода заверения, он хотел только одного — послушания и покорности. Происходил отбор тех, кто хотел открытости Руси, стремился к более современным формам религиозности — это несомненно. Но такой отбор действовал все же в основном на столичную верхушку, на интеллектуалов церковной организации.

    А одновременно шел другой отбор, по другому признаку: отбор послушных.

    Оруэлл считал, что все диктатуры всех времен очень отличались от тоталитарных режимов: они требовали принимать за истину одно и то же, а тоталитарные режимы постоянно требуют считать истиной то одно, то другое.

    Плохо он знал русскую историю! Царь и патриарх в XVII веке делают именно это: требуют от населения страны начать верить во что-то другое, не так, не тем способом… В итоге русские люди разделились не просто на «старобрядцев» и «новообрядцев». Не в обряде тут дело. Ничуть не в меньшей степени русские люди разделились на «послушных» и «непокорных».

    «Послушные» были готовы отказаться от права участвовать в решении сложных бытийных и философских проблем и от какой-то части социальной, даже хозяйственной самостоятельности. Сказали вышестоящие, что прежние книги — неверные? Значит, неверные. Велела правящая Церковь (а с ней и государство), креститься тремя перстами? Значит, ей виднее. Будет теперь ставить «сверху» священников в приходы (а не паства будет их избирать)? Значит, так надо. А мы что? Мы — люди маленькие. Наше дело — слушать, молиться, как приказано… и делать, как чиновники велят.

    «Непокорные» отказываются понимать, почему за них должны принимать решения власти — будь то государственная администрация или церковная верхушка. Они намерены сами решать, что для них хорошо, а что — плохо. Старообрядцы весьма однозначно, весьма категорически отвергают любое навязывание им идей или образа жизни. Да, они отстаивают «консервативные» формы быта (в точности, как пуритане). Но это были «их» нормы быта. Они их сами устанавливали, и сами намеревались ими распоряжаться.

    При всей своей «прогрессивности» никонианство подчиняло Церковь — государственной машине. Вплоть до того, что Петр, то ли в порыве холуйского энтузиазма, то ли со страху названный «Великим», смог легко взять и отменить патриаршество. Дал монахам «Устав Святейшего Синода»: «Вот вам патриарх». А, не нравится?! И его миропомазанное величество изволило воткнуть нож в столешницу: «Тогда вот вам булатный патриарх!» Был ли этот эпизод? Не было? Стоит ли оспаривать предания! Главное — что взял и отменил. Окончательно сделал священников видом государственных чиновников.

    Потом была — и весьма закономерно — секуляризация церковных земель Екатериной, окончательное превращение духовенства не просто в «неподатное» — но вместе с тем и в служилое, тысячами нитей привязанное к государству сословие. Да и вообще — насколько позволительно считать духовными лицами тех, кому вменялось в обязанность… донести, если на исповеди слышал о «злоумышлении» на государственную власть… Никак не оправдывая зверств и преступлений большевизма, отмечу все-таки — в глазах очень многих людей никонианское духовенство было вовсе не духовенством, не совершенно особым сословием, а просто «такими чиновниками». Ну, в рясах они ходят. Вицмундиры у них, стало быть, такие. И для этого отношения были свои основания.

    Весьма характерно, что позже, в XIX — начале XX века, русское дворянство и вообще образованные слои общества оказались поразительно мало привержены к православию. Будет наивно изображать людей того времени поголовными атеистами. Но «почему-то» образованные русские люди илд «впадали в ересь» (типа О.С. Булгакова), или начинали проявлять повышенный интерес к католицизму и все тому же протестанству. Остается предположить, что официальное русское, православие не было в силах ответить на вопросы, более всего их волновавшие.

    А старообрядчество, со всем его консерватизмом и, скажем мягко, нелюбовью к Западу, сохраняло одну из важнейших черт, сближавших Русь с остальной Европой, — независимую от государства Церковь. Церковь, которая не только была отдельным и самостоятельным источником власти, ограничивающим государственный произвол, но и была способна возглавить развитие культуры. Как в Европе эпохи Возрождения… Старообрядчество сохраняло, «консервировало» дониконианские нормы: общество, живущее и развивающееся в относительной независимости от государства; общество, сохраняющее контроль даже и над Церковью — хотя бы уже через выборы священника паствой. Никонианство было от начала до конца государственническим. Старообрядчество было построено на идее главенства общества над государством. А это очень характерная черта протестантизма.

    Явление, которое стало называться старообрядчеством, отнюдь не представляло собой чего-то единого. Чем-то сравнительно цельным выступала как раз официальная Церковь. В неофициальной, «непослушной», протестантизирующейся части Церкви общее число «согласий» (направлений, течений, движений) превышает три десятка[87].

    Движение духоборов, зародившееся во второй половине XVIII в. среди крестьян Тамбовской, Воронежской, Екатеринославской губерний, было настолько «протестантским» по духу, что возникли подозрения: а не проникло ли к крестьянам учение квакеров… И впрямь — неужели вонючие мужики могли сами до этого додуматься?! То есть английские-то могли. Они цивилизованные, им можно. Но… русские — да в черноземных губерниях?! Нет, тут без квакеров никак…

    В той же Тамбовской губернии в конце XVIII в. Семен Уклеин, примыкавший ранее к духоборам, основал молоканство (что, тоже беглый квакер? Или пуританин, сбежавший от Кромвеля и слегка заблудившийся?). «Это же была кучка сектантов», — морщились священники в разговоре с автором статьи. Да нет, не «кучка»! В начале XX века молокан на Руси было порядка 1,2 миллиона. Это — после всех запретов, ссылок, преследований… При том, что духоборов и молокан официально, по закону, ограничивали в правах, высылали на Кубань и в Сибирь, а в 1989–1900 гг. принудили к переселению в Канаду[88].

    Свято место пусто не бывает. Не имея возможности развивать собственную культурную и религиозную традицию, россияне ударялись в баптизм, но упорно отстаивали свое право иметь религию неофициальную, негосударственную, свободную от средневековой иерархичности и допотопной обрядности. Беспоповцы говаривали, что у них «в религии царя нет»[89] и что им «что поп, что черт»[90]. Они считали, что каждый может (и чуть ли не должен) искать собственных путей к Богу. Что нет посредников в общении между человеком и Высшей силой.

    Но это ведь тоже — важнейшие, сущностные черты протестантизма… Результатом раскола стало удавливание самых активных элементов населения. Тех, чья деятельность сближала Русь с Европой не по форме, а по сути.

    Результатом стало формирование мощных центров старообрядческой эмиграции, имевшей в Российской империи свою агентурную сеть и немалую поддержку в некоторых кругах. В местности Ветка в Литве возникает неофициальная столица старообрядцев.

    В Московии принятие старообрядцев в Литве видится как симпатия к старообрядчеству. Симпатия, сочувствие к гонимым — возможно.

    Но есть ведь и принцип: «Я категорически против вашего мнения, но я отдам жизнь за то, чтобы вы имели право его свободно высказывать».

    А есть и чисто хозяйственное дело: понимание полезности старообрядцев для хозяйственного развития.

    Старообрядцы активнее, чем кажется, вмешивались в жизнь Российской империи, пока Литва не вошла в ее состав — до 1795 года. Например, они активно поддерживали «Петра III» — то ли Пугачева, то ли не Пугачева… В числе всего прочего, старообрядцы похитили одно из четырех знамен голштинской гвардии Петра III, чтобы Пугачев легче мог бы выдавать себя за Петра III.

    Глава 11. ПОЛЬША: СОБЛАЗН И ЖУПЕЛ РУССКОЙ ИСТОРИИ

    И находились даже горячие умы, предрекавшие расцвет искусств под присмотром квартальных надзирателей.

    (Салтыков-Щедрин Р.)

    После 1613, тем более после 1634 года, когда Владислав окончательно отказался от московского трона, само слово «Литва» несколько изменяет значение в Московии: фактически становится синонимом «Польша».

    Нет ведь никакой специальной политики Великого княжества Литовского; нет в нем ничего такого, чего не было бы в Польше, разве что кириллица и русский язык, все больше становящийся белорусским. Литва выступает только и исключительно как часть Польши, и все.

    Конечно же, нет никаких «выходов из Литвы». Выходить некуда и некому, а кто не вышел, тот уже и не «выйдет».

    А Московия, что очень важно, продолжает с Речью Посполитой отчаянную конфронтацию. Частично — из-за претензий Владислава на московский престол, частично — из-за Украины. Ведь Московия продолжает считать себя царством всех русских, то есть и тех, кого мы сейчас называем украинцами и белорусами.

    А после Унии 1596 года на Украине все нарастала тенденция — присоединиться к Московии. Правда, не у всех и не везде.

    Волынь и Галиция, ставшие коронными землями с XIV века, плевать хотели на все казацкие дела, и даже Православное братство во Львове под Москву уже не хочет. Территории, вошедшие в Польшу недавно, с 1569 года, еще выбирают. Православное простонародье на Левобережной Украине однозначно хочет «под Москву», а русская шляхта Украины практически полностью окатоличена и ополячена, ей под Москву совсем не надо.

    Единственное чего не сделало польское правительство, так это не уравняло в правах католическое и православное население. С 1633 года православная Церковь в коронных землях легализована, в смысле — официально дозволена, и часть приходов и зданий церквей ей возвращена.

    Но равенства нет, и вопрос стоял только о том, когда именно произойдет взрыв. В современных польских школьных учебниках, кстати, о давлении на православных вообще ничего не говорится. Причины войны остаются загадочными, констатируется только, что «украинцы объединились с татарами и русскими против поляков». Учебники не говорят правды, потому что не было единого акта объединения и потому что само польское правительство и польская шляхта отталкивали от себя людей. В вузовских учебниках говорится — но куда более обтекаемо, чем следовало бы.

    В 1638-м ограничение числа реестровых казаков спустило механизм события, которое в советской историографии называлось всегда очень торжественно: «Освободительная война украинского народа 1648–1654 гг.».

    Что можно сказать о войне, которая ведется под лозунгом «Возьмите нас к себе в дворяне»? А именно таков был лозунг: казаки требовали расширить число реестровых казаков. Польское государство отказалось идти на поводу шантажистов и по крайней мере в этом пункте совершенно правильно поступило.

    «Где жили казаки, там не могло быть настоящего хозяйства, где паны правильно вели свое хозяйство — там неприемлем был бродячий образ жизни казаков… Казацкий элемент был отрицанием… принципа общества, отрицанием принципа государства» — так считает украинский историк Пантелеймон Кулиш. Подчеркну — украинский историк.

    Довольно много писалось и о том, что казаки не выиграли ни одного сражения, в котором не участвовали бы татары. Татары отходят… вслед за ними бегут и казаки. Очень похоже, что, кроме социальных причин, тут опять срабатывали четко прослеживаемые проблемы избыточного населения. В запорожцы шел тот, чьи руки и чей рот оказывались «лишними» где бы то ни было, а это всегда вояки еще те… Вопрос был, собственно, только в том, как быстро удастся полякам задавить восстание. Единственной внешней силой, готовой помочь Украине, была Московская Русь.

    В октябре 1653 года Земский собор в Москве высказался за присоединение Украины, и дело встало за официальными актами объединения.

    Переяславльская рада 8 января 1654 года в Российской империи и в СССР считалась исключительно важным событием, а Б. Хмельницкий — значительнейшим государственным деятелем. Настолько, что сам город переименовали в Переяславль-Хмельницкий. Наверное, это справедливо, если смотреть на все исключительно из Москвы: ведь если этому событию и придавать важное значение, то только как этапу роста будущей Российской империи.

    После Русско-польской войны 1654–1667 годов и Польша по Андрусовскому перемирию отдает Московии всю Левобережную Украину и Смоленскую землю. Правобережная, Западная Украина осталась в составе Речи Посполитой, от большей части земель Левобережной Украины.

    Но в истории самой Украины все было вовсе не так однозначно. Сословиям на Украине предоставлялось самоуправление. Сохранялись права казаков на выбор гетмана, войсковой суд, наследование имений и земель, внешнюю политику. Но есть тут одна закавыка… Украинцы, как выясняется, очень развращены своим пребыванием в составе Речи Посполитой. Эти зловредные крамольники воображают, будто они — это свободные подданные московского царя и что соблюдение условий — обязательно. А царь, естественно, считает их… кем? Ну конечно же, холопами! И не особенно затрудняет себя данными обещаниями.

    Казацкая старшина в этих условиях раскалывается.

    Может быть, лучше уж остаться в составе Речи Посполитой?! В 1657 году помирает Хмельницкий. Что характерно, памятники ставило ему правительство Российской империи, но никогда — сами украинцы.

    В 1658 году новый гетман Иван Выговский заключает с Польшей договор о восстановлении ее прав на Украину. Тогда, осознав, наконец, опасность потери Украины, Речь Посполита готова включить в себя третий элемент федерации — Княжество Русское. Заметим — отнюдь не Великое княжество (да и не тянут на Великое княжество три украинских воеводства), но хоть что-то, хоть какая-то возможность.

    Против присоединения к Московии были и другие гетманы — Юрий Хмельницкий, Павло Тетеря, Петро Дорошенко. Одни — за воссоединение с Польшей. Самойлович хочет создать независимое украинское государство, но под Московию никто уже не хочет.

    Но все решается уже без Украины. Проклятая судьба Западной Руси! Вечно она — между Польшей и Московией, и вечно ее судьбу решают другие! Попытка Петра Ивановича Мазепы создать независимую Украину в 1709 году — это уже последнее движение, последняя судорога политической агонии.

    Разумеется, эти события не особенно способствуют взаимопониманию славянских стран, и без того оставляющему желать лучшего.

    Единственный случай, когда Речь Посполита и Московия выступают единым фронтом, это польско-турецкие войны, ведущиеся с 1620-го по 1699-й — все XVII столетие.

    В Тридцатилетней же войне (1618–1648) Московия занимает позицию странную и в то же время объяснимую… Тогда сложилось две большие коалиции: католических континентальных держав — Испании, Речи Посполитой, Священной Римской империи германской нации. И «антигабсбургской» коалиции, в которой только Франция была католической державой. А Дания, Швеция и Голландия — соответственно протестантскими.

    Какая коалиция была ближе Московии — во всех отношениях? Тем более что Швеция до 1617 года владела Новгородом, а еще почти столетие продолжала владеть Ижорской землей и устьем Невы?

    Поэтому поддержка Московией коалиции Франции, Швеции, Голландии и Дании — это какая-то с трудом объяснимая позиция. Но если помнить о маниакальной нелюбви к Речи Посполитой в Москве, все становится очень понятным.

    Не в последнюю очередь эта поддержка не дала полякам помочь Священной Римской империи и сделала Тридцатилетнюю войну такой затяжной и свирепой. Население Германии сократилось на треть, местами — наполовину. Шведы добились крупных военных успехов, а чуть позже, во время Северной войны 1655–1660 годов, Речь Посполита оказалась на грани завоевания Швецией и утраты самостоятельности. Эти события вошли в польскую историографию под мрачным названием «Потоп». По мнению большинства историков, польско-шведские войны и ослабили Речь Посполитую так, что в XVIII веке она не смогла больше существовать.

    Второй причиной ослабления Польши было своеволие и дерзость шляхты, превращение ее в сборище шумных дармоедов, опивал и объедал. XVII–XVIII века — это эпоха пана Ляша, приговоренного за «буйства» к «баниции», то есть изгнанию из Речи Посполитой 28 раз. Пан Ляш подшил приговорами бекешу и, разгуливая по столице, вслух сожалел, что приговоров мало, остались неподшитые места.

    В начале XVIII века Сапеги вели частную войну с Польшей. На них за «самоуправство» был объявлено «посполито рушенье». Сапеги проиграли войну и «повинились» перед королем, но ведь какой масштаб! Какой великолепный идиотизм! Какое бессмысленное расточение материальных ценностей, времени, сил и самих человеческих жизней…

    Это эпоха магната Франца-Ксаверия Потоцкого, гайдуки которого высекли судей, выносивших ему приговор за «бесчинства». Разложили на пергаменте с текстом приговора и высекли, спустив штаны.

    Сын Ксаверия, Феликс Щенсный-Потоцкий, имел неосторожность влюбиться в дочь небогатых шляхтичей, Гертруду Комаровскую. Родители были категорически против; они хотели женить Феликса на Юзефине Мнишек — из того самого семейства. Зато папа Юзефины был краковским кастеляном, и такой брак был бы «равным».

    На семейном совете решено было похитить Гертруду и постричь ее в монахини (как видно, Потоцкие мыслили сходно с московскими князьями и царями). А может быть, получить у Папы Римского разрешение на расторжение брака… Возможности такого рода были. Свиту Франца-Ксаверия Потоцкого составляло 30 шляхтичей во главе с мажордомом, князем Четвертинским, а его частная армия состояла из двух полков — уланского и драгунского.

    Тридцать гайдуков во главе со шляхтичем Загурским ночьнр напали на дом Комаровских, похитили Гертруду и увезли ее, завернув в несколько перин. По одним данным, Загурский просто не рассчитал веса перин. По другим — похитители встретили по дороге крестьянский обоз и решили не рисковать. Во всяком случае, когда опасность минула и перины сняли, беременная Гертруда была мертва. Труп бросили в пруд, а потом тайно похоронили.

    Комаровские начали уголовный процесс. По одним сведениям, суд стоил Потоцким местечка Витков и трех селений в Белазском воеводстве. По другим — суд приговорил убийцу Гертруды к смерти. Франц-Ксаверий к тому времени помер, и его труп извлекли из могилы и повесили. По еще одной легенде, повесили не труп Ксаверия, а труп Загурского. Во всяком случае, Потоцкие откупились, и никого живого не повесили. А Феликса вскоре женили на Юзефине Мнишек, дочке краковского кастеляна.

    По словам Феликса, Юзефина не принесла ему девичьей невинности, а в браке не была верна. Феликс не жил с ней в одном доме, а развлекался, меняя любовниц и имения. Владелец ста тридцати тысяч крестьянских душ, городов Умань, Браилов, Могилев, Немиров, тридцати местечек, четырехсот двадцати девяти селений, Феликс Щенсный-Потоцкий жил владетельным князем и имел частную армию в две тысячи человек.

    Уже стариком, после всех разделов Польши, Феликс Потоцкий влюбился в жену графа Витта, Софию Витт. София была, по одним данным, гречанкой, по другим — валашкой; и, по всем имеющимся сведениям, ее прошлое таково, что принимать эту даму в приличных мещанских домах не стали бы. Среди прочего, побывала она и в гареме турецкого султана. Впрочем, деньги могут почти все.

    Феликс Потоцкий купил графиню Витт у графа за два миллиона злотых. Прелестная графиня происходила из горной местности и изволила скучать среди равнин. Феликс построил в Умани роскошный парк: насыпали искусственные холмы, провели речки, выкопали пруды, устроили водопады. Насажено было несколько десятков тысяч стволов деревьев. Парк назвали «Софиевкой» — в честь Софии Витт. Что делала шлюшка после смерти Потоцкого, я не знаю, но парк великолепен, и он стоит до сих пор. Если есть хоть малейшая возможность посетить Умань — советую!

    Ничего, кроме подрыва мощи Речи Посполитой и отставания Польши, от такой шляхты быть не могло: что от магната, что от его слуг.

    Тем более третье сословие в Польше традиционно оставалось слабым, промышленность развита совсем не так, как в странах Западной Европы; противопоставить шляхте было нечего и некого. А к концу XVII столетия промышленность имеет большее значение для мощи государства, чем храбрость его солдат или высота крепостных стен.

    Еще при Яне III Собесском (правил с 1674 по 1696) Московия не вмешивается во внутренние дела Польши. Но после него уже появляется шанс… Швеция хочет поставить своего короля, Станислава Лещинского. Московия другого — саксонского курфюрста Августа. Швеция оккупирует Речь Посполитую, Лещинский сидит на престоле; Август бегает, как заяц, от шведских гренадер. Неосторожный Август много раз отзывался о Карле XII Шведском самыми гадкими словами… Теперь Карл XII особенно сильно хочет встречи, а Август ее особенно сильно не хочет.

    Победа под Полтавой — и Лещинский бежит во Францию, а Август садится на престол.

    Во Франции Станислав Лещинский не растерялся и быстро выдал дочку замуж за французского короля. Французская дипломатия очень озаботилась вопросом — а как же это Станислава Лещинского, законного короля, да вдруг поперли из страны?! Франция традиционно уважаема в Польше, на сейме 12 сентября 1733 года Лещинский избран королем. Но Российская империя, Австрия и Саксония начали войну за польское наследство (1733–1735) и снова посадили на престол саксонского курфюрста Августа II.

    Давно ли Польша и Московия так же решали судьбы Украины?! А теперь Швеция и Московия так же точно решают судьбы самой Речи Посполитой…

    Казалось бы, что должен испытывать московит, кроме «чувства глубокого удовлетворения»? Заканчивается «старый спор славян между собою», и заканчивается в пользу «верного росса». Торжествовать? Нет, есть, конечно же, и торжество. Но чувства московитов поневоле оказываются куда сложнее, и связано это с ходом модернизации.

    Диалог со странами Запада, прерванный Иваном в середине XVI века, к середине — концу XVII становится постоянным и все более расширяется. Без этого страна уже не может.

    При Алексее Михайловиче основа вооруженных сил Московии — полки иноземного строя, то есть регулярные войска под командованием, как правило, иностранных офицеров.

    В Москве с Алексея Михайловича открываются аптеки, работают польские и немецкие портные. «Ура-патриоты» возмущаются и протестуют. Патриарх Никон выпросил у одного из придворных немецкие и польские одежды — «посмотреть»; и изрезал их в мелкие клочки ножницами — «неправославные одежды»! Нельзя их носить!

    Но, судя по всему, польских и немецких портных не убывало. В Посольском приказе переводили книги по космографии, риторике и фортификации, а в Туле создавались первые мануфактуры по европейскому образцу.

    Сын Алексея Михайловича Федор (правил в 1676–1682 гг.) в совершенстве знал латынь, неплохо польский, писал на этих языках стихи. Его родная сестра Софья сама сочиняла пьесы и создала домашний театр. В Москве, кстати, театр был с 1672 года, и ставились в нем пьесы, сочиненные или переведенные учителем царевича и царевны, Симеоном Полоцким. Он же вовсю вел подготовку к открытию Славяно-греко-латинской академии (открыта в 1687-м, уже после Федора).

    Войдя в надлежащие годы и став царем, Федор Алексеевич отменил местничество и сжег все «поместные росписи», провел церковные реформы: отменил «собственные иконы», сильно смягчил суд и следствие — ворам перестали отрубать руки, ноги и пальцы.

    Всем придворным, военным и чиновным лицам велено одеваться в польское платье. А тем, кто упорно одевался в русское, царским указом в Кремль вход запрещен. Тому же кругу лиц рекомендовано было брить бороду. Заметьте — не «приказано брить», а «рекомендовано». Вполне можно было и не брить.

    «…на Москве стали волосы стричь, бороды брить, сабли и польские кунтуши носить, школы заводить», — как говорили современники.

    Все это, конечно, только государственная модернизация, или придание некоего внешнего колера, придание формы. Но и в этом «внешнем колере» появляется некая личная свобода, особенно когда брадобритие не вводится приказом, а «рекомендуется».

    Весь XVII век образцом европейской страны служила Польша, а Украина оказывалась страной-посредником (и здесь, как часто с ней бывало, Московия имела дело не с другим центром цивилизации, а с ее периферией). О западниках типа князя Василия Голицына или Ордын-Нащокина говорили, что они «чтут книги ляцкие в сладость».

    Но Польша все сильнее отстает, все меньше способна явиться образчиком успешной модернизации. Вопрос — на кого ориентироваться, если не на Польшу? Какая страна Европы может выступить как образец?

    Похоже, что Петру проста «пришлось» сменить образец для заимствования — слишком уж поляки похожи на нас, слишком уж государственная модернизация, которая за образец берет «их», провоцирует модернизацию общественных отношений у «нас». Если обезьянничать с «чертовых ляхов», это может плохо кончиться…

    На протяжении XVII века по отношению к Польше сознание русского московита, по крайней мере сознание образованных верхов общества, оказывается расколотым.

    Московит как часть своей корпорации, своего государства, может желать только поражения Речи Посполитой. Чтобы пройтись по ней, как при Иване прошлись по Прибалтике, чтобы высосать ее богатства, чтобы расселить на ее землях мужиков и наложить на «них» дань… и чтобы показать, наконец, «им», кто они такие, за то, что «они» все время дразнятся «такими словами».

    Этого требуют те ценности, которые преобладали в Московии со времен Александра Батыговича Невского.

    Но одновременно русский человек просто как индивид, как отдельная автономная личность испытывал зависть к полякам.

    «Правда, что мы ненавидим неволю… а любим свободу… Мы живем спокойно, не зная ни насилия, ни страха. Нас не грабит солдат, не преследует сборщик налогов, владыка не угнетает и не принуждает к повинностям… Доносчики, суровые наказания, тюрьмы… изгнание и в конце концов смертные приговоры без предоставления слова защите — все это нам неведомо… Без принуждения принимаем мы на себя обязанности, не слагаем их с себя без причины, даже по приказу. Мы свободно можем вести частную жизнь, исполнять должности, ничего не опасаясь» — так писал в середине XVII века Лукаш Опалиньский.

    Напомню — на дворе XVII век. Для Московской Руси это век Приказа тайных дел, широчайшего применения пыток и сечения кнутом, доведенного до предела всевластия царей. Век, в котором написаны воспоминания и записки иностранцев, побывавших в Московии и ужаснувшихся порядкам и нравам.

    Действительно, кто из московитов мог бы написать подобный текст? Даже из грамотных московитов?

    Поляков просто «приходится» ненавидеть или хотя бы жгуче презирать — чтобы не так остро чувствовать их превосходство.

    Потому что они свободнее. Потому что они шляхтичи, а не дворня-дворяне. Потому что «там» целые поколения выросли в убеждении: на меня не могут поднять руку; меня не могут оскорбить; моя собственность неприкосновенна.

    Потому что в Речи Посполитой живут интереснее и ярче. Потому что у «них» театры есть не только в одном Кракове, и «их» священники не болтают глупостей, что ходить в театры — это грех. Потому что «они» свободно читают, печатают и даже сами пишут книги, которые «в сладость» и для «нас», но которые приходится ввозить от «них».

    От Польши явственно исходит соблазн, и сегодня трудно оценить степень этого соблазна. Царевна Софья как-то сказала своему любовнику, князю Василию Голицыну: «Думаешь, не хочу сама на лошади скакать, как польская королева скачет?»

    Наверное, хотела не только она одна. Не одни же Василий Голицын и Ордын-Нащокйн хотели иметь неотъемлемые права и свободно приобретать книги. Наплевать на высшие государственные интересы, вести себя как пан Потоцкий и как множество других панов. Ну да, Потоцкий просто хулиган, все понимаем, но при страшном давлении государства на всякую личность в Московии и хулиганство привлекательно. Так столетия спустя хулиган будет выходить на Красную площадь, приколов комсомольский значок к заднице, и это будет вызывать не молчаливые покручивания у виска, а одобрительные улыбки: «Молодец! Решился!»

    В это же время происходит то, что можно назвать «формированием образа поляка». «Образ» состоит из трех взаимно дополняющих частей. С одной стороны, Литва и Польша — это раскольники, которые отбились от своих, но непременно «должны быть» в составе Империи. С другой — у поляков есть что-то, что хотели бы иметь и мы. Нам завидно. Почему у нас нет?! Это несправедливо… Наверное, если их завоевать, если они будут частью «нас» в Империи, то и у нас это будет.

    С третьей стороны, поляки очень плохие люди. Они «лукавые и хитрые». Они обманщики. Если у них есть какое-то преимущество, это не просто несправедливо… Это… это нечестно!

    Признать, что превосходство поляков «честно», означает осудить московский путь развития. Уже из чувства самосохранения московское общество прилагает титанические усилия, чтобы только этого не сделать. И отношение к полякам приобретает смутный и недобрый оттенок отношения к нарушителю «правил». К тому, кто выигрывает «нечестно», нарушая установленное от века.

    Юрий Лотман очень красиво разводил понятия «дурака», то есть того, кто не способен освоить какие-то «правила игры», и «сумасшедшего», который нарушает эти правила и добивается успеха. «Сумасшедшим» был Александр Македонский. Сколько людей так и не смогло развязать узел, завязанный Гордием! А Александр Македонский не стал развязывать, он просто разрубил гордиев узел. Но я не думаю, что он этим завоевал симпатии тех, кто много лет кропотливо развязывал.

    Ю.М. Лотман очень хорошо пишет о том, что животное для человека — это глупый человек, которого легко обмануть. А животные стараются избежать общения с человеком как с существом непредсказуемым… Как с сумасшедшим животным[91].

    Но так же точно и язычник для христианина — это глупый христианин. Вот надо ему объяснить, как он неправ, и язычник поумнеет.

    Христианин же для язычника — скорее неприятный, даже опасный безумец, поклоняющийся сумасшедшему Богу, зачем-то полезшему на крест.

    Возможно, это и оскорбляет национальные чувства великороссов (мои лично почему-то ни в малейшей степени не задевает), но московит для поляков — это, скорее всего, «глупый поляк». Причем ополячивание западнорусской шляхты прекрасно доказывает: вот могут же, если захотят! Которые еще не ополячились, просто по-глупому упрямятся.

    Для русского же поляки — это скорее сумасшедшие русские. Вот были славяне… Все одинаково хорошие, все одинаково пахали землю деревянными сохами и, «как известно», были счастливы. А поляки стали поступать как-то по-особенному и стали богаче других, стали жить интереснее… Разрубили узлы, которые «надо» долго развязывать! Нехорошо…

    Польша оказывается и побежденным врагом, и осуществленной мечтой русского общества. Любовь-ненависть к ней очень похожа на чувства к человеку, ненавидимому и обожаемому в одно время. Когда очень хочется быть для него значимым, признанным, но очень хочется и задеть, обидеть, отомстить за его превосходство. Свести счеты.

    Весь XVIII век, когда Российская империя вовсю ставит своих королей в Польше и постепенно начинает прибирать ее к рукам, Польша остается источником неясного соблазна.

    Я уже говорил, что слова «шляхетный», «шляхетский», «шляхтич», «шляхта» употребляются очень широко. И в официальных документах, и в частных, заменяя «дворянин» и «дворянство».

    «Шляхетские вольности» упоминаются в «Кондициях», которые Верховники пытались заставить подписать Анну Ивановну в 1730 году. И в «Указе о вольности дворянской» 1762 года.

    А одновременно отсталость, истощение сил и своеволие шляхты поставило под сомнение само бытие Речи Посполитой.

    Основную роль в экономике и в политике играли магнаты, владевшие колоссальными латифундиями, тысячами сел и городов. Феодальные кланы свели на нет не только власть короля, но и власть сейма, все тонуло в хаосе, в сплошной феодальной анархии. Горожане были слишком слабы, не были в силах взять власть. Попытки избавиться от анархии, укрепить центральную власть наталкивались не только на сопротивление магнатов, на эгоизм феодальных кланов, но и на политику Пруссии, Австрии, Российской империи. Три соседские державы как раз изо всех сил поддерживали анархию и разброд в некогда сильной державе. Могучая Речь Посполита, способная проводить независимую политику, не была нужна никому.

    Все разделить!

    Справедливости ради — сначала Российская империя пыталась отвергнуть планы Пруссии о разделе Польши — не из благородных побуждений, разумеется!

    А потому, что хотела держать ее в своей, и только своей, сфере влияния, ни с кем не делиться.

    Для того Екатерина II и посадила на престол Речи Посполитой любовника (полагается говорить — фаворита… но какая разница?) Станислава Понятовского в 1764 году. Был такой расчет — постепенно создать зависимое от Российской империи польское государство во главе со «своим» королем.

    Шла очередная Русско-турецкая война 1768–1674 годов; она оказалась очень затяжной. Екатерина II боялась, и не без оснований, сближения Австрии с Турцией; Пруссия давно предлагала разделить бесперспективное государство, и была угроза еще и ее сближения с Австрией, если Российская империя откажется. Война еще и с Австрией и Пруссией была уж очень не нужна, и желание срочно улучшить отношения с двумя немецкими государствами заставило Российскую империю пойти на соглашение с ними… за счет Польши.

    5 августа 1772 года в Петербурге три державы заключили конвенцию о частичном разделе Речи Посполитой, и войска каждой из них заняли «свои» территории. Свои зоны оккупации, если называть вещи своими именами. В 1773 году польский сейм признал частичный раздел страны (а интересно, куда бы он делся?).

    Над Речью Посполитой нависла такая опасность, что даже шляхту немного, но проняло. В стране все активнее действовала Патриотическая партия и требовала реформ, позволяющих хоть как-то, но выжить. Все ведь понимали, что, махая дедовскими саблями, отечество не отстоять.

    В 1768 году собрался и проработал четыре года сейм, который так и называется: Четырехлетний сейм. Явление само по себе уникальное — сеймы так долго не работали, съезжались, побыстрее решали все вопросы и после вкусного банкета разъезжались. А этот сейм работал всерьез и создал даже конституцию — 3 мая 1781 года.

    По конституции численность польской армии поднималась до 100 тысяч человек, мещанству открывался доступ к чиновничьим и военным должностям, приобретению земли и получению шляхетства. Отменялись выборность королей (только после пресечения династии можно было выбирать нового короля!), liberum veto, рокош и конфедерация. Теперь меньшинство на сейме не могло срывать принятие решений: они принимались простым большинством голосов.

    Король присягнул конституции (ему, правившему в тот момент, тоже была выгодна конституция). Казалось, Польша вскоре изменится до неузнаваемости.

    Но ведь шляхтич имеет право на конфедерацию и рокош! Никто не смеет покуситься на эти священные права!

    Трое польских магнатов добрались в местечке Тарговцы, под Уманью, и провозгласили Акт своей конфедерации. Их имена прекрасно известны и в современной Польше и вызывают скрежет зубовный у поляков: К. Браницкий, С. Жевуский, уже известный нам Ф. Щенсный-Потоцкий. Три изменника. Совсем недавно этот Акт собственноручно редактировала Екатерина II, а 14 мая 1792 года, в день провозглашения Акта Тарговицкой конфедерации, войска Российской империи пересекли границу Речи Посполитой. Вскоре и Пруссия начала интервенцию.

    Войска, верные сейму, быстро стали проигрывать войскам конфедерации. Король тоже поддержал конфедерацию. Речь Посполита оказалась оккупированной, а 12 января 1793-го Австрия, Пруссия и Российская империя подписали Конвенцию о Втором разделе Речи Посполитой.

    Реформы Четырехлетнего сейма был отменены, а собранный в Гродно сейм в 1793 году утвердил новый акт раздела части Польши.

    Только зимой 1793/94 года было спокойно. В марте грянуло знаменитое Польское восстание 1794 года под руководством Тадеуша Костюшко — личности вполне легендарной. Настолько легендарной, что сказать о нем несколько слов необходимо…

    В наше время пылкая революционность, мягко говоря, не находит понимания у общества. Потугами железной рукой загнать человечество в счастье все накушались выше крыши. Но что поделать! В XVIII веке находилось немало людей, по внешнему виду вменяемых, которые стремились к «Равенству, Братству, Свободе»… убей меня Бог, никогда не помню, в каком порядке надо все это писать. И стремились именно путем создания клубов, тайных обществ, р-революционной фразеологии, сколачивания вооруженных шаек, поднятия восстаний, убийства монархов, подавления всех несогласных и прочего безобразия. Отдал этому дань и Александр Сергеевич Пушкин; помните:

    Кишкой последнего попа
    Последнего царя удавим.

    Кто бы мог подумать, что мальчик из приличной, известной из истории семьи, окончивший Царскосельский лицей, напишет такое?! Человек, просивший своего царя быть его цензором, человек, несомненно религиозный?!

    И точно так же — кто бы мог подумать, что мальчик из семьи старопольского помещика средней руки, выученик школы монашеского ордена пиаров, вдруг возьмет и уедет в США, участвовать в Войне за независимость? И не романтики ради, не на бизонов же охотиться! А воевать за независимость США на стороне колонистов? А Тадеуш Костюшко уехал, и воевал довольно лихо: первая крупная победа колонистов под Саратогой в 1777 году во многом есть его заслуга.

    Война окончилась, вожделенного рая на земле в США как-то не получилось. А то, что получилось, мало подходило для военных, алчущих романтики. Вот если мистер Кости еще и немного поистреблял бы индейцев… Или занялся бы консультированием на заводах мистера Кольта…

    В 1784 году Костюшко возвращается в Польшу, но никакой должности в ее армии не получает. Бригадный генерал армии США высказывает слишком свободолюбивые взгляды, называет магнатов… примерно так, как их следует называть.

    Но в 1789 году Костюшко идет служить Четырехлетнему сейму, в чине бригадного генерала участвует в действиях против войск Тарговицкой конфедерации. Это как раз по нему! Борьба за демократию, с феодалами, клерикалами, консервативными элементами!

    Но правительство капитулирует перед Тарговицкой конфедерацией, и Костюшко опять делать нечего; он уезжает за рубеж, появляется в якобинском Париже, уговаривает «патриотов» помочь воюющей Польше. Понимания он не находит.

    А тут — национальное унижение 1793 года! Вот она — та революция, в которой соединяются наивный национализм первых национальных государств и еще более наивный, восторженный реформизм. «Все поменять!» И всем сразу станет хорошо…

    Польское восстание началось под лозунгами национальной единой Польши, воссоединения земель, отторгнутых Российской империей, Австрией и Пруссией, и продолжения реформ Четырехлетнего сейма. Кстати, для полного понимания происходящего: в числе лозунгов было и присоединение Западной Руси к Польше. Так что национальная Польша мыслилась почему-то исключительно страной колонизатором.

    Это было как раз то, что нужно! 24 марта 1794 года в Кракове Тадеуш Костюшко провозгласил Акт восстания и произнес текст присяги как диктатор. Был он объявлен и главнокомандующим национальными вооруженными силами.

    «Я не буду биться за одну шляхту, — провозгласил шляхтич Костюшко, — я хочу свободы всей нации и только за нее буду жертвовать своей жизнью». По тем временам — и благородно, и «прогрессивно».

    А с другой стороны, страшненький он был человек, этот Тадеуш Костюшко, друг Вашингтона и якобинцев. Мало кому известно, что в мае-июне 1794 года в Варшаве польские якобинцы практикуют революционный террор против лидеров тарговичан. И людей не просто пугали, их вполне серьезно убивали за «неправильные» убеждения…

    Но и отдадим должное Тадеушу Костюшко, причудливому гибриду якобинца и помещика, — он умел идти до конца там, где останавливались люди умные, умудренные и решительные. 7 мая 1794 года Костюшко издал Поланецкий универсал, в котором твердо обещал крестьянам свободу, если польские патриоты победят. Это дало сразу же десятки тысяч новых волонтеров. Косиньеры — то есть косцы — называли этих крестьянских парней. В Средневековье польский крестьянин мог идти в бой с косой и считался грозным бойцом. У косиньеров Костюшко были, конечно, и ружья.

    Опомнившись от первых поражений, Пруссия и Российская империя бросили в бой все свои силы. Суворовские чудо-богатыри, переходы по 40, по 60 верст, с пением бравых песен, блестящие лобовые атаки на супостатов, ослушавшихся матушку-царицу, умелая поддержка конницы и артиллерии.

    А главное, и сумей Костюшко разбить именно эти армии — ведь все равно пришли бы новые. В сравнении с Пруссией и Российской империей Польша была подобна подростку, затеявшему всерьез драться с двумя здоровенными мужиками.

    К сентябрю «очищены от бунтовщиков», как писал в рапортах Суворов, вся Литва и вся Галиция. Украинские и белорусские области полыхают; никто не хочет под Российскую империю. Всем приходится объяснять, как нехорошо бунтовать против русской матушки-государыни, до конца дней изъяснявшейся с сильнейшим акцентом.

    10 октября под Мациёвицами тяжело ранен и взят в плен Тадеуш Костюшко. Сохранилась легенда, что Костюшко лежал на земле, раненный в живот, истекая кровью, прошел дождь, Костюшко дрожал от холода.

    Казачий полковник Денисов нашел Костюшко и узнал его. Он велел казакам положить на землю несколько плащей, перенести на них Костюшко и перевязать. После чего спросил, не нужно ли еще чего-нибудь вражескому генералу.

    — Ничего не нужно, — кратко ответил Костюшко.

    — Я знаю вас, генерал, как великого человека и всегда готов оказать вам любую услугу, — сказал Денисов.

    — И я тоже знаю вас, полковник Денисов, — ответил Костюшко.

    Казаки сделали из своих пик носилки и понесли Костюшко в лазарет. До конца своих дней полковник Денисов гордился этой беседой и охотно рассказывал о ней. И все, стоявшие возле этих носилок.

    Вот она, двойственность отношения к Тадеушу. Воевать с ним надо, и взять его в плен — доблесть. Но уважение к нему огромное, даже взять в плен его особенно почетно не потому, что он страшен и опасен, а потому, что он «великий человек», творящий великие дела. Даже на того, кто видел, как его несут, падает отсвет славы Костюшко.

    Потом, естественно, Т. Костюшко был заключен в Петропавловскую крепость как опасный смутьян, бунтовщик и вольнодумец.

    Обезглавленное восстание продолжается, но все, конечно, уже ясно. 4 ноября царские войска овладели предместьем Варшавы — Прагой. А я вынужден еще раз «оскорбить» «национальную гордость великороссов», потому что в Праге чудо-богатыри Суворова устроили чудовищную резню…

    23 октября 1794 года начался артиллерийский обстрел Праги. В 5 часов утра 24 октября начался штурм. По словам участника событий, офицера Суворова фон Клугена, «поляки дрались мало сказать с ожесточением, нет — дрались с остервенением и без всякой пощады… страшно вспомнить!»[92]

    В 9 часов утра бой закончился просто потому, что польский гарнизон Праги был полностью истреблен. В польской печати есть информация, что уже после штурма Суворов велел отрубить кисти рук б тысячам польских шляхтичей. В это я не верю по двум причинам:

    1) против русских шли все патриоты Польши, не одна шляхта. Среди 21 тысячи погибших поляков было не менее 4 тысяч евреев. Они тоже с оружием в руках защищали свою столицу.

    6 тысяч живых шляхтичей попросту не было после штурма во взятой Праге;

    2) никто никогда не показал ни одну отрезанную кисть руки. Ни одного живого свидетеля, ни одного интервью со свидетелем. Будь не то что 6 тысяч, а хотя бы шестеро изувеченных — уж наверное, не отказали бы себе поляки в удовольствии их предъявить международной общественности.

    После резни в Праге Суворова в английской и французской прессе называли «кровожадным полудемоном», передавались жуткие подробности… Но вот про отрезанные руки — ни слова.

    Но резня — была, и очень страшная. «Наши солдаты врываясь в дома, умерщвляли всех, кто им ни попадался… Наши солдаты стреляли в толпы, не разбирая никого — и пронзительный крик женщин, вопли детей наводили ужас на душу… «Нет никому пардона!» — кричали наши солдаты и умерщвляли всех, не различая ни лет, ни пола»[93].

    К этому можно относиться как угодно, но вот факт: русские солдаты насиловали католических монахинь и бегали с грудными младенцами на штыках. Л имя Суворова в Польше с тех пор — синоним не великого воина, а палача и убийцы. Кому-то может быть неприятно это читать, но это, простите, уже только его частные проблемы. А факты — вот они, что тут поделаешь.

    Эти факты, кстати, тоже очень хорошо характеризуют отношение русских к Польше. Очень двойственное отношение. Во время штурма явно выплеснулась ненависть к тем, кто нарушает «порядок», к «сумасшедшим славянам». Кто «должен» «жить как все», а вот не хочет. Кому «больше всех надо». Кто «хорошо устроился». Кто «умный больно».

    Полякам приписывали даже то, чего они никогда и не думали о русских. В самом их богатстве, в спокойной организации жизни, даже в чистых уборных читался наверняка некий упрек. Некая демонстрация. Попытка унизить, обидеть, попрекнуть собственным неустройством, неряшеством.

    Помню одного русского господарища, который в 1990 году в столовой города Тарту плакал мутными пьяными слезами. И все выстанывал сквозь зубы, почти плакал: это они по-вашему что?! Они, по-вашему, так, что ли, хотят есть, да?! Хотят есть ножами и вилками?! В чистоте и на скатертях?! Вовсе и не хотят. Так не удобно, вы сами попробуйте. А это они назло придумали. Нарочно придумали, сволочи, чтобы нам показать, что мы свиньи. И окна для того помыли. И пахнет хорошо для этого. И улыбаются… Все для того…

    Человек с остекленелыми от ненависти глазами все бормотал, все покачивался на стуле, свистел шепотом в мою сторону, заставляя обливаться холодным потом от неловкости перед эстонцами (русский язык они, как правило, хорошо знают). И не переставая, все так же ненавидяще сучил, шаркал руками по скатерти; то скручивал что-то невидимое, то тыкал, то разрывал — пресловутая подкорка все работала.

    …Вот злоба такого рода, наверное, и прорвалась в Праге, в позорный для русского оружия день 24 октября 1794 года.

    В чем виноваты были монашки?! А тем более младенцы?! Не говоря о том, что в предместьях никак не жили владельцы роскошных фольварков?! А евреи?!

    А вот это — как посмотреть. Если смотреть с позиции общинности, с привычной москальской позиции, так ведь и нет никакой разницы, кто отвечает за грехи одного из ее членов. По законам кровной мести за прапрадедушку платит жизнью праправнук. За то, что магнат построил себе дворец в духе Версаля, а злые иезуиты — враги православия, могла заплатить монашка или домохозяйка — нищая жена ремесленника.

    Кроме того, сортиры были чистыми и в монастырях, и в небогатых домах, а младенцев тоже еще год-два и будут учить не какать позади овина и не хавать руками, как обезьяны и свиньи. Так что все правильно. Бей их!

    10 ноября столица Польши капитулировала, и восстание на этом кончилось.

    13 ноября 1795 года подписали новую Конвенцию 1795 года, а 25 ноября Станислав Понятовский отрекся от престола. Последние три года до смерти в 1798 году он жил в Петербурге, презираемый всеми поляками.

    По условиям Третьего раздела Польши 1795 года к Российской империи отошли все земли, населенные русскими, то есть те, которые называются сегодня Западной Белоруссией и Западной Украиной. Отошла Литва с Вильно, Тракаем и Шауляем. Отошла Курляндия, то есть латышские земли.

    Австрия получила Волынско-Галицкие земли со Львовом и Галичем, то есть часть русских земель; великопольские земли с Краковом, историческое сердце страны. И владела до 1918 года, до развала Австро-Венгерской империи.

    Пруссия взяла себе весь запад и север этнической Польши, множество городов: Мальборк, Гданьск, Варшаву, Познань, Гнезно, Плоцк.

    Между прочим, интересная деталь: три раздела Польши вошли в историю как некое важное событие. А кому пришло в голову, что разделили-то не только Польшу? Что разделили еще и Великое княжество Литовское?

    Ведь формально разделили и его. И вообще — делили не Польшу, делили-то Речь Посполиту…

    26 января 1797 года Екатерина утвердила раздел Польши и ликвидацию польской государственности, упразднение польского гражданства, упоминание Польши в титулах. Теперь уже официально, вплоть до мелочей, не стало не только Великого княжества Литовского. Не стало и Речи Посполитой. Московия, принявшая сначала псевдоним Россия, а затем Российская империя, одолела, наконец, своего извечного врага.

    Был ли хоть какой-то шанс у Восстания? Пожалуй, нет. Имело ли смысл восставать? Наверное, да, и вот какой… Говорят, есть в Армении, на озере Севан, каменная стела — на том месте, где стоял некогда монастырь. В XVII веке «гарнизон» монастыря составляли 80 монахов. Они не сдались персидской армии, не открыли ворот монастыря. Персы вырезали «гарнизон», сровняли с землей монастырь, чтобы и памяти не осталось от тех, кто посмел возразить «шаху шахов», царю царей земных (не в одной Московии обожествляли царей). Но кто, кстати, был этот шахиншах? Как его имя? Не помню. И кто вообще его помнит?

    А вот на стеле, как мне рассказывали, есть имена всех восьмидесяти, вьется надпись: «Смерть всегда только смерть. Смерть за родину — бессмертие». Дело читателя: принимать или не принимать. Но с этой точки зрения восставать стоило.

    Тут же возникают ассоциации — 80 армянских монахов, оглохших от рева 300 персидских пушек, защитники Киева от монголов в 1240 году, «поляки» в русском городе Дубно — у Гоголя. И там и там европейцы стояли насмерть против нахлынувшей из Азии орды.

    Восставать стоило уже для того, чтобы возникли эти ассоциации. Чтобы были расставлены точки над i и чтобы за «польским вопросом» видели бы не «семейный спор» тех, кто «должен» быть в подданстве императора Российского, и не «просто» расширение Российской империи, а преступление и гадость.

    Когда Российская империя распространялась на Кокандское ханство или на государство Шамиля, в Европе это могли только приветствовать. А! Это потому, что они только себя уважают! Ясное дело, для них только европеец и человек, — скажет тот, кто начитался Льва Гумилева. Нет, господа, не поэтому. Наверное, и ксенофобия в таких оценках тоже есть. Но это ведь чечены торговали людьми, и это в Коканде, а не в Варшаве и даже не в Москве в 1827 году приходилось 1100 русских рабов из 30 тысяч населения.

    Когда Скобелев, небрежно поплевав на пальцы, пообещал кокандцам, что если через час город не капитулирует, то через два часа города не будет на месте… Когда горная артиллерия, задрав стволы, поливала последнюю столицу Шамиля, аул Гуниб, навесным огнем, — это Европа шла на Азию. Те, кто не торгует рабами, запрещал торговать тем, кто торгует. Не евшие человечины запрещали людоедам есть людей.

    А вот в Польше все было наоборот. В Праге русские солдаты показали себя как азиаты, вломившиеся в Европу и затеявшие «мясо белых братьев жарить». Так, кажется, у Блока?

    И Прага стала символом. Навсегда. И для европейцев (в том числе и для поляков), и для русских. Насчет русских, правда, маленькая, но важная деталь: преступления солдат Суворова в Праге изо всех сил пытались скрыть.

    Не только ни в одном художественном произведении, не только ни в одном фильме не было образа «чудо-богатыря», идущего по Варшаве с польским младенцем на штыке. В советское время сам факт погрома не упоминался НИ В ОДНОМ учебном или справочном пособии. Само упоминание Праги как заключительного эпизода военных действий упоминается в более поздних справочниках — БСЭ и Советской исторической энциклопедии. Во «Всемирной истории» 1955 года выпуска и самого слова этого нет. В школьных учебниках и в учебниках для педагогических институтов скрывалось, что Суворов возглавлял царские войска при подавлении Польского восстания 1794 года. Нельзя же «бросать тень» на национального героя.

    И, уж конечно, до сих пор — ни малейших упоминаний русских зверств! О погроме, учиненном в Праге, нет НИКАКОГО упоминания ни в ОДНОМ учебнике, ни в одном справочном пособии, вышедшем в Российской империи или в СССР.

    Насколько русские и советские власти боялись памяти о Праге, говорит хотя бы хитрая подтасовочка, сделанная в польских учебниках времен «народной республики».

    В учебнике 1968 года все еще более-менее корректно: «Войска Суворова 2 ноября (1795) подошли к Праге. 4 ноября после кровавого штурма, во время которого погиб генерал Ясинский, он взял Прагу и устроил резню ее жителей. Король приказал жителям капитулировать».

    В учебнике 1976 года — уже другая версия: «Главнокомандующий царских войск Суворов прибыл к Праге и в течение двух дней успешно провел заключительный штурм. Во время защиты Праги погиб генерал Синский, возглавлявший восстание в Литве. Немного погодя капитулировала Варшава, и восстание завершилось».

    Как видим, нет ни слова о резне жителей. Нет и классово неверного слова «король». Но и это не все! В учебнике 1979 года возникает предместье Прага, но уже в связи с событиями совсем другого времени. 12 мая генерал Пилсудский «расправился с рабочими Праги», поднявшимися на восстание. «Бои продолжались три дня, 400 человек были убиты и более тысячи ранены».

    Разумеется, тут сплошные передержки. И восставали вовсе не только рабочие, а самые широкие слои населения, оставшиеся верными режиму Войцеховского.

    И не играла именно Прага особого значения в событиях.

    Но придумано хитро, ничего не скажешь! Теперь слово «Прага», всегда бывшее для поляков символом русской жестокости, должно стать символом жестокости «буржуазного националиста» Пилсудского[94].

    К счастью, было это уже в 1979 году, накануне действий «Солидарности», когда Польша окончательно перестала быть «послушной» Москве. Впрочем, и раньше в Польше сосуществовали как бы ДВЕ национальные истории. Одну, официальную, изучали в школах, а другую, неофициальную, дети узнавали от родителей и из книг. Так было и после разделов во всех трех зонах оккупации — российской, австрийской и прусской, так было и при советском режиме. Поляки ухитрялись прямо-таки мастерски доносить до сведения то, что считали истиной.

    Разумеется, одной из страшных тайн советского времени было то, что советские войска сознательно прекратили наступление на Варшаву, чтобы дать нацистам подавить восстание: советам не нужно было независимое польское правительство.

    Но вот Анджей Вайда выпускает фильм «Канал». В этом фильме все достаточно «правильно» — польские повстанцы, нацистские каратели, все «верно». В фильме повстанцы, скрываясь в туннелях городской канализации, ждут, когда их спасет советская армия. Вот нарастает канонада, вот они! Повстанцы выходят, и канонада смолкает: советские войска остановились. Повстанцы погибают под немецкой картечью, и тоже все вполне «идейно».

    Но зрители, смотрящие фильм по «легальной» версии истории, получают импульс из «нелегальной» сферы. И они, и как будто подмигивающий им режиссер прекрасно знают, ПОЧЕМУ прекратилась канонада. Это остановились советские войска, чтобы обречь на смерть польских патриотов[95].

    Так что не знаю, очень может быть, и с упоминанием Праги поляки бы что-то придумали бы…

    Бой после победы

    Но и Третий раздел Польши, оказалось, еще не конец. После наполеоновских войн Польшу «пришлось» переделывать еще раз, и тоже в пользу Российской империи. Как ни странно, на этот раз нигде не воевал Костюшко — то ли стал стар, разменяв шестой десяток, то ли разочаровался во всем уже окончательно.

    В 1796 г. Павел I назло матери освободил 12 тысяч пленных поляков, в том числе и Костюшко. Тот уехал в США, в 1798-м — в Париям Сохраняя верность принципам, отверг предложения Наполеона в 1806 году — республиканцы не служат тиранам! Позже (1815) отвергнет и предложение о сотрудничестве Александра I.

    Так и будет жить и помер в почти добровольном изгнании, в Швейцарии, нуждаясь все больше и все более недовольный всем на свете, до смерти в 1817 году.

    От неистового поляка осталось немного: записанная секретарем Т. Костюшко Ю. Павликовским со слов шефа брошюра «Могут ли поляки добиться независимости?». И это все.

    Новый передел Польши стал возможен потому, что польскую карту стал разыгрывать Наполеон. Польские легионы в составе войск Наполеона появились еще в 1797 году, молитвами пана Я.Г. Домбровского.

    И это вовсе не просто классический иностранный легион, отнюдь нет! Наполеон Бонапарт держал перед носом поляков очень сладкую морковку: восстановление независимости Польши. Вот, мол, закончим завоевания… В 1807 г. Наполеон, разгромив Пруссию, на части польских земель создал Герцогство Варшавское. Сбывается мечта поляков?!

    Кстати говоря: кампания Наполеона в 1812 году вовсе не была «русской». Она официально называлась «Польской». В планы Наполеона входило восстановить Речь Посполитую, а провести зиму 1812/13 года в Минске или в Вильно. Идти в глубь России, на Москву, он совершенно не собирался. В сущности, Наполеона просто ловко заманили в Великороссию — на верную погибель. Об этом я подробно пишу в другой книге[96].

    Костюшко служить тирану не пошел. А племянник последнего короля Речи Посполитой. Юзеф Понятовский — пошел. Офицер австрийской армии, в 1789-м по приглашению дяди-короля приезжает в Польшу реорганизовывать польскую армию и в 1792 г. воевал против Тарговицкой конфедерации и царских войск. В 29 лет командовал одной из армий. В 1794 году, во время Польского восстания, удачно действовал против прусских войск под Варшавой.

    Он поверил в Наполеона и шел с Наполеоном до конца: в 1812 году сформировал 100-тысячную польскую армию. Эта армия участвовала и в походе на Москву. Из Великой армии очень немногие вернулись, а много позже, на острове Святой Елены, Бонапарт займется подсчетами: сколько же жизней стоили его походы «любезной Франции»? И выяснит, что цена сходная: от силы 100 тысяч жизней французов. Остальные были «немцы и прочие поляки». В том числе и приведенные Понятовским в Российскую империю в 1812-м.

    Юзеф Понятовский из России вернулся. В 1813 году в Саксонии соединился с основными силами Наполеона. Под Лейпцигом он командовал 8-м корпусом, Наполеон произвел Понятовского в маршалы и поручил прикрывать отход французских войск. Что стояло за красивой сценой: искреннее желание воздать сторицей, соблюсти хоть такую справедливость или очередной финт действия мелкого дворянчика, пролезшего в императоры… новое принесение в жертву «немца и прочего поляка»? Благо ему, дураку, дай маршала, он и сделает все что нужно для других — для тех, кому предписано остаться в живых?

    19 октября 1813 года Юзеф Понятовский утонул в реке Эльстер во время переправы. Он был тяжело ранен и переправлялся вплавь. Ему было пятьдесят лет.

    На Венском конгрессе 1815 года Герцогство Варшавское отошло к Российской империи. Пруссия получила часть Герцогства Варшавского, выделенное в Великое княжество Познанское, оставила в своих руках Поморье и Силезию.

    Из своей части Герцогства Варшавского Российская империя сделала себе Королевство Польское. Игрушечное такое, даже не вассальское, а именно что игрушечное государство. В его истории большую роль сыграл еще один поляк.

    Адам Ежи Чарторыйский моложе Понятовского на семь лет — и полная противоположность. Один из ближайших друзей Александра I, член Негласного комитета. В 1802 году — товарищ министра иностранных дел, в 1804–1806 годах — министр иностранных дел. Уже в те годы он выдвинул программу объединения польских земель под властью России, и долго, очень долго вела его эта идея!

    Перед его носом покачивалась та же самая морковка, что и у Юзефа Понятовского, — надежда на воссоздание национального Польского государства. Связанного унией с Россией? Пусть связанного. Тем более — понимание близкого родства двух народов, знание истории, надежда на дальнейшее сближение… Да, и надежда на реформы! Надежда на то, что лучший друг — русский император, сделает все то, что горячечным шепотом передавали друг другу на собраниях Негласного комитета. Ну, пусть не абсолютно все… Хотя бы большую часть. Нет, ну хотя бы половину…

    Откуда знать князю Адаму, что императору Негласный комитет нужен, только пока он не вошел в силу? Как Ивану IV нужна была Избранная рада? Что место Адама Чарторыйского в затеях императора-«реформатора» — место пешки в чужой игре.

    Откуда Александру знать, что князь Адам воспринимает все всерьез? Что он действительно считает — император будет давать новые законы! Будет конституция, будет свобода крестьянству, все люди всех сословий станут гражданами без всяких наследственных прав! Откуда знать императору, что князь Адам предан ему потому, что поверил и пошел за ним? А вовсе не потому, что очаровала его монаршая улыбка? Что князь Адам, сам Рюрикович, вовсе не считает особу императора священной (европеец проклятый!)? Что ему свобода вонючих мужиков, какие-то противные заводы, жалкие дела жалких мещан и купцов… что все это ему дороже, чем карьера при царском… бери выше, при императорском дворце?!

    Они понимают друг друга без переводчика, даже если каждый будет говорить на родном языке — языки ведь и правда близки. Но понимают друг друга хуже, чем каждый из них мог бы понять духовно близкого ему жителя Занзибара и Лимпопо. Потому что каждый из них действует по правилам СВОЕЙ цивилизации. О мой Бог, как это безнадежно и трагично!

    С 1815 и до восстания 1830–1831 годов Адам Чарторыйский — сенатор Королевства Польского. Во время восстания он — глава Национального правительства, а после поражения восстания, конечно же, должен уехать.

    В польской эмиграции он был невероятно популярен, в 1834 году Чарторыйского даже объявили «королем де-факто». Право на корону он имел.

    Он еще интриговал, встречался со множеством людей, очаровывал и сколачивал коалиции. Разочаровавшись в Российской империи и ее царях, Адам Ежи Чарторыйский не разочаровался в идее восстановления Польского государства. Теперь он вынашивает планы восстановления Польши с помощью западных держав… Памятуя, наверное, эмоциональные выступления во французском парламенте.

    Жил Чарторыйский долго, 91 год, не дотянув двух лет до очередного польского восстания 1863 года. Но самое главное — то, о чем в России вообще не принято даже упоминать: во Франции существовало польское правительство в изгнании. Нравится оно кому-то или не очень — это уже частные проблемы, господа. А правительство — было.

    Отношение русских — и царя, и офицерства — к полякам просто неправдоподобно рыцарственное. Не как к восставшим подданным. К декабристам оно будет принципиально иным (не говоря о восставших мужиках).

    Вот она, классическая русская двойственность! «Их надобно задушить!» И душат. Но… Какие прекрасные качества они проявляют! Как рыцарственно смотрятся! Мы и сами не прочь быть такими же и выглядеть во всех отношениях так же…

    Даже недостатки национального характера выглядят чуть ли не достоинствами. Когда согнут в дугу перед любым «начальством», не говоря о царе, так хочется, закрутив усы, облить все вокруг «шляхетным гонором»!

    Даже неприкаянность поляков оборачивается новыми возможностями. Они могут выбирать… У них дядякороль досиживает дни в Петербурге, а племянник служит Наполеону. Одни могут служить Александру, а другие — якобинствовать в Варшаве… Ах, как хочется свободы выбора! Даже не чтобы воспользоваться им, а попросту чтобы иметь. Чтобы чувствовать свою судьбу — своей, а не казенным имуществом!

    В результате — ненавидим и любуемся. Побеждаем, покоряем… и пытаемся подражать. Стараемся быть такими же — и срываемся в тупое зверство, мстя «им» за собственную серость.

    И второе… Дело в том, что все поляки, названные здесь, на этих страницах, — это русские. Исключение, кажется, Домбровский, но и в этом я не уверен.

    А остальные — точно русские, все до единого. Или это уже поляки, но имеющие русских предков? Я не знаю, как точнее выразить. Но поместья Костюшко — на Волыни, и не будь он шляхтичем, быть бы ему украинцем. Понятовские — из князей Белой Руси. Чарторыйские — потомки Гедимина и многих русских князей, православные еще в XVI веке. В XVIII веке они и сами себя осмысливают как поляки, в глазах всего света они — польского происхождения. И для поляков, и для русских.

    До какой степени «русскяя шляхта» и ее потомки — «свои» в Речи Посполитой, показывает хотя бы избрание Михаила Вишневецкого на польский престол в 1669 году. При том что «Михаил оказался человеком слишком слабым, чтобы править самостоятельно», выбрали именно его, а не предлагавшихся немецких и французских кандидатов. После войн XVII века Польше нужен был «Пяст» — польский кандидат на престол. «Михаил Вишневецкий был сыном героя войн с казачеством, Иеремии Вишневецкого… Для избирателей важнее были фамилия и польское происхождение, чем сама личность кандидата»[97].

    Человек «польского происхождения», в котором не усомнился ни сейм 1669 года, ни современные историки, — сын православного Иеримии Вишневецкого, перешедшего в католицизм уже взрослым, и двоюродный внук Константина Вишневецкого, который признал в свое время Дмитрия Ивановича. Каково?!

    Русский по происхождению и род Огинских, владевший поместьями по всему Виленскому краю. Род, давший Польше автора ее национального гимна, Михаила Огинского (в Польше произносят с мягким «н» — Огиньский). Это Огинский-Огиньский сочинил не только знаменитый полонез, но и «Еще Польша не погибла» («Ще Польска не сгинела» — так примерно). Помните? Национальный гимн поляков, который в 1831 году они будут петь под пулями москалей.

    В конце XVIII века все они, что Костюшко, что Огиньский, воспринимают себя совершенно однозначно как поляки. И для русских они тоже поляки. Для всех русских, всех наследников Киевской Руси — для украинцев, белорусов, великорусов — они все иностранцы, иноземцы. «Польские магнаты — Вишневецкие и Потоцкие…» — пишется в современном украинском учебнике. В том самом, где несколькими страницами раньше рассказывается о князе «Дмитро Вишневецьком», «особе исторической и легендарной»[98]. Только «князь Дмитро» жил и сложил голову в середине XVI века. Тогда это была русская семья. А внуки «князя Дмитро» — уже как бы для всех и поляки…

    Как хотите, но все это очень трагично.


    Примечания:



    1

    Буровский A.M. Русская Атлантида. М., 2004.



    2

    Шефнер В. Запоздалый стрелок, или Крылья провинциала // Шефнер Б. Скромный гений. М., 1997. С. 23.



    3

    Лажечников И. Старик Хоттабыч. М., 1958.



    4

    Островский Н.Н. Гроза // Островский Н.Н. Собр. соч. М., 1956.



    5

    Хьюит К. Понять Британию. М., 1993.



    6

    Рабинович М.Г. Судьбы вещей. М.: Детгиз, 1973. С. 89.



    7

    БСЭ. Вып. 3. Т. 5. М.: Советская энциклопедия, 1971. Статья «Владимиро-Суздальское княжество». С. 146.



    8

    Пушкарев Г.С. Обзор русской истории. СПБ.: Лань, 1999. С. 147.



    9

    Пушкарев Г. С. Обзор русской истории. С. 149.



    10

    БСЭ. Вып. 3. Т. 5. М.: Советская энциклопедия, 1971. Статья «Владимиро-Суздальское княжество». С. 146.



    11

    Черных П.Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка. М., 1993. С. 233.



    12

    Толстой А.К. Змей Тугарин // Толстой А. К. Собр. соч. в 4 т. Т. 1. М., 1963. с. 258–259.



    13

    Буровский A.M. Петр Первый. Проклятый император. М., 2008.



    14

    Валишевский К. Иван Грозный. М., 1989. Репринтное издание 1912 года.



    15

    Александр Батыгович Невский родился в 1220 году. Батыга Джучиевич — в 1208-м.



    16

    Так пионер 1930-х годов отрекался от отца, посмевшего утаить хлеб от слуг великого Сталина, при том что отец пытался сохранить хлеб, необходимый для прокормления самого пионера.



    17

    Карамзин М.Н. История государства Российского. Т. IV. М., 1995. С. 95.



    18

    Карамзин М.Н. История государства Российского. С. 122–123.



    19

    Там же. С. 140.



    20

    Ионов И.Н. Российская цивилизация. М., 1998. С. 81.



    21

    Нестеров Ф.Ф. Связь времен. М., 1987. С. 69.



    22

    Вацлавик П. Как стать несчастным без посторонней помощи. М.,1993. С. 40.



    23

    Ионов И.Н. Российская цивилизация. С. 87.



    24

    Карамзин М.Н. История государства Российского. Т. IV, М., 1995 с. 321.



    25

    Браун Д. Код да Винчи. М., 2005.



    26

    В последние годы многие традиции московского православия соблюдаются нетвердо. В данном случае это сказалось положительно: многие священники, рукоположенные после 1991 года, понятия не имели об этой традиции и баньку преспокойно освящали. Плохо ли это? Невежество — это очень дурно, но не было счастья — несчастье помогло.



    27

    Толкиен Д.Р.Р. Властелин колец. М., 1993; Андерсон П. Три сердца и три льва. Красноярск, 1989.



    28

    Похлебкин В.В. История водки. М., 2003.



    29

    Под духовным покровительством и авторитетом.



    30

    Буганов В.И., Богданов А.П. Бунтари и правдоискатели в русской православной Церкви. М., 1991. С. 44.



    31

    Кульпин Э.С. Путь России. М.: Московская книга, 1996.



    32

    Новиков М.Н. Христианизация Киевской Руси: методологический аспект. М., 1991. С. 35.



    33

    Гэльдберг А.Л. «Три послания Филофеян (опыт текстологического анализа) // Труды отдела древнерусской литературы Института русской литературы АН СССР (Пушкинский дом). Т. XXIX. 1974. С. 87.



    34

    Пушкарев Г. С. Обзор русской истории. СПБ.: Лань, 1999.



    35

    Исаак Масса. Краткое известие о Московии в начале XVII века. М., 1937. С. 68.



    36

    Седерберг Г. О религии и нравах русского народа. М., 1873. С. 37.



    37

    Корб И.Г. Дневник путешествия в Московию (1698 и 1699 гг.). СПБ., 1906. С. 217.



    38

    Флоренский П. Около Хомякова (критические заметки). Сергиев Посад, 1916. С. 19.



    39

    Катков М.Н. О самодержавии и конституции. М., 1905. С. 14.



    40

    Памятники византийской литературы. Т. 2. М., 1969. С. 303.



    41

    Пекарский П. Наука и литература в России при Петре Великом. Т. II. СПб., 1862. С. 202.



    42

    Мельников П.И. (Андрей Печерский). Полное собрание сочинений. Т. XII. СПБ., 1898. С. 365–366.



    43

    Шильдер Н.К. Император Николай I. Его жизнь и царствование. Т. II. СПб., 1903. С. 700.



    44

    Соловьев С.М. История России с древнейших времен в пятнадцати книгах. Т. XIV. М., 1966. С. 52.



    45

    Конрад Буссов. Московская хроника: 1564–1613. М-Л., 1961. С. 133.



    46

    Поссевино А. Исторические сочинения о России XVI в. М., 1983. С. 63.



    47

    Гоголь Н.В. Ночь перед Рождеством // Гоголь Н.В. Вечера на хуторе близ Диканьки. Миргород. Повести. М., 1970. С. 94.



    48

    Сигизмунд Герберштейн. Записки о Московии. М., 1988. С. 67.



    49

    Бушков А.А. Россия, которой не было. СПб., 1997. С. 266.



    50

    Успенский Б.А. Дуалистический характер русской средневековой культуры // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. I. М., 1996. С. 349.



    51

    Гоголь Н.В. Страшная месть // Гоголь Н.В. Вечера на хуторе близ Диканьки. Миргород. Повести. С. 163.



    52

    История Отечества. Люди, идеи, решения. М., 1991. С. 35.



    53

    Буровский A.M. Отцы городов русских. М., 2006.



    54

    Сталин И.В. Собрание сочинений в 4 томах. Т. 1. 1950. С. 345.



    55

    Штаден Г. Записки о Московии. М., 1925.



    56

    Сочинения князя Курбского. Русская историческая библиотека. СПб., 1915. С. 23.



    57

    Семенникова Л.И. Россия в мировом сообществе цивилизаций. Брянск, 1996. С. 114.



    58

    БСЭ, вып. 2. Т. 39. Статья «Скорина». С. 252.



    59

    Янов А. Иваниана // Нева. 1992. № V–VI, VII. С. 289.



    60

    Всемирная история. Т. IV. М., 1958. С. 492.



    61

    Янов А.Л. Россия: У истоков трагедии: заметки о природе и происхождении русской государственности. М.: Прогресс-Традиция, 2001.



    62

    Барберини Р. Путешествие в Московию Рафаэля Барберини // Сказания иностранцев о России в XVI и XVII веке. СПб., 1840; Витсен Николаас. Путешествие в Московию. 1664–1665: Дневник. СПб., 1996; Гербериитейн С. Записки о Московии. СПб., 1866; Гейденштейн Р. Записки о Московской войне 1578–1782 гг. В 2 книгах. СПб., 1889; Коллинз С. Нынешнее состояние России, изложенное в письме к другу, живущему в Лондоне. М., 1846; Майерберг А. Путешествие в Московию. М., 1874; Маржерет Я. Состояние Российской державы и Великого княжества Московского с 1590 по 1606 г. // Сказания современников о Дмитрии Самозванце. Часть 1. СПб., 1859; Олеарий А. Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно. СПб., 1905; Пальмквист Э. Несколько замечаний о России, ее дорогах, укреплениях, крепостях и границах во время последнего Королевского посольства к Московскому царю // Размышления о России и русских. М., 1994; Пирлинг П. Россия и папский престол. М., 1912; Поссевино А. Исторические сочинения о России XVI в. Кн. 2. М., 1983; Принц Д. Начало и возвышение Московии. М., 1877; Рейтенфельс Я. Сказания сетлейшему герцогу Тосканскому Козьме Третьему о Московии. М., 1905; Сказания Массы и Геркмана о Смутном времени в России. СПб., 1874; Стрюйс Я. Путешествие по России голандца Стрюйса // Размышления о России и русских. М., 1994; Ульфельд Я. Путешествие в Россию датского посланника Якова Ульфельда в XVI в. М., 1889; Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. Записки немца-опричника. М., 1925; Фан-Кленк К. Посольство Кунрада Фан-Кленка к царям Алексею Михайловичу и Федору Алексеевичу. СПб., 1900.



    63

    Костомаров Н.М. Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI и XVII столетиях. СПб., 1860.



    64

    Домострой // Памятники литературы Древней Руси. Середина XVI века. М., 1985.



    65

    Флетчер Д. О государстве русском, или Образ правления русского царя (обыкновенно называемого царем Московским) с описанием нравов и обычаев жителей этой страны // О государстве русском. СПб., 1906. С. 280–281.



    66

    Котоилихин. Г. К. О России в царствование Алексей Михайловича // Бунташный век. М., 1983.



    67

    Пикуль В.И. Богатство // Молодая гвардия. 1987. № 9. С. 139.



    68

    Большая советская энциклопедия, вып. 3. Т. 8. М., 1972. Статья «Дмитрий Иванович». С. 359.



    69

    Там же. Т. 14. М., 1973. Статья «Лжедмитрий» С. 393.



    70

    Костомаров Н.М. Смутное время Московского государства. М., 1994. С. 154.



    71

    По мнению врачей, симптомы указывают на перелом основания черепа. По-видимому, Бориса подстерегли в одном из переходов Кремля (он часто ходил один, без свиты) и достаточно сильно ударили в нижнюю часть затылка.

    Первой обратила внимание на этот диагноз моя первая жена, Елена Александровна Буровская. Пользуюсь случаем поблагодарить ее за ценную консультацию.



    72

    Вежливее было бы сказать: любовные связи. Но применительно к Ивану «Грозному» слово «любовь» теряет любой, даже самый пошлый смысл.



    73

    Уоррен Р.П. Вся королевская рать. М., 1988. С. 232.



    74

    Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. М., 1993. С. 372.



    75

    Бушков А. А. Россия, которой не было. СПб., 1997. С. 313.



    76

    Всемирная история. Т. IV. М., 1958. С. 518.



    77

    Если знамения и правда были — это опять причина задуматься (примечание феодального клерикала и клерикального феодала. — А.Б.).



    78

    Иван Вишенский. Сочинения. М.-Л., 1955.



    79

    Успенский Б.А. Дуалистический характер русской средневековой культуры // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. I. М., 1996. С. 179.



    80

    Карташев А.В. Очерки по истории русской церкви. Т. 2. Париж, 1959. С. 179.



    81

    Бушуев С.В. История государства Российского. Историко-библиографические очерки. М., 1994. С. 183.



    82

    Соловьев С.М. История России с древнейших времен в пятнадцати книгах. Т. XIV. М., 1966 С. 169–170.



    83

    Там же. С. 169.



    84




    85

    Мамин-Сибиряк Д. В лесах. На горах; Мордовцев ДМ. Великий раскол. М., 1991.



    86

    Черкасов А. Хмель. Конь рыжий. М., 1982.



    87

    Новицкий О. Духоборы. Их история и вероучение. Казань, 1882.



    88

    Дружинин В. Молокане. Л., 1930.



    89

    Белоусов А.Ф. Литературное наследие Древней Руси в народной словесности русских старожилов Прибалтики // Дисс. канд. филология. наук. Тарту, 1980.



    90

    Это интересное присловье рассказал мне красноярский ученый Николай Савельевич Печуркин — родом из старообрядцев-беспоповцев, сосланных сначала на Алтай, а потом с Алтая — в гиблый Нарымский край.



    91

    Лотман Ю.М. Культура и взрыв. М., 1993.



    92

    Веревкин С. Беседы о польской истории и не только с польским послом. М., 2009. С. 62.



    93

    Там же.



    94

    Ферро М. Как рассказывают историю детям в разных странах мира. М., 1992. С. 215.



    95

    Ферро М. Как рассказывают историю детям в разных странах мира. С. 207.



    96

    Буровский A.M. Наполеон — спаситель России. М., 2009.



    97

    Дыбковская А., Жарын М., Жарын Я. История Польши с древнейших времен до наших дней. Варшава, 1995.



    98

    Швидько Г.К. Iсторiя Украини XVI–XVIII столiття. Киев, 1997. С. 29.







     


    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх