Загрузка...


  • Глава 12. ВОДЫ СМЫКАЮТСЯ 1815-1999
  • Глава 13. ПОЧЕМУ?!
  • Глава 14. ОПАСНОСТЬ, ИСХОДЯЩАЯ ОТ МОСКОВИИ
  • Глава 15. ИСТОРИЧЕСКАЯ ВИРТУАЛЬНОСТЬ
  • Глава 16. НА БУДУЩЕЕ
  • Часть II

    ВОДЫ НАД РУССКОЙ АТЛАНТИДОЙ

    Что такое телеграфный столб?

    Это хорошо отредактированная сосна.

    (Писательская острота)

    Глава 12. ВОДЫ СМЫКАЮТСЯ 1815-1999

    — Я, — сказал Иван Петрович, — Вижу то, что я хочу!

    (А. Барто)
    Эпоха создания Мифа

    Эпоха Александра I — время вбивания последних гвоздей в гроб Великого княжества Литовского.

    В последние же годы Александру, тем более Николаю I, уже не нужно ничего изменять; ни с кем не надо воевать, ничьей страны разделять, никаких армий никуда вводить. Если что — так это уже только бунты, а их и подавляют по-другому, и с бунтовщиками уже можно поступать совсем не как с военнопленными. В Сибирь их, что украинцев, что и поляков! По старой москальской манере — с запада на восток, и чем восточнее — тем лучше.

    Цель Николая не в том, чтобы вбивать гвозди, а скорее в том, чтобы сделать вид: а никогда и не было гвоздей. А что, была какая-то особая киевская митрополия? Что, подчинялась Константинополю? Так не будет подчиняться! Есть еще и какое-то там униатство? А мы им, униатам, «порекомендуем» от католицизма отойти и прибиться опять к православию. И не куда-нибудь, конечно, а к Московской патриархии. И это будет такое предложение, от которого никакие униаты отказаться никогда не смогут.

    В Австро-Венгерской Галиции с 1848 года работают украинские школы, на Левобережной Украине буквально мечтают о том же, но правительство с шизофреническим упорством делает вид, что все в порядке, что малороссы — никакой не самостоятельный народ. Нет никакого такого украинского языка, а есть простонародный жаргон, все идет от низкого уровня культуры.

    Русская интеллигенция отделывается шуточками в духе героев Булгакова про китов и котов, и, только увидев Петлюру, только осознав стынущим черепом, под вставшими дыбом волосами, КАКОЕ чудовище спустили они сами с цепи, эта самая интеллигенция начнет соображать, что, кажется, мир устроен все-таки не совсем так, как они себе его придумали. Но до этого они по крайней мере лет шестьдесят не желали «в упор видеть» то, чего не желали.

    Но это что! Украина не вся находилась в составе Российской империи, и про нее врать приходилось осторожно. А Белоруссия вся лежала в пределах Российской империи, да и народ там не в пример спокойнее. То ли национальный характер такой, то ли сложение нового народа началось на Украйне все раньше, самостоятельнее и бурнее, а в Белоруссии — потише, помягче.

    С Белоруссией было попроще. Белоруссия? А ее вообще никогда не было. Как?! А вот так. В 1840 г. окончательно отменяется действие Литовского статута, то есть законов, выработанных в Великом княжестве Литовском. В том же году особым указом запрещено произносить само слово «Белоруссия». Папа Николая, Павел I, запретил даже слова «республика» и «парламент», но у кого что болит! У Николая вот «болела» Белоруссия, и он решил ее взять и «запретить». Одно скажу: в каком же выдуманном мире нужно жить, как сильно нужно поверить в самого себя, как в Господа Бога (или как минимум его наместника), чтобы «вводить» или «запрещать» целые страны и народы! В каком причудливом, искаженном, предельно далеком от реальности мире существовала императорская семья!

    …И что удивляться, если ее подданным удавалось порой пойти еще дальше? В порядке творческого усвоения? Скажем, велел император сделать из бандитов-запорожцев защитников отечества и почти ангелов. А подданный Гоголь исполнил так, что превзошел и императора! Вот вам!

    Весь XIX век — это сплошные попытки забыть Великое княжество Литовское и русскую шляхту в Речи Посполитой как страшный сон.

    Формируется тот самый комплекс представлений-предрассудков, который будущим поколениям достанется как нечто, разумеющееся само собой, как нечто, шедшее от веку.

    Москва — наследник Киева. Александр Невский действовал единственно возможным способом. Иван Калита — мудрый государственный деятель. Московские князья — патриоты, светлые величества. Их слуги — тоже патриоты; верные, не знающие сомнений. Дмитрий Донской — основатель новой Руси, преодолевший раздробленность. Иван III и Иван IV, может быть, в чем-то и ошибались, но в главном всегда были правы.

    Литва — враг Руси № 1 — еще хуже «чертовых ляхов». Поляки — хитрые, подлые твари, затеяли извести Русь, всегда нас ненавидели. Лжедмитрия придумали иезуиты и тайно приняли в католицизм. Сусанин — спаситель царя от поляков. Ну, и так далее, вплоть до позднейшего момента. Время Николая I — как раз эпоха формирования Большого Московского Мифа в его современном виде. В той форме, которая приемлема для людей неглупых, современных, не снедаемых шовинистическими проблемами.

    Это время создания действительно талантливых произведений, справедливо вошедших в понятие «классика», известных каждому с малолетства. Произведений, которые уже сами по себе формируют некоторое отношение к жизни. Время, когда Гоголь пишет «Тараса Бульбу», Пушкин — «Клеветникам России» и «Бориса Годунова», а в нем повторяет зады официальной пропаганды, что Лжедмитрий — это Гришка Отрепьев.

    Загоскин публикует «Юрия Милославского», а Кукольник — пьесу «Рука Всевышнего отечество спасла», где высокопарно и напыщенно излагается, как Сусанин принимал смертные муки во имя патриотической и монархической идеи.

    Ну ладно, юноша, окончивший гимназию, тем более университет, по крайней мере, получал хоть какие-то представления о Великом княжестве Литовском, о Западной Руси, о Господине Великом Новгороде, пусть в самом диком, искаженном виде и в обрамлении весьма спорных оценок.

    Ну, а каково тем, кто НЕ окончил гимназию?! Кто не читал Пушкина, кроме самых простеньких стихов, и никогда не слыхал о графе Алексее Константиновиче Толстом? А ведь по мере распространения грамотности, образования, культуры, как бы к этому ни относиться, в России все рос в численности слой грамотных, но не очень образованных людей. Которые учились, но не в гимназии, а у знакомого дьячка или в церковно-приходской школе. Которые читали, но не Толстого, а книжки про сыщиков. И году к 1900 этот слой соотносился со слоем худо-бедно образованным, как 10:1, если не как 30:1.

    А вы думали, читатель, в умилительном XIX веке все читали строго Льва Толстого?! Нет, дорогой читатель, это очередной миф! То есть Льва Толстого читали массово. Лев Толстой — это тоже бестселлер XIX столетия. Но «Кроваво-кошмарные приключения действительного статского советника Ивана Путилина» шли намного лучше, потому что покупали его больше. «Иван Путилин» — это такой сериал, какого никогда не создать ни Бушкову, ни Марининой, ни Незнанскому вместе взятым! И перед которым всякая «Просто Мария» должна скромно потупиться и отступить.

    В «Путилине» были свои градации, потому что для публики чуть более чистой эта пакость выходила в мягких, но обложках и с неразборчивым портретом самого Ивана Путилина. А для публики еще более непритязательной текст начинался на обороте первого листа и не был обременен ни выходными данными, ни именами автора и издателя.

    Ох, Путилин, Путилин… В одном творении из этой серии (которое в обложке и с портретом) повествуется о том, как некая идеальная девушка дает себя увлечь, несчастная, гаду-католику по имени Феликс. А потом понимает, что жених гад, и предается беззаветно ангелу по имени Ванечка. И исчезает, несчастная! Если бы не Иван Путилин, так бы и померла бедная Машенька, замурованная в скале в тайном подземелье католического монастыря. Этот Путилин! Как он принялся за Феликса!

    В серии, где автора и выходных данных нет, среди прочих своих приключений Иван Путилин изобличает иезуитов, рассыпающих в Петербурге отраву. Ездят, гады, на извозчиках и сыплют белый порошок на мостовую… Утром ветер подымается, разносит яд! Болеют люди! Хорошо хоть, патриотические извозчики во всем покаялись Путилину. Национальность иезуитов не названа, но одного зовут пан Юзуф (так в тексте), другого — патер Ян.

    Так что мерзкие поляки из «Юрия Милославского», Гришка Отрепьев на троне, Сусанин, спасающий династию Романовых, и прочая антиисторическая мура — это для кончивших гимназии. Так сказать, для образованных. А вот для «простецов» — белый порошок иезуитов.

    Смешно, конечно, смешно, в точности как «Протоколы сионских мудрецов» и «Завещание Петра Великого»… Совсем было бы смешно, если бы не человеческая кровь, в том числе и кровь поляков.

    Дело в том, что во время холерных бунтов 1830–1831 годов народ, случалось, убивал не только докторов, разносящих холеру, и не только царских администраторов, пытавшихся запретить, скажем, передвижение людей из охваченных холерой районов в неохваченные («всех выморить хотят!»). Холера стала предлогом не только для «антифеодальных движений» (как показывал на следствии один неглупый крестьянский парень: «Кому мор да холера… а нам надо, чтоб вашего дворянского козьего племени не было». Судьбы парня я не знаю).

    Был в холерных бунтах еще и такой аспект — народ, случалось, ловил и убивал поляков — тоже, разумеется, как разносящих холеру. А царская администрация Российской империи то спасала поляков от бездны народного гнева, то сама же объясняла, кто это тут разносит холеру. Что поделать — время евреев еще не пришло. Потом бить будут их, и, в оущности, за то же самое — за то, что «сильно умные» и выделяются, гады. Но пока за это бьют поляков, и на авторах «Путилина» тоже кровь. Так сказать, на создателях эмоционального фона. В конце концов, судили же британцы в 1945 году антропологов, обосновывавших «расовую теорию», и журналистов «Фелькишер беобахтер».

    Но поляки хотя бы вообще продолжают существовать в народном представлении. Они — есть. А Великое княжество Литовское для огромного большинства народа все больше и больше исчезает. Оно как бы «слепляется» с Польшей, и становится непонятно, где одно явление, а где второе. Западной же Руси как самостоятельного явления попросту не существует.

    Что изменилось при советской власти? Принципиально — ничего, а если и изменилось — то к худшему. В СССР число людей с хорошим гуманитарным образованием было значительно меньше, чем в Российской империи. Значит, меньше было и тех, кто хотя бы теоретически мог противостоять Большому Московскому Мифу и основанной на нем пропаганде.

    В результате абсолютное большинство населения в СССР если и слышало о Великом княжестве Литовском, то искренне считает, что современная Литва и историческая — одно и то же. Большинству людей и невдомек, что та жемайтийско-аукшайтская (и все-таки в первую очередь жемайтийская) Литовская республика, которая возникла в 1918 году, при развале Российской империи, имеет весьма косвенное отношение к Великому княжеству Литовскому. Попытки современных политиков делать исторические экскурсы — особая тема для анализа, замечу только: ни Рагозин, ни Жириновский, ни «демократы» всех возможных разливов, судя по всему, просто НЕ ЗНАЮТ, что Литва, Белоруссия и Украина еще в XV–XVI вв. составляли ЕДИНОЕ государство. Что это государство вело летописные своды и имело литературу на русском языке. Что ее правители называли себя русским словом «Великий князь» и считали себя владыками Руси. Что русские православные люди составляли 90 % населения этого государства и называли его Русью. Что очень многие литовцы-аукшайты перенимали русский язык и русскую культуру и растворялись в Руси. Что династия Ягеллонов была, по сути дела, русской.

    Весь XIX век и весь XX Великое княжество Литовское и Русское погружается в воды истории. В конце XVI века было первое извержение вулканов и первые катаклизмы. Там, где стоял великий Западный Русский Материк, образовалась цепочка крупных, но отдельных островов. На рубеже XVIII–XIX вв. рванула новая катастрофа. В реве извержения, под грохот набегающих цунами остатки Русской Атлантиды погружаются в океан. И продолжают погружаться. В начале — середине XIX века их можно разглядеть еще без особенного труда, слой воды еще не очень толстый. Тогда еще живы были те, кто своими глазами видел Великое княжество Литовское и Русское и жил в нем. Кто знал, как же оно было устроено. В конце XIX века поколение свидетелей повымерло. Уже нельзя нырнуть туда, где затонула Русская Атлантида, и ходить по ее дорогам, между развалинами ее городов и статуй. Уже нужно очень напрягать зрение, чтобы хоть что-то разглядеть.

    В середине — конце XX века Русская Атлантида практически неразличима. Так, смутные образы на большой глубине, куда уже страшно нырнуть.

    Встречная мифология

    Наивно думать, что забыть Западную Русь и извратить ее историю пытались и пытаются только в России. Поляки делали и делают то же самое изо всех своих сил.

    Позиция поляков, справедливости ради, как-то понятнее и симпатичнее: разделенный между тремя державами, лишенный права на дальнейшую историю народ весь XIX век, до провозглашения независимости в 1918-м, отчаянно борется за свое право на собственное государство и на историческое бытие. Он не может позволить себе широты взглядов или великодушия. Ему не нужна память о русской шляхте или о русинах, отстоявших общее государство и общую историю славян на поле Грюнвальда.

    Этому народу нужна память, пусть даже и наведенная, ложная память, но о своих великих предках. СВОИХ! То есть о чистокровнейших поляках по обеим линиям и чтоб без единого изъяна.

    На создании образов истории и становится великим писателем Генрик Сенкевич. Мне, честно говоря, просто страшно думать: а что, не набреди он на историческую тематику?! Ведь до своих знаменитых романов был Сенкевич очень заурядным «деревенщиком». Ну очень, очень заурядным. А на исторических романах стал по-настоящему велик.

    Сенкевич смог сказать польскому обществу то, что оно хотело услышать о себе и своих предках, нет слов. В этом отношении он очень напоминает Гоголя — даже не так важно, что сказал, гораздо важнее — как поняли. Но тем интереснее понять его интерпретацию событий.

    Очень характерно его видение отношений Польши и Великого княжества Литовского в «Крестоносцах». Роман поздний, написан в 1897–1900 гг. В числе «польских хоругвей» называет «львовскую» и «галицкую»… С точки зрения Сенкевича, там живут поляки. А как думают сами галичане, для него не так уж важно, — в точности, как и для русской интеллигенции. Бедная Галиция! Всякий объявляет ее тем, чем хочет видеть…

    Вроде бы Сенкевич нимало не отрицает многонациональный характер битвы под Грюнвальдом: «Витовт… был военачальником литвинов, жмудинов, русинов, бессарабов, валахов и татар». Но вот вам фраза: «Двадцать два народа участвовали в этой битве ордена против поляков». Так против кого?! Против двадцати двух народов, включая валахов и татар, или против поляков?! В обозе орденцев нашли много «повозок, груженных цепями для поляков»[99]… Опять — исключительно «для поляков». Вероятно, заковывать и порабощать жмудинов, русинов, валахов, бессарабов и других «диких воинов Витовта» в планы орденских немцев не входило. «Зер гут!» — сказал бы магистр Ордена, похлопывая их по плечу и отпуская на свободу.

    Впрочем, со всеми, кроме поляков, как будто и воевать не стоило. На слова тех, что предупреждают о силе союзного войска, магистр Ульрих якобы заявлял: «Только с поляками придется повозиться, а все прочие — будь их хоть тьма тем — просто сброд, который не оружием ловко орудует, а ложкой». Это — после ряда славных побед Великого княжества над Орденом? После Юрьева, Вильно, Шяуляя, Велюоны? С трудом верится… И уж простите, но во всех этих сражениях поляков-то как раз и не было.

    Литвины предстают у Сенкевича дикарями в звериных шкурах. Чего стоит сцена гибели магистра Ульриха, когда он падает, пораженный рогатиной в шею, и «целая орда воинов в звериных шкурах ринулась на него».

    По поводу разгрома крыла Витовта: «Да и как могло быть иначе, если с одной стороны сражались рыцари, закованные в броню, на защищенных бронею конях, а на другой — крепкий и рослый народ, но на маленьких лошадках и покрытый одними звериными шкурами»[100].

    Книга Сенкевича великолепна с художественной стороны и очень точна исторически. Это прекрасный роман, и колорит времени выдержан в нем так замечательно, что остается только удивляться мастерству рассказчика и радоваться его таланту. И тем заметнее гниловатая националистическая жилка, очень мешающая восприятию. Роман написан так, словно только поляки остановили Орден; а остальные народы, которым он угрожает, — только некий фон для событий или пассивные жертвы завоевания. Конечно же, никакой такой Западной Руси в романе вообще нет. И уж, конечно, никак не показано русское происхождение расхваленного на сто рядов Владислава Ягелло. Ягеллонов поляки чтут не меньше, чем Пястов, и, конечно же, вспоминать о полурусском происхождении династии — непопулярно. Интересно, а современные поляки поумнели хоть немного? Вроде воевать уже ни с кем не надо…

    Произведение, которое могло стать памятником истории и Польши, и Руси, написано исключительно о поляках.

    Но знаменитым сделала Сенкевича трилогия про польский XVII век. «Огнем и мечом» — Польско-казацкая война (1883–1884). «Потоп» — Польско-шведская война (1884–1886). «Пан Володыевский» — Польско-турецкая (1887–1888). Меньше чем за шесть лет — три монументальных полотна. Огромная работа «на рывок»[101].

    В Польше эти книги мгновенно стали знамениты. Они так известны до сих пор, что их называют попросту «Трилогия» — и все понимают, что бы это значило.

    Трилогия написана польским националистом, написана с откровенно националистических и имперских позиций. Ее герои — польские рыцари, противопоставленные казакам. Уже в момент выхода романа ни для кого не была секретом его исключительная политическая актуальность.

    Для поляков романы стали своего рода литературным символом «самостийности» и права на национальное бытие. Действительно — но мыслимо ли разделить на три чужие империи страну, имеющую ТАКУЮ историю, и народ, имеющий ТАКИХ предков?! Одно категорически исключает другое: или то, о чем пишет Сенкевич, или пресловутые «разделы». Или героизм защитников Ченстохова, или запрещение издавать газеты, вести преподавание в школах и печатать книги на польском языке.

    И вызов не остался незамеченным! Романы Г. Сенкевича были запрещены на территории Австро-Венгрии — то есть поляки, подданные австрийского императора, не имели права эту книгу читать ни на каком языке. Читали, разумеется, читали… Но — тайком, как бы творя государственное преступление. Как в СССР еще недавно читали Солженицына и журнал «Посев».

    Так пятнадцатью годами позже в Пруссии роман Г. Сенкевича «Крестоносцы» вызвал такое возбуждение общества, что полиция принимала меры: разъясняла жителям, что нельзя бросить в тюрьму Сенкевича только за книжку. Это — в традиционно законопослушной, не склонной к эксцессам Германии!

    У образованной части русского общества трилогия вызывала чувства почти агрессивные. Подростки и молодежь зачитывались Сенкевичем, и, конечно же, не в силу его национализма, а высоко оценив авантюрные сюжеты и динамизм повествования. Да и написано ведь очень хорошо! В отличие от Майн Рида и Купера, Сенкевич никогда не бывает утомительно-скучен.

    Но вместе с тем считалось, что Сенкевич «все наврал» и что все его оценки неверны. Не были подданные польского короля так отважны, так рыцарственны, так достойны… Не производили они такого сильного впечатления! Не были они такими… такими привлекательными для молодежи! Русское общество отнеслось к романам не только как к литературному произведению, но и как к акту пропаганды.

    Уже в советской тюряге такой интеллигентный писатель, как Олег Волков, только из вежливости не говорит поляку, католическому священнику отцу Феликсу, «что он думает о романах Сенкевича»[102]. А «думает» он о них, конечно же, плохо.

    Парадоксально, но факт — русские фактически отказываются и от своей истории, и от части собственных предков! Отрекались тогда, в момент выход в свет романов, продолжают это делать сейчас. В романах Сенкевича, по мнению много раз цитированного мною справочника, «тенденциозно идеализируется борьба шляхетской Речи Посполитой с Украиной»[103] — оценка советского времени.

    Но ведь в трилогии Генриха Сенкевича действует, строго говоря, только один поляк — пан Заглоба. Кстати, именно он выведен наиболее комедийно: невероятный врун и обжора. А вот Иеремия Вишневецкий, «ужас казачий», назван «великим и незабвенным воеводой русским»[104]. И уж ему-то служить — доблесть.

    Как раз коренная польская шляхта показана в романе болтливой и небоеспособной. Трусоватые и ленивые, поляки легко сдаются шведскому королю. А вот «смоленская, витебская, полоцкая, Мстиславская, минская шляхта»[105] — надежна, крепка, и при попытке увести Великое княжество Литовское и Русское под враждебную Швецию полковники швыряют свои булавы под ноги предателю — Радзивиллу.

    Все герои всех трех романов — это русская шляхта или, как Кетлер, прижившийся в Речи Посполитой иноземец. В «Потопе» действие начинается в «Россиенском повете Литвы». Там живет главная героиня, Александра Биллевич. Некоторые из ее дворовых девушек не знают польского языка.

    Главный герой, Анджей Кмитиц, — из-под Орши. Среди его приключений есть и такое: он «зарубил поляка из Короны, который спрашивал: ходят ли оршанцы на двух ногах или еще на четырех?»[106].

    Поместья большинства соратников и собутыльников Кмитица лежат на Смоленщине… За нее и велась война, на которой он превратился в воина.

    И что характерно — ни одна из сторон, спорящих вокруг романов Сенкевича, совершенно этого не замечает.

    — Вот какие у нас предки! — кичливо говорит Сенкевич. И за его кичливостью ясно звучит: а вот восстанут из гроба Кмитиц и Володыевский, они вам всем еще покажут…

    — А они вовсе и не такие были, ваши предки! Ты все про них наврал! — голосят русские в ответ. И им совершенно не приходит в голову, что несравненно более сильным пропагандистским ходом стало бы тихое недоуменное замечание:

    — Позвольте! Но ведь это же вовсе не ваши! Это вовсе даже и наши предки!

    Точно так же легко выбить полемическую шпагу из рук Н.В. Гоголя. Не сомневаюсь, что его «Тарас Бульба» должен вызывать у поляков примерно такие же эмоции, какие трилогия — у старой русской интеллигенции. А парировать — элементарно:

    — Позвольте! Какие поляки?! Откуда поляки в Дубно?! В повести же нет ни одного поляка!

    При наличии некоторой природной пакостливости можно даже высказаться в духе: мол, почему русских Гоголь назвал поляками — это у него и спросите, но только на страницах повести русские воюют с украинцами… Читайте — там все написано! Украинцы нападают, русские осаждены в Дубне… Вы что, не знаете? В XV веке там жили русские!

    Между прочим — вполне серьезно дарю эту идею для полемики. Не исключаю, что и пригодится.

    Но у Генрика Сенкевича, конечно же, русская шляхта попросту никак не обозначена. Ему нужны предки — поляки (интересно, современным Огинским и Чарторыйским — тоже?).

    И в одном, причем в главном, позиция русских москалей и поляков трогательно совпадают: ни тем, ни тем не нужно никаких «не своих» предков.

    А Западная Русь отодвигается все дальше и дальше и от русских, и от польских потомков. И в Польше над Русской Атлантидой, Западной Русью, смыкаются воды истории, и Западная Русь погружается все глубже, и ее видно все хуже.

    С каждым десятилетием — все больше толща вод над огромной частью нашей общей Родины.

    Глава 13. ПОЧЕМУ?!

    Петр I Борису Петровичу Шереметеву:

    — Ну как, Петрович, возьмем Нарву?!

    — Возьмем, государь… Людишков хватит.

    (Подлинный диалог)

    Наверняка у многих читателей уже возникли вопросы. У заинтересованных и доброжелательных они могут прозвучать примерно так:

    — Грубо говоря, почему же Московия смогла завоевать Великое княжество Литовское? Почему Восточная Русь одолела, завоевала, подчинила себе Западную Русь, а потом и Польшу? Если она была грубее, примитивнее, первобытнее, тогда тем более все непонятно. Почему же?

    Читатель агрессивный задаст те же самые вопросы, но, конечно же, совсем в другой форме, обвиняя автора в преувеличениях, вранье, подтасовках и вообще в русофобии. Объясняться в любви к собственному народу и оправдываться не стану и попробую сразу перейти к вопросам содержательным.

    Увы, это не единственный пример в истории, когда более высокая цивилизация терпит поражение от более примитивной. Более высокая может развалиться, переживать период ослабления и пасть жертвой внешнего нашествия. Так Китай завоевали монголы, Древний Египет — гиксосы, а Римскую империю — вандалы и готы.

    В какой-то степени это верно и для Западной Руси, расколотой борьбой католицизма и православия. Причем польские короли и большая часть польского общества не только не остановили этого раскола, не только не постарались достигнуть примирения, но с какой-то шизофренической, полубезумной горячностью раздували проблему, ставили во главу угла принадлежность к католицизму. Религиозная упертость католиков дорого им обошлась. Немалая доля их стараний привела к тому, что их собственная страна стала частью Российской империи, а посреди Варшавы построили православный храм.

    Взрыв этого храма стал едва ли не первым мероприятием польского национального правительства в 1918 году. Не только варшавяне и варшавянки, но и жители окрестных деревень приходили, чтобы унести и выбросить хотя бы кусочек стены этого православного храма и тем самым избавиться от этого наглого вызова.

    Но замечу — поляки сами сделали все необходимое, чтобы стал возможен этот храм, построенный владыками Российской империи им назло, — этот каменный плевок во все польские физиономии.

    Русско-литовские правители Великого княжества Литовского вели себя нисколько не умнее. Глупейшая дискриминация православных заставила многих «отъехать» в Московию. Великие князья Литовские сами, своей идиотской политикой, усиливали Московию… Впрочем, все это я уже говорил.

    Итак, с конца XIV века Великое княжество Литовское оказывается расколотым. И в перспективе одна его часть окажется в составе католической Польши, другая — в составе православной Российской империи.

    Есть и другая, еще более значимая причина. В конце концов, если воюют две страны или две цивилизации, что может быть причиной победы одной из них? Причин может быть всего несколько:

    — Более высокое боевое искусство;

    — Более высокий «дух войск»;

    — Более высокий уровень развития науки и техники;

    — Наличие большего ресурса.

    Чем дольше воюют страны и государства, тем менее важны первые два фактора. Боевому искусству всегда можно научиться, было бы желание. Патриотический дух зависит от ситуации; если он возникает постоянно на протяжении веков, как у славян и балтов в противостоянии Ордену, тут дело уже не в охватившем войска порыве, тут все гораздо серьезнее.

    Если речь идет о долговременных событиях, о том, что длится века и поколения, исход борьбы «кто кого» решают два фактора:

    — Более высокий уровень развития;

    — Больший объем материальных ресурсов.

    Уровень развития славянских земель однозначно повышается в направлении с востока на запад: и экономический, и социальный, и культурный. Казалось бы, тем более странно, что «восток» одолевает «запад»…

    Но у «востока» всегда больше материальный ресурс. И не просто «больше» на сколько-то процентов, а в несколько раз как минимум. А то и в несколько десятков, даже в сотен раз. Природные ресурсы и Польши, и Великого княжества Литовского всегда конечны. У Московии, которая все время движется на восток, природный ресурс не только не рискует иссякнуть, а все прирастает — Заволжьем, Предуральем, Западной Сибирью, Восточной Сибирью, Дальним Востоком, Русской Америкой, Крымом, Новороссией, Кубанью, Северным Кавказом, Закавказьем, Средней Азией. Московии-Российской империи всегда есть чем «прирастать», тогда как вся история Польши и Великого княжества Литовского протекает в одном и том же географическом контуре, на одной и той же, не очень большой территории.

    Стало общим местом обвинять польскую шляхту в хищном движении на восток, в стремлении считать земли Руси фондом, из которого они могут пополнять свои богатства. Если это и так, то шляхта не достигла своей цели. Присоединение к Польше Киевщины, Подолии и Волыни не дало им никаких новых земель, свободных от прежних хозяев. Скорее уж русская шляхта тех богатых краев оттеснила и поставила на второй план коренную польскую шляхту. Земли Московии Польше так и не достались, а отвоевать богатое Причерноморье тоже удалось Московии, а не Речи Посполитой. Так что же она получила, шляхта, от своего Drang nah Osten?

    А вот Московия увеличилась в 20 раз за XIV–XV столетия… Ну, это, допустим, в основном за счет присоединения других, уже заселенных и освоенных территорий. Но в XVI–XVII вв. территория Московии вырастает еще в 12 раз, и теперь по преимуществу за счет «новых» земель, ранее не освоенных славянами. Российские и советские историки плаксиво повествуют, что земли это плохие, холодные и неуютные, не то что в теплой, благодатной Европе (не то что в субарктической Норвегии и на сухих, как Сахара, плоскогорьях Испании — ехидно добавлю я в скобках).

    Но позвольте! Как раз в XVI–XVII вв. Московская Русь «обрела» ТРИДЦАТЬ ПРОЦЕНТОВ всего мирового чернозема! Еще почти столько же она приобретет в XVIII веке, став обладателем ни много ни мало — 55 % всего мирового чернозема"- 130 миллионов гектаров из 240 миллионов на всем земном шаре… А земли Севера и Сибири если и холодны, то, во-первых, не больше, чем земли Норвегии и Швеции, а во-вторых, уж очень их много.

    Не говоря о том, что овладение Уралом и Сибирью сделало невозможным никакой сырьевой голод. Ни в СССР, ни в Российской Федерации, судя по всему, и не очень понимают, что такое «металлический голод» или «дефицит нефти».

    Не говоря о том, что вывоз соболей в XVII веке, железа и золота в XVIII, разнообразнейшего сырья, включая лес, в XIX и XX давало государству огромнейшие валютные запасы. И если даже Европа воевала с Российской империей, даже если ей не нравилась политика Российской империи и СССР, даже если по поводу миролюбивых деклараций СССР возникало множество сомнений, Европа вынуждена была, при любой конфронтации, интересоваться возможностью получить это сырье. Выигрывал из европейцев тот, кто получал такую возможность, и с этим ничего нельзя поделать.

    Московская Русь поразительно быстро поднималась после всех разорений, бедствий и войн. Девлет-Гирей сжег Москву. В 1571 году на месте Москвы было только пепелище — сгорел практически весь деревянный город. Но через год город отстроили на 70 %. Через два года город стоял весь. Потому что в верховьях Москвы-реки рубили и ладили срубы, ставили их на плоты, и река сама несла вниз, к Москве, почти готовые дома.

    Ни Варшава, ни Берлин, ни Лондон, ни Краков, ни Львов никогда бы не смогли подняться с такой скоростью. Доберись Девлет-Гирей до любого из этих городов, подниматься им гораздо дольше, и не только потому, что они — каменные. Но и потому что в XVI веке в верховьях Вислы, Шпрее, Темзы, Буга давно уже нет таких лесов. То, что московитам дано практически даром, придется покупать за серьезные деньги, везти за тридевять земель и полякам, и немцам, и англичанам, и западным русским.

    После погрома крестоносцами Константинополь, город неправдоподобно богатый, поднимался больше двадцати лет. Москва же после пожара 1812 года отстроится уже к 1816-му. Еще были леса, и были неограниченные средства в громадном, до Тихого океана, тылу. Имея в тылу Урал с Сибирью, не так уж страшно потерять Москву.

    Иван IV разорил страну, превратил Московию в руины. А через 15–20 лет почти все уже восстановилось. Население разбежалось из центра — есть ведь куда разбежаться. Везде, куда разбегались люди, были свободные земли, которые можно было распахать, и места, где удобно поселиться. Пока ресурсов было много, выживал чуть больший процент крестьянских детишек, чем обычно. Как правило, взрослая женщина рожала раз 15–20, и 12–15 детишек умирало до 5 лет. А теперь, в особо благоприятных условиях, выживало не 2–4 ребенка на семью, а 3–6. Повзрослевших сыновей было на ком женить, были земли, куда отселять…

    В любой стране Европы или Азии страна, потеряв треть населения, была обречена веками восстанавливать потенциал: и демографический, и экономический.

    А в Московии проходит не так много лет — всего жизнь всего лишь одного поколения, и следы катастрофы заживляются.

    Так будет и после Смутного времени, и после страшных лет Петра «Великого».

    То же будет и во время войн. «…Произойдет огромное расточение богатств, труда, даже человеческих жизней. Однако сила России и тайна ее судьбы в большей своей части заключаются в том, что она всегда имела волю и располагала властью не обращать внимания на траты, когда дело шло о достижении раз поставленной цели», — свидетельствует Конрад Валишевский.

    Как бы ни вел себя противник, какое бы сокрушительное поражение ни потерпели московиты, а у Московии всегда больше ресурс. Тевтонский орден был особенно страшен тем, что подпитывался силами всей Европы, и разбить его в одном сражении, и даже в нескольких, не означало почти ничего. А Московия «подпитывается» колоссальными территориями.

    Великое княжество Литовское выигрывает многие сражения войн XV–XVI вв. Ну и что? На смену истребленным тут же подходят новые враги.

    Четыре раза Иван IV пытался взять Казань; каждый раз армия, приготовленная для вторжения, гибла. Ну и что?! Всякий раз собиралась новая армия, казанские татары проиграли войну.

    Если бы Стефан Баторий потерпел такое же поражение, которое он сам нанес Ивану IV, это был бы конец не успевшей начаться Речи Посполитой. А Иван IV, и теряя армии, получает полную возможность их восстановить. Останься король Речи Посполитой жив и начни он новую войну с Московией, ему пришлось бы не развивать победу, а начинать сначала.

    Под Азовом Петр I теряет армию, а через год приводит новую. Под Нарвой Петр опять теряет армию. Через два года его армия отстроена и полностью укомплектована.

    При этом ни один московитский царь или военачальник никогда не будет осужден за потери своих людей или за то, что вымотал их сверх всякого предела. Организация любых действий «на рывок», невероятное напряжение всех сил в краткий момент, расточение материальных ценностей, жизней и судеб — вполне в традициях московитского общества. Скорее вызывает удивление военачальник или царь, который станет поступать иначе.

    Победа Московии над всей Русью-Россией — не только отдаленное историческое событие. Это выбор пути. Московия — это образ жизни, система ценностей, представления о должном и о правильном. Одним словом — это культура. Культура, которую Московия положила в основу Российской империи, та — в основу СССР.

    Глава 14. ОПАСНОСТЬ, ИСХОДЯЩАЯ ОТ МОСКОВИИ

    Дешева кровь на червонных полях, и никто выкупать ее не будет.

    Никто.

    (М.Л. Булгаков)
    Прошлое, которое мы выбираем

    Разумеется, в истории и самой Московии была вовсе не одна тупая азиатчина. Был рывок в эпоху первых Романовых. Фактически та Московия, о которой я писал в этой книге, кончилась в Смутное время. После Смуты появляется некая «Московия-2»… Говоря о государствах Древнего Востока, историки часто выделяют «Старовавилонское» и «Нововавилонское», или «Новоассирийское», царство. Для стран Европы такие разделения не приняты, а зря. Франция после Столетней войны — это совершенно другое общество и государство. «Новофранцузское королевство».

    Точно так же и Московия при Романовых, с 1613 года, — эдакое «Новомосковское царство». На престоле сидела династия, не страдающая комплексом неполноценности. Последствия изоляции и ксенофобии удавалось быстро устранить.

    Весь XVII век Русь стремительно рвалась вперед… Очень славная эпоха, время на удивление симпатичных личностей на троне и их приятных, образованных придворных. Время экономических и культурных перемен, причем исключительно к лучшему. Время, когда Русь выходит на международную арену могучей и уверенной в себе. Время создания русского флота, светской живописи, театра, исчезновения многих диких законов и обычаев[107].

    Но вот что характерно: мирное созидание русского XVII века вовсе не утвердилось в народных легендах как нечто хорошее и «правкьпьное». Тем более не как героическое и славное, достойное подражания. Это — дикая «кондовая» допетровская Русь.

    А вот чудовищный рывок Петра I… Результаты модернизации меньше, чем при его отце, масштаб разрушения такой, что Мамай и Тохтамыш позавидовали бы. Сломано в сто раз больше чем сделано, страна будет веками расхлебывать кашу, заваренную царем Антихристом[108]. «Зато» — все правильно. Чудовищный рывок, расточение материальных ценностей и человеческих жизней, Россия, поднятая на дыбы… Все соответствует представлениям рядового россиянина о том, как «должны» совершаться изменения, как выглядят поворотные периоды истории.

    Тут тоже исторический выбор. Выбор того, что берется в прошлом за образец. Образцы москальства просты. Москальство всегда предлагает простой выход из любого, сколь угодно сложного, положения вещей. Именно в том великий соблазн русской Азии. «Чего там думать?! Трясти надо!»

    Наивно думать, что если «Московии-1», «Старомосковского княжества» давно нет, то экономические, культурные и политические традиции русского Северо-Востока, Московии — только достояние истории. Если бы! Они живут, определяют отношение людей к жизни, и в этом кроется серьезная опасность для современных людей — жителей Российской Федерации. Тех, кто называет себя русскими и кого правильнее было бы называть великороссами.

    Любовь к простоте

    Россиянин любит решать все вопросы самым примитивным способом. Он вообще не любит ничего сложного, требующего усилий. Все, для чего нужно учение, квалификация, затраты интеллекта, ему несколько подозрительно. «Простой» — это у нас до сих пор положительная характеристика человека. «Простейшее решение проблемы!» — готовно радуются люди.

    А все, над чем надо еще потрудиться, люди не любят, что поделать…

    Интенсивный подход к решению любой проблемы многим россиянам чужд органически, утробно. Ну просто душа не приемлет. И это обеспечивает легчайшую замену разумных, эффективных, но сложных технологий вредными, но зато очень простыми в применении.

    Лев Толстой очень хорошо описывает, как помещик Левин, несмотря на самые замечательные намерения, еле-еле сводит концы с концами. Для Левина было важно, чтобы «каждый работник сработал как можно больше, и притом… старался не сломать веялки, конных граблей, молотилки, чтоб он обдумывал то, что он делает; работнику же хотелось работать как можно приятнее, с отдыхом, и главное — беззаботно и забывшись, не размышляя»[109].

    В результате «он посылал скосить клевер на сено, выбрав плохие десятины… — ему скашивали подряд лучшие семянные десятины, и оправдываясь тем, что так сказал приказчик, и утешали его тем, что сено выйдет отличное; но он знал, что это происходило оттого, что эти десятины косить было легче. Он посылал сеноворошилку трясти сено — ее ломали на первых рядах, потому что скучно мужику было сидеть на козлах, под махающими над ним крыльями… Все это делалось только потому, что всем хотелось весело и беззаботно работать»[110].

    Правда, словно в насмешку над самим собой, Толстой тут же выводит семью мужиков, которые ведут рациональное хозяйство и делают то, чего Левин никак не может заставить[111].

    А ведь это и сейчас так. Есть великолепные работники, которых и заставлять не надо. Но их мало, а основная масса живет по нормам старого мерзкого анекдота: «Прислали в леспромхоз японскую пилу. Сунули в нее полено. Распилила.

    — Угу, блин… — сказали суровые сибирские мужики.

    Сунули в нее бревно. Распилила.

    — Угу, блин… — сказали суровые сибирские мужики.

    И тогда сунули мужики в пилу рельсу. Сломалась!

    — Ага, блин! — обрадовались суровые сибирские мужики.

    После чего пошли валить лес двуручными пилами».

    Что, я сказал неправду? Оклеветал русский народ? Ну-ну…

    В политике эта же черта позволяет очень неплохо существовать всем, кто предлагает упрощенные решения разного уровня, от ловли зеленых «жидов» под кроватью до омовения сапог в водах Индийского океана.

    В 1996 году Жириновский имел серьезные шансы стать президентом, и на 90 % — усилиями этих любителей простоты.

    Что сказать? Российскую Федерацию населяет множество людей, которые просто органически, почти на уровне физиологии, не способны жить в современном мире.

    Столетиями природорасточительная технология отбирала тех, что работает на рывок, снимает сливки, не задумываясь о последствиях. Веками община и государство отбирали «простых» — тех, кто меньше склонен к размышлению, анализу, сравнению, рефлексии (грешен, не помню, как полагается ругать рефлексию: «буржуазной» или «интеллигентской»? Вставьте сами нужное).

    А «шибко умные», умеющие и любящие думать, склонные вычленять себя из любой общности и добиваться успеха, истреблялись поколениями, веками. Хотите тест? Попробуйте сами подумать, каковы должны быть последствия для генофонда страны, для ее перспективы на будущее. Если вы думаете, что никакого, — значит, последствия сказались и на вас.

    Идеализация холопства

    Бытие в прочных тисках государства и «коллектива» страшно уродует людей. Мало того что человек отвыкает (точнее — смолоду не приучивается) жить сам, без подпорок государства и общины, — об этом уже сказано немало. В самом обществе утверждаются самые примитивные формы общежития, даже «вспоминаются», казалось бы, давно умершие. Защищая себя и свой образ жизни, люди придумывают самые несусветные способы идеализировать эту архаику, показать всем (и самим себе), до чего же им хорошо без свободы.

    Бывший советский, нынче российский человек так привык быть несвободным, что вообще плохо понимает эту потребность и еще хуже понимает, до какой степени несвободен.

    Один «невозвращенец» рассказывает историю, после которой сбежал из СССР. Сотрудник Внешторга, он долго жил в Дании и завел там роман с местной дамой. От лишних глаз они часто уезжали за город; как-то рассказчик во время свидания «засек» подозрительную машину, решил, что его выследили, и страшно занервничал.

    К его удивлению, женщина ударилась в слезы.

    — Я знала, что вы рабы, — плакала она, — но чтобы до такой степени… Чтобы тебя могли так перепугать этой проверкой…

    Она предлагала все что угодно, любые усилия, любые деньги: только, мол, беги, пока не поздно, пока еще можешь, беги изо всех сил туда, где никто не посмеет выяснять — с кем вообще проводит время взрослый человек.

    До русского впервые, в общем-то, дошло, как выглядит он сам и его поведение для западного человека. Он бежал.

    «И сейчас чиновники не понимают — как это кто-то что-то произведет, продаст, купит, зарегистрирует сам, без команды. Как это кто-то получит много денег… Благие желания, искреннее стремление к реформам упираются в непонимание самой их сути — свободы и права»[112].

    В системе «московско-советско-российского» мировоззрения (как сейчас модно говорить, «ментальности») так же сильна и непривычка к дисциплине.

    Всякий запрет, всякая рекомендация вызывает сильнейшее отторжение — а вдруг это начальство придумало, чтобы нас в очередной раз притеснить?! В российской действительности подозрение, прямо скажем, далеко не беспочвенное. Но если мыть машину — это не необходимость, а блажь инспектора ГАИ, то ведь и соблюдение скоростного режима, и правил обгона — это тоже его вредная выдумка. Что водку вредно пить — придумали врачи, чтобы им больше досталось. А уж что надо вовремя приходить на работу — так это вовсе черное измышление начальства. И «всякий порядочный человек» просто обязан гнать по улицам города под 100 километров, напиваться до бесчувствия, опаздывать на работу и вообще быть максимально расхлюстанным. То есть бунтующим рабом.

    Об этом блестяще пишет Марина Влади[113], а Карен Хьюит так объясняет одно из коренных отличий британца от россиянина: «Когда британец обнаруживает знак, запрещающий ему въехать в улочку, он рассуждает примерно так: «Я вместе с другими запретил себе въезд»… Русский же исходит из того, что это «кто-то запретил мне сюда въезжать»[114]. Ах, запрещают?! Нарушу!

    Опыт жизни заставляет меня утверждать: точно так же рассуждает «русский», когда ему «запрещают» курить, обжираться, пить крепкие напитки или «заставляют» заниматься своим здоровьем и не употреблять экологически вредных дезодорантов. А! Это какой-то иностранный гад придумал, что я не должен использовать это вещество, когда я его-то и хочу использовать?! Так я же ему назло буду делать так, как привык!

    Так же и с соблюдением любых правил и законов, правил общежития в любой стране.

    Поведение туристов из СССР или Российской Федерации в аэропортах или в гостиницах еще недавно вызывало… сложные чувства. По крайней мере автор сих строк за границей старается по-русски не говорить и с соотечественниками не общаться.

    Но ведь эта нетерпеливость, некультурность, грубость заставляют напрягаться хозяев страны. Ведь людям, которые не могут управиться с самими собой в элементарной житейской ситуации, особенно-то не доверишься и на борту терпящего аварию самолета или во время наводнения. Если они так пихаются только для того, чтобы попасть к стойке первыми, что будет, если от «пробиться к стойке» будут зависеть не «первым войти в самолет», а здоровье, сохранение имущества и жизнь?!

    Агрессия

    Отсутствие дисциплины в поведении взрослых мужчин и женщин не вызывает уважения. Тем более агрессивность. Каждой исторической эпохе свойственен свой приемлемый уровень агрессивности. Сознание многих россиян очень архаично, и сравнительно с людьми других народов (в том числе поляков, украинцев и белорусов) они агрессивны. Невероятно, неприлично агрессивны. Много Јаз мне доводилось наблюдать, как иностранцы удивляются этой агрессии российских коллег.

    Как он любит, холит, пестует свою агрессивность, этот средний россиянин! И в малом, и в большом он инстинктивно стремится разделить мир на «их» и «нас». Отделиться, спрятаться от «них», скажем, закрывшись за колючей проволокой «закрытых городов» — комфортабельных и добровольных концлагерей для победителей. А если удастся — то напасть на «них», стукнуть, обидеть, уничтожить! Очень часто россиянин даже не понимает, что он агрессивен, что его поведение прочитывается как угроза.

    — Эти французы какие-то странные! Рявкнешь на них — они улыбаются и отступают! — со смехом рассказывала мне одна дама. Помнится, я спросил эту даму: а что, по ее мнению, думают французы при этом? И оказалось, что моя собеседница, в ее почти 30, об этом просто НЕ ЗАДУМЫВАЛАСЬ. Ах, эта прелестнейшая незамутненность совкового сознания! С чем сравнить? Разве что с такой же незамутненностью сознания московита времен царя Иванушки… Плюнешь в общую миску — эти дураки-шляхтичи из нее перестают есть! Смех с ними, да и только!

    Агрессия — это ведь не только готовность нападать, отнимать, применять силу. Это и полное непонимание окружающих. Их как бы и не существует.

    На государственном уровне

    На государственном уровне господство «московской» культуры уже привело к нескольким катастрофам разного масштаба — от экологических до политических. Начну с самой страшной и самой очевидной из их: с разрушения природной среды, прямого следствия культа расточительности.

    Веками никто особенно не заботился о том, чтобы одна и та же земля сохраняла, а тем более приумножала свое плодородие. Для многих в наше время стало своего рода идеалом крестьянское хозяйство. Мол, там заботились о природе, вели себя хорошо, плодородие почв не падало. Эти представления странным образом расходятся со сведениями, полученными основоположником российского (и мирового) почвоведения Василием Васильевичем Докучаевым. В.В. Докучаев как раз доказал, что плодородие почв при ведении традиционного хозяйства падало, да еще как!

    А главное, никого это особенно не волновало: ни крестьян, ни правительство страны. Подумаешь, истощение почв! Перейти на другое место, и все… Еще при Столыпине идея переселения или идея раздела помещичьей земли была несравненно сильнее идеи рационального использования того, что есть. А тем более идеи интенсификации.

    Вроде бы советская власть даже начала с природоохранных мероприятий. В лесах опять появился лось, а в заповедниках — и соболь. Но вот проведение такой масштабнейшей акции, как «освоение целины», дает знакомые примеры. Если хотите: то же переселение избыточного населения на новые территории, на своего рода «Новое Заволжье» или «Казахстанскую Сибирь».

    От более ранних актов переселения это отличалось, во-первых, огромной ролью государства, намного большей, чем даже в пору Столыпина. В 1954 г. Пленум ЦК КПСС принял постановление «О дальнейшем увеличении производства зерна в стране и об освоении целинных и залежных земель».

    Государство организовывало, везло, отводило, поставляло технику, скупало продукцию, обеспечивало и заставляло.

    Во-вторых, большая часть «целинных и залежных земель» просто не подлежала земледельческому освоению. Как правило, это территории, где ураганные ветры мгновенно могут унести плодородный слой. Не случайно русские никогда не селились тут и не заводили своего хозяйства.

    Госпланом СССР было намечено распахать в Казахстане, Сибири, Поволжье, на Урале и в других районах страны не менее 43 млн га целинных и залежных земель. За 1954–1960 гг. в СССР было поднято 41,8 млн га целины и залежи. Из них ныне на территории Российской Федерации находятся 16,3 миллиона.

    Последствия понятны: огромные массивы земель, которые могли использоваться века и тысячелетия, оказались загублены в считаные годы. Масштаб разрушения явился мне во время работы своей экспедиции в Хакасии. Мы стремились комплексно изучать интересующие нас территории, и среди прочего выяснилось, что хакасской степи, строго говоря, больше не существует. Там, где произрастали ковыльные и разнотравные степи, завели хлебные поля. Два года ходили по уши в зерне, не успевали вывозить. На третий год хлеб не вырос и не вырастал уже никогда, потому что плодородный слой исчез.

    Пытались вернуться к скотоводству, но безнадежно: плодородный слой исчез, и там, где росли степные травы, стал вырастать бурьян и прочие сорняки. На месте прежних степей сейчас лежат так называемые «бэдлэнды» — «дурные земли». Характерно, что в русском языке это явление и не осмысливается никак, приходится переводить с английского. Американцы столкнулись с таким же явлением на Среднем Западе, отследили его и описали. Русские сталкивались с ним множество раз, но не объясняли его, не описывали и не осмысляли. Они просто переселялись на еще пока не тронутые земли.

    Мы с моей будущей женой описали в общей статье происходящее на территории «поднятой целины», о которой в советские времена ходило столько официальных и неофициальных легенд[115]. Например, о том, как для прокорма баранов в Хакасию привозят комбикорма: то, что растет на месте степных растений, не кормит бедных животных. Никаких. И что баранов разводить в этих местах, что слонов и бегемотов, — разница невелика. «Целина» — это уничтоженные земли.

    Впрочем, за последние десятилетия погибло и много «старых» земель, которым как будто ничто и не угрожало. Оказывается очень даже угрожало: использование земель не по назначению. Когда пахотные земли зарастают лесом, кочкарники «приходится» распахивать, заливные луга ушли на дно очередного «рукотворного моря», а скот «приходится» пасти то в лесу, то на бывших пахотных землях, рано или поздно начинается деградация и гибель земель, что поделаешь.

    Сельскохозяйственные земли СССР погубили старые стереотипы Московии: неаккуратность, расточительность, привычка к изобилию земли и упорная вера в то, что обязательно должны быть территории для расселения и для ведения привычного хозяйства. Ну никак не может быть так, чтобы таких земель не было…

    Точно так же, как пахотные земли, экстенсивно использовались леса и недра. Леса со времен «великих строек социализма» повырублены так, что давно уже нет никакого такого «зеленого моря тайги». В песнях есть, а в реальности — нет. Есть огромные площади старых и новых вырубок, заваленных гниющими деревьями. Площади, по которым можно бродить целый день, не встретив ничего живого.

    Мало кто знает, что в Сибири сегодня охотничьи угодья куда более скверные, чем в Германии, Польше или тем более в Канаде. Плотность расселения косули, благородного оленя, лося или медведя несравненно меньше, и дело не в суровом климате (в Канаде он примерно такой же), а в бедности выхлестанных, истребленных, обнищавших угодий.

    Почему же «от них» охотники едут к «нам»?! А они и не едут, успокойтесь. В одних США зарегистрировано 15 миллионов охотников у, охотниц. Ну и многие ли хлынули в Россию, как только представилась возможность? Единицы, верно? Остальным вполне хватает дичи там, у себя. Даже в Германии и в чудовищно перенаселенной Чехии охотничье хозяйство поставлено лучше, а дичи на единицу площади больше в 20–30 раз.

    Так же вычерпаны недра. Никто ведь не думал, что не все можно сразу же хапнуть; что завтра может понадобиться то, что берем сегодня. Все было просто: наши недра неисчерпаемы, только знаем мы еще не все! Будет надо, пойдем и найдем! А когда к 1980-м годам «вдруг» оказалось: найти ничего нового уже не удается, совки-московиты разводили руками и глупо ухмылялись — даже к прилету марсиан они были готовы больше.

    Добавим к этому, что многие культурные ландшафты разрушались совершенно сознательно, из высоких идейных соображений. Например, царящие над Русской равниной белокаменные храмы превращались в склады или в магазины. Другие культурные ландшафты — например, Москва — переделывались до неузнаваемости, а третьи превращались в натуральные помойки.

    Добавим, что все в чудовищной степени загажено: завалено отходами, в том числе токсичными и радиоактивными, загазовано и залито бензином, мазутом, прочей гадостью: никто ведь никогда не соблюдал хоть какого-то порядка.

    В свое время Л.И. Брежнев много говорил про «страны-тюрьмы», в которых нет «народных демократий», а коммунистические партии объявлены вне закона. Но тогда по аналогии СССР и Российская Федерацию смело можно назвать — «страна-помойка». И с полным на то основанием.

    Наивные люди часто не понимают — охранять в России природу, естественные ландшафты поздно. Больше попросту нечего охранять. Те ландшафты, в которых выросли предки, которые были для них родными, исчезли. Не существует ни целинных степей, ни «девственных» лесов, в которых водились «можжевеловые» рябчики. Это было, но этого нет, как нет птицы дронта или лесов каменноугольного периода.

    Природная составляющая России погибла, и тут ничего не поделаешь.

    Новая и страшная гипотеза

    О демографической и социально-политической катастрофе России в XX веке уже написано немало — хотя бы прекрасные книги И. Бунича. Но есть в этих катастрофах аспект, который вроде бы никто пока совсем не освещал.

    Мои представления о том, что происходило и происходит в России, коренным образом изменилось 12 сентября 1995 года на конференции по социоестественной истории. Конференцию необязательно проводить в самое плохое время и в самом скучном месте России. Вполне можно провести ее в бархатный сезон на южном берегу Крыма. И поэтому мои впечатления от сообщения невозможно отделить от ярких, как переводная картинка, пейзажей, шороха волн о гальку, крутых склонов, поросших можжевельником. В этот день семинар проходил в Голубой бухте, непосредственно на камушках у прибоя.

    — Обратите внимание, — говорил Эдуард Сальманович Кульпин, балансируя на омытом морем, черном камушке, — какие довольные лица у казаков, штурмующих морозовскую мануфактуру… 1895 год, до революции далеко. А какие счастливые лица у рабочих, швыряющих булыжники в казаков! Полное впечатление, что русским людям нравится друг друга истреблять.

    С точки зрения социоестественной истории, — добавляет Эдуард Сальманович, подумав, — тут и нет ничего удивительного. Ведь выходов из кризиса природы и общества только четыре: завоевать кого-то и жить за его счет; расселиться на незанятые земли; перейти к новым, интенсивным технологиям… Или, — вскидывает голову Эдуард Сальманович, — надо уменьшить число людей.

    Если ртов становится чересчур много, если началась борьба за хлеб и чистую воду, чистый воздух — то ведь любой становится врагом. Или вернее — просто лишним. Люди на подсознательном уровне хотят, чтобы их стало меньше. Им и правда приятны сцены гибели — это ведь сцены решения кризиса. Тут огромное количество возможностей — от желания самому погибнуть, или по крайней мере не иметь детей, до стремления объединиться с кем-то, более тебе близким, и с ними вместе уменьшать число «других». Не так уж важно, кто эти «свои», а кто «чужие». Истреблять можно «буржуев», казаков, евреев, поляков, «кулаков», неважно кого именно. Важно, что у всех или по крайней мере у большинства в голове ясно сидит: людей слишком много! Надо, чтобы их стало меньше!

    И вот погромы, террор первых лет XX века. Десятки тысяч жертв… Мало!

    Первая мировая война — 10 миллионов покойников. Мало!

    Террор двадцатых годов, расказачивание, голод в Поволжье — пять или шесть миллионов… Мало!

    Террор тридцатых, коллективизация — двадцать или тридцать миллионов покойников… Мало!

    Вторая мировая война — тридцать или сорок миллионов покойников…

    Вот теперь как будто хватит. И Россия на какое-то время успокаивается, останавливается, до конца восьмидесятых, до «перестройки». А сейчас тоже в головах, в подкорке сидит, что людей чересчур много. И россияне приведут к власти любое правительство, поддержат любую политику, лишь бы число людей уменьшалось[116].

    Так же и в начале века… Почему пришли к власти именно большевики? Почему не те же эсеры? Да потому, что тогда покойников было бы меньше, а россиянам нужен был как раз тот, при ком покойников будет как можно больше.

    Надо было видеть лица нашей конференции, право. Словно не влажный и теплый бриз повеял с мягко мерцающего, затянутого дымкой моря, а холодный сухой ветер прилетел из снежных полей Арктики. Стянуло лица холодом и страхом. А ведь люди собрались много чего видевшие и пережившие.

    — Скажите… А вот эти… Которые согласны исчезнуть сами. Они ведь тоже могут быть опасны…

    — Конечно! Возьмите всевозможные «батальоны смерти» во время Первой мировой войны. Люди так и говорили — мол, хотим умереть. А скольких с собой прихватили?

    Тишина. Работа мысли на всех лицах.

    — Э-ээ… Эдуард Сальманович… А никак нельзя вести себя иначе? Например, привести к власти правительство, которое как раз остановит взаимное истребление?

    — Можно! Конечно, можно! Но для этого нужно, чтобы большинство населения, хотя бы значительная часть, хотело бы не уменьшения числа населения, а перехода к интенсивным технологиям. Это же стихийный, подсознательный процесс…

    — А иначе…

    — А иначе независимо от лозунгов, при любых поворотах политики все будут искать одного: как бы людей стало меньше. И убивать друг друга будут зверски, с невероятной жестокостью — потому что все лишние, каждый — конкурент остальным.

    Тут у меня перед глазами явственно встали вдруг уже не батальоны смерти, а образ почти что литературный: гоголевские «козаки», в конном строю идущие на пушки. События почти того же времени — солдаты Бориса Годунова, поджаривающие на сковородках младенцев в Комарницкой волости.

    — Эдуард Сальманович… Вот невероятные жестокости, которыми сопровождались опричнина, Ливонская война, Смутное время… Жестокости, которые невозможно объяснить рационально!.. По-вашему, они имеют ту же природу?

    — А как же… Это время кризиса природы и общества в России. Время, когда людей оказывается слишком много, когда люди вызывают ненависть друг у друга. По-другому и не может быть.

    И мы какое-то время еще сидим, слушая усиливающийся ветер, плеск волн о камни, шорох песка, осыпающегося на склонах. А потом, не сговариваясь, начинаем одеваться и отправляемся к автобусу.

    Стоит ли комментировать? Ведь уже и так понятно, почему Московия плеснула в мир свою шайку зверья, почему москали всю свою историю вовсю резали и морили голодом друг друга. И почему люди Великого княжества Литовского, жители куда более населенной страны, порывались не стирать с лица земли, а кормить умирающих московитов: их-то подсознание не подсказывало им, что людей на свете слишком много.

    Опасность для мира

    Жизнь огромной страны по законам экстенсивного развития заставила европейцев играть с сочетаниями звуков «Татария-Тартария», а Рейгана говорить об «империи зла». Страшно осознавать, что огромная страна вдруг может непредсказуемо, нежданно навалиться на соседей — как огромная Запорожская Сечь, только с ракетами и бомбами.

    Неприятно думать, что от тебя самого или от твоей страны исходит некая опасность, но до того, как отбросить, — неплохо для начала хотя бы попытаться разобраться.

    Мало того, что все славяне веками рассматривались как естественные подданные Московии и никто не спрашивал, что они сами-то об этом думают. Сопротивление со стороны чехов, сербов, поляков, даже нехватка энтузиазма от вхождения в Империю воспринимались как неслыханное нахальство и веская причина двигать танки. Но СССР до 1989 года всерьез планировал уже не создание панславянской империи, а завоевание мирового господства…

    Многие в России до сих пор не в состоянии понять, как много людей в разных странах отерли холодный пот, когда в 1989 году ЦК КПСС все-таки сняло тезис о неизбежности мировой революции (то есть, называя вещи своими именами, тезис о подготовке к мировой войне).

    И Российская империя, и СССР были невероятно агрессивны на государственном уровне. Развивать и интенсивно использовать то, что было в Империи (а было-то невероятно многое), считалось несравненно менее важным, чем завоевание чего-то, отнятие у соседей. Можно сколько угодно ухмыляться определению про «Верхнюю Вольту с ракетами», да ведь определение-то верное. СССР задуман и осуществлен был как страна — то ли рабочий поселок, то ли колония собственного ВПК. А ВПК задумывалось как орудие мирового господства. Впрочем, об этом и больше и лучше у Виктора Суворова[117].

    Остается только удивляться, как много людей, особенно старшего поколения, готовы буквально на любые жертвы, чтобы «принести им, не ведающим, как наладить счастливую жизнь» (вероятно, экологические помойки и патологическую агрессивность? Так надо понимать?).

    И как много людей страдают первобытной нерасчлененностью сознания, мгновенно обнаруживая «нелюбовь к Отечеству», «русофобию» и прочие ужасы там, где развращенные цивилизацией европейцы увидят всего-навсего экологические или социальные лозунги.

    «Коварно, как видим, устроен механизм государственного мифа. Апология тирании искусно переплетена в нем с патриотизмом. Оправдание террора — с национальным чувством. И потому, поднимая руку на тиранию, протестуя против террора, можете оскорбить национальное чувство, борясь за ограничение власти — превращаетесь в изменнику Родины»[118].

    Подведем итог: москальство, растворенное в крови, опасно! Опасно в первую очередь для самой Руси-России, разумеется. Опасно для всего славянского мира. Опасно и для всего человечества.

    Глава 15. ИСТОРИЧЕСКАЯ ВИРТУАЛЬНОСТЬ

    Когда на суд безмолвных, тайных дум

    Я вызываю голоса былого -

    Утраты все приходят мне на ум,

    И старой болью я болею снова.

    (Шекспир В.)

    Вполне могла сложиться ситуация, при которой Московия не стала бы ведущим типом цивилизации на Руси.

    Московия могла бы и вообще не сложиться и по кускам, по частям войти в Великое княжество Литовское. И тогда, кстати, неясно, кто бы играл ведущую роль в будущей Речи Посполитой.

    Могло бы возникнуть Великое княжество Русское и постепенно поглотить остальные княжества Руси.

    Московия могла сложиться и проиграть войну Великому княжеству Литовскому или Великому княжеству Русскому.

    Московия могла войти в Речь Посполитую при Стефане Батории. Московия могла войти в Речь Посполитую при Дмитрии Ивановиче. Каждый из этих вариантов означал бы одно — прекращение борьбы русской Азии и Европы, окончательную победу русской Европы над Азией (если, конечно, не обсуждать появления русской Тюмении во главе с Ханом-князем и «патриархом»-шаманом, с мешочком сушеных мухоморов вместо кадила).

    Есть, конечно, глубочайшая разница между собиранием русских земель Великим княжеством Русским и завоеванием Московии Речью Посполитой с господством католического польского элемента. За словами «войти в Речь Посполитую» в этом случае вполне могла бы встать полномасштабная гражданская война, раскол, резня, какие-то страшные события.

    Тут время задать другой вопрос — а кто сказал, что в нашей реальности сложился именно самый наихудший из возможных вариантов истории? Крайности сбываются нечасто. Чаще всего сбывается нечто среднее — то, что наиболее вероятно.

    Очень может быть, обсуждая лучшие варианты, которые могли бы сбыться и не сбылись, мы просто не замечаем возможности каких-то других, и очень скверных вариантов. Ну например…

    Одна плохая виртуальность

    …Бату-хан делает своей ставкой, своим Сарай-Бату не город в Поволжье, а Севастополь или Бахчисарай. Вся степная и лесостепная зона славянских земель, от Волыни до Рязани, находится в непосредственной зоне досягаемости от Сарая-Бату. Большая часть населения в этой зоне исчезает, убежав на север и на запад или уведенная людокрадами. Дикое поле, ненаселенные пространства начинаются не к югу от Полтавы, а к югу от Ярославля. Киев — мертвый город вроде столицы тангутов Хара-Хото или Сарай-Балык — столицы енисейских кыргызов. Веке в XV русин из Львова, торговец Ян Кобыла случайно натыкается на развалины города и очень удивляется. Он никогда не слышал ни о чем подобном!

    Все, конец. Могут сохраниться Польша, Волынь как ее периферия-пограничье, где идут вечные войны. Может сохраниться Новгород со своим своеобразным вариантом православия — в таких условиях по неизбежности еще более самобытным. Но большая часть Руси исчезает совершенно безнадежно, и уже навсегда. Не сбывшись вообще никак.

    Между прочим, несколько цивилизаций Центральной Азии и Южной Сибири действительно исчезли полностью. Совсем. Нашествие монголов смело с лица Земли уже упомянутые цивилизации тангутов со столицей в Хара-Хото и енисейских кыргызов. У кыргызов были города, земледелие, своя письменность, государство. Численность населения в XI–XII веках достигала порядка 500 тысяч человек. И все исчезло в прекрасно датируемом по данным археологии, известном по ряду письменных источников нашествии монголов.

    Так же печально завершилась в XII веке история цивилизации чжурчженей — небольшого народа, жившего на юге современного Приморья.

    Почему, собственно говоря, Русь никак не могла разделить судьбу кыргызов и чжурчженей? Потому что нам так не хочется? Да, это сильный аргумент.

    Вторая страшная виртуальность

    Есть и другой, и тоже жутковатый вариант. Бату-хан полюбил причерноморские степи, поселился именно там и сделал своей столицей Сарай-на-Днепре, на днепровских порогах. До всей Руси отсюда близко и до Северо-Восточной даже дальше, чем до Киева, Чернигова и Галича. Назваными сыновьями Бату-хана становятся не только Александр Невский, но и его современники, князья Западной Руси. Хищно ухмыляясь, под вой посаженных на кол рабов, распивает кумыс и араку гнусное, с рождения не мытое чудище с плоской харей и почти без глаз.

    А вокруг него ползают на карачках, нашептывают друг о друге несусветные гадости, отпихивают друг друга локтями не только князья тверские, рязанские, московские и владимирские… Если бы! И пинские, и киевские, и черниговские, и волынские, и переяславльские… все тут. Вся Русь кишит в Сарае-на-Днепре, гадит друг дружке, укрепляет самого Бату-хана… и постепенно сама омонголивается, конечно. Разве что Польша и Господин Великий Новгород имеют шансы отбиться, не войти в Великую Татарию.

    Правда, тогда становится неясным, смогли ли эти два государства отбиться от Ордена без помощи Великого княжества Литовского? В нашей-то реально сбывшейся истории именно Литва остановила немцев… Если Западная Русь состоялась так же, как Восточная, в роли татарской периферии, более чем вероятно, Орден будет иметь дело непосредственно с татарами и их вассалами, так называемыми русскими. А границу Европы придется проводить в районе Львова и дальше — круто на север, к Новгороду.

    Конечно, само зрелище: столица Ордена Мальборк, осажденный татарами, сердце радует. Но цена уж больно велика.

    В этой виртуальности после восстания в Киеве в 1280 году вечевые колокола снимают уже во всей Руси, руками князь-хана Алексея Батыговича Полтавского, любимца и любителя татар, вернейшего собутыльника всех ханов. Весь XIV век, начиная с Василия Калиты Полтавского, идет сбор налогов для Крымского хана, но самими Великими князьями Полтавскими и Всея Руси. Рождается татарско-славянская держава, охватывающая действительно почти всю Русь.

    В 1480 году под кривыми саблями подданных Великого князя и Кагана падет Волынь, и ее включат в Великое княжество Полтавское. В 1500-м возьмут Краков. К 1520-му почти доберутся до Новгорода, да он уйдет под Швецию, и начнется новая война: скандинавы будут воевать с Великим княжеством Полтавским и Всея Руси…

    Зачем я здесь пишу все эти ужасы? Чтобы показать: действительно все сбылось не самым чудовищным образом. Были у нас перспективы и пострашнее Московии.

    Но и оптимального варианта своей истории Русь не смогла разыграть: и Западная, и Восточная.

    Самая хорошая виртуальность

    Наверное, пора попробовать заглянуть и в «положительную» вероятность. В то настоящее, которое смогло бы возникнуть и быть нашей сегодняшней реальностью, реализуйся Великое княжество Русское или стань Великое княжество Литовское княжеством православным и католическим одновременно. Словом, какое общество могло бы возникнуть, стань не Восточная, а Западная Русь центром собирания всех русских земель?

    В поразительной книге Владимира Семеновича Короткевича «Дикая охота короля Стаха»[119] перед нами предстает совершенно удивительное общество.

    Конечно, художественная литература — только отражение действительности, но была ведь и сама действительность, которую следовало отразить. Первое впечатление — это какое-то причудливое смешение русских и польских элементов. Такова и речь, и многие элементы быта. Здесь «пан» — вежливое обращение к человеку, но общество вовсе не забыло еще, что далеко не все в нем паны. Здесь девушку можно назвать и Надеждой, и панной Надеей — обе формы имени приемлемы.

    В этом романе действуют люди, называющие себя шляхтой и действительно ведущие себя как вольные шляхтичи, а не замордованные дворяне. Как вольно, откровенно, гордо они себя ведут и говорят! Эти люди живут поразительно «по-европейски», если взять множество деталей быта, поведения, образа жизни — и существенных, и совсем незначительных. В этом обществе, чтобы нарушить права крестьян, приходится создать своего рода «шляхетскую мафию», вполне похожую на сицилийскую, потому что в этом обществе реально действуют законы, и нарушать их как-то и не принято.

    Этот европейский тип общества возник ну очень не вчера… В домах шляхты висят портреты предков, живших в XVI, в XVII веках (на Московии в эти века вообще не было светской живописи). Это общество прекрасно помнит магнатов, которые вели себя совершенно как графы и герцоги Европы, «благородных разбойников» XV века — а на Московии, хоть убейте, ну все разбойники просто до отвращения неблагородны… вполне в духе своего общества, увы!

    Словом, это общество имеет совершенно европейскую историю — и недавнюю, и средневековую. Оно несравненно более европейское, чем общество героев Пушкина или Льва Толстого. У них-то недавность европеизации очень чувствуется, да и окружены эти «европеизированные», «воспитанные, как французские эмигранты», морем совсем других людей, ну никак не европейцев по поведению и по духу.

    В повести же Короткевича и «низы» общества в той же мере европейцы, как «верхи». Как вольно, естественно держатся в нем «низшие» в обществе «высших»! Без раболепия, без въевшейся в кровь, в костный мозг приниженной привычки к холуйству. Сыном такого общества хотел бы быть, похоже, Алексей Константинович Толстой и мучился тем, что общество совсем другое, чем ему хотелось.

    Но шляхтичи в этом обществе пишут кириллицей, даже если и украшают свою речь польскими и латинскими словечками. Кириллицей писали в этой стране всегда, со времен Кирилла и Мефодия; кириллицей написаны и старинные рукописи, и летописи, и полицейские ведомости, и любовные записки.

    В этом обществе очень слабо «третье сословие», и главный герой, происходящий из «буржуазных элементов», в семье которого каждое поколение подтверждает права на личное дворянство, оказывается в странном и непростом положении — он и шляхтич, и не шляхтич одновременно.

    А главное — в этом обществе существует множество очень русских, очень интеллигентских проблем: и противостояния шляхты и всего остального народа, и оторванности «интеллигенции» от «народа», и самомучение «вечными вопросами», и… Впрочем, читайте книгу сами. Повесть, на мой взгляд, довольно слабая. Такой роскошный, такой увлекательный детективный сюжет заслуживает не художественной скороговорки, быстрого проговаривания текста, а подробного разворачивания со множеством острых деталей. Но и в таком виде вы получите от нее огромное удовольствие и, может быть, поймете мои собственные чувства. Я же буквально подпрыгнул, читая «Короля Стаха»: вот же оно, то общество, которое вполне реально могло бы сложиться во всей России!

    Ведь Белоруссия — самый прямой потомок Великого княжества Литовского. В ней история Великого княжества продолжалась и в XVII, и в XVIII веке. Это в отторгнутых от Литвы районах будущей Украины шла война православных с католиками. В Великом княжестве Литовском с 1563 года православная шляхта имела те же права, и кто не хотел католицироваться — тот этого и не делал. Это в коронных землях Польши православным и русским приходилось биться за свои права. А здесь никто на них не посягал, и поистине, «Русь ассимилировала Литву».

    Конечно, в Речи Посполитой Великое княжество не было ведущей частью государства. Первый удар ему был нанесен еще в 1569 году, нет слов: в этом году возникла Речь Посполитая. Но до 1791 года здесь, в провинции Речи Посполитой, защищенной своими законами, продолжалась история Великого княжества Литовского. Уже не имеющая международного значения, местная история, провинциальная — но продолжалась.

    Польские «прогрессивные люди» успели отменить «пережитки Средневековья» в виде особого статуса и особых законов Литвы, но не успели уничтожить их на практике, не успели поставить в Минске и Вильно по гильотине для сторонников Средневековья. Это не их вина, конечно: «прогрессивные люди» сделали все, что успели; но на практике Статуты Великого княжества Литовского действовали в Белоруссии до 1840-х годов. Действие повести «Дикая охота короля Стаха» разворачивается в 1888 году — всего через полвека после того, как Русская Атлантида окончательно погрузилась в воды истории.

    К этому можно относиться по-разному (никто ведь не обязан, в конце концов, любить ни белорусов, ни их историю), но, по-видимому, победи Западная Русь свою жуткую восточную сестрицу, мы сегодня были бы примерно такими же.

    Это не значит, что мы этнографически были бы похожи на белорусов. Что во всех концах Руси говорили бы с таким же акцентом, носили бы такие же юбки и кунтуши и отпускали бы такие же усы. Конечно, нет. Победа Западной Руси означала бы совсем другую русскую историю, появление и государства, и народа с совсем иными параметрами. Да, и народа тоже!

    В исторической реальности украинцы сложились в той части Руси, которая оказалась под Польшей. Значит, в нашей виртуальности украинцами станут только жители Галиции, да еще Подолии, если Ягелло ее захватит, а Свидригайло не сможет и не захочет отстоять. Белорусы тоже возникли в особом государстве — Beликом княжестве Литовском. Если государство у русских единое, эти три народа, скорее всего, просто не сложатся. Возникнут только украинцы Галиции, современные западные украинцы и с более «положительным» названием, скажем, «галичане»… Идет?

    На остальной же территории Великого княжества Русского складывается единый народ, пусть со множеством этнографических групп и группочек. С большой степенью вероятности, в разных землях начинают жить свои диалекты. С этими диалектами никто не борется как с символами отсталости и «мужиковства», они существуют наряду с литературным русским языком. Так, в Германии помимо литературного немецкого, Hochdeutsch, в каждой земле есть свой «местный немецкий», Plapdeutsch. И национальной целостности Германии это ничуть не угрожает.

    Расселение русских на Восток тоже будет происходить совсем иначе. На Востоке, в Предуралье и Сибири, их колонизация будет, наверное, напоминать немецкую. В нашей реальности русские очень легко осваивали «местные» формы хозяйства, очень легко разрушали природу, «снимая сливки». Им нужно было много территории. А немцы стремились к частичному, «точечному» освоению части территории, но зато осваивали более плотно. Примерно так осваивали старообрядцы Алтай — создавая «пятна» густонаселенных, освоенных земледельцами территорий, вокруг которых местные жители продолжали вести свое хозяйство.

    Возможно, в этой виртуальности заселена была бы не вся территория Сибири, а русское расселение дошло бы только до Енисея, максимум до Байкала. Ведь в реальности Сибирь часто заселяли или ссыльные, или люди, вынужденные бежать от своего обезумевшего государства. А государство использовало Сибирь как огромный сырьевой придаток. Из нормального государства никакой дурак не побежит; сам факт бегства людей из страны показывает, что государство глубоко больное и уродливое.

    Нормальному государству меньше нужна разработка сырья. Зачем нужно мчаться на Северный полюс за соболями, если переработка своей же пеньки и льна в средней полосе даст в несколько раз больше?

    То есть ватаги русских людей в XVII–XVIII веках, скорее всего, проникают за Енисей и на Северо-Восток Азии, за Лену, но сплошное русское расселение кончается на Енисее. До XIX века Восточная Сибирь, Дальний Восток — «ничьи». Не возникает ни Русской Америки, ни Русской Маньчжурии.

    Зато становится очень вероятным более ранний и более успешный «южный вектор» нашей политики. Убогое царство Ивана Бесноватого могло воевать только с окраинными татарскими ханствами — Казанским и Астраханским. Крымский хан Девлет-Гирей загнал ляскающего зубами Ивана прятаться в соплеменных берлогах; после учиненного Иваном Кусачим погрома собственной страны завоевание Крыма отодвигалось на два века, а про войну с Турецкой империей просто смешно было и думать. Такая война требовала коалиции нескольких европейских держав, серьезной технической подготовки, а не прысканья святой водой и махания «чудотворными» иконами.

    Могучее Великое княжество Русское к концу XV века, самое позднее к началу XVI начнет завоевание Крыма — скорее всего, в союзе с Польшей и Священной Римской империей германской нации. Предположим, в 1510 году взят Константинополь, и Василий I, Великий князь Русский, внук Свидригайло, проезжает по его улицам рядом с не очень дальним родственником, королем Польши Александром. Впрочем, такое завоевание потребует и примирения конфессий: католицизма и православия. Иначе, как только с храма Софии сдирают полумесяц и прочую гадость, сразу встает вопрос: а храм какой конфессии должен быть восстановлен?! Тогда победители оказываются на грани междуусобной войны, а турки на другом берегу Босфора радостно потирают ручки.

    Но если даже взять не Константинополь, а «только» Бахчисарай, устранить крымскую опасность — тут же начинается заселение роскошных южнорусских черноземов. В нашей реальности и Причернорье, и Кубань, весь Северный Кавказ не знали русского плуга до конца XVIII столетия: бесконечные войны с татарами, захват людей в рабство не давали освоить богатейших земель. Московским же царям-ханам важнее было самоутверждаться, пытая и убивая своих подданных или вести унылую конфронтацию с Западом под лозунгами своего убого-провинциального православия, чем решать действительно важные задачи.

    Если Новороссия возникает не в XVIII–XIX веках, а в XVI, это создает совершенно другую геополитическую ситуацию. Тогда Армения и Грузия входят в состав Великого княжества Русского в середине — конце XVI столетия, и уже в это время границу Европы географы перенесут туда, куда помещал ее Татищев, — на Уральский хребет. На юге придется и Армению с Грузией считать частью Европы. Турция, потерявшая рынки рабов, вынуждена развиваться, чтобы не потерять остатки самостоятельности. Очень может быть, и она вступит на европейский путь развития веками раньше, чем это произошло в нашей реальности.

    Очень вероятно, что в Новгороде возникнет новая версия протестантизма, на основе православия. И уж, конечно, Ливонская война закончится совсем иначе — у нее не будет второй фазы, с 1561 года. Швеция приберет к рукам приморские протестантские города. Вот начнутся ли шведско-русские войны по типу шведско-польских, сказать трудно.

    Более чем вероятно, Великие князья Русские примут титул царей, но смысл термина будет совершенно иной. Ведь и болгарский, и сербский, и румынский монархи называют себя царями, но без малейших претензий и на исключительность, и на статус, равный императорскому. В этой версии царь — православный аналог слова «король», и только.

    Очень возможно, что размеры, богатство и населенность Руси сделают ее очень значимой в европейской политике. Ивану Сбесившемуся никто не хотел отдать Екатерину Ягеллонку, а из Англии слали портреты рябых девок, чтобы старый развратник остыл. Русским царям, в жилах которых смешалась кровь династии Гедиминичей и Рюриковичей, вряд ли будут отказывать. Скорее монархи Европы будут делать задумчивые лица и искать в собственной родословной хоть каких-нибудь русских принцесс.

    А если возникнет Речь Посполитая, Русско-Литовско-Польская Уния, перспективу такого государства даже и представить себе боязно.

    Только не надо думать, что перспектива жизни такого государства, Руси, объединенной Западной Русью, безоблачно. Вот уж нет!

    Крепостное право в нем вряд ли примет формы и масштабы такие же, как в Российской империи, но этот срам все-таки неизбежен, пусть и без Шеншина и Салтычихи.

    Свобода феодального класса неизбежно обернется не только шляхетской вольностью, но и безобразными феодальными войнами. Когда князь Пинский пойдет войной на князя Черниговского за сказанные против него по пьяни «поносные слова», а князь Мещерский поднимет бунт против Великого князя, требуя права не только ковырять в носу за великокняжеским столом, но и пукать за торжественным обедом.

    Огромного влияния Польши в таком государстве просто невозможно избежать, и оно совершенно не обязательно должно ограничиться покроем кунтушей и платьев; совершенно не очевидно, что влияние будет только положительным. Польша оторвала от Великого княжества Литовского и Русского лучшие и богатейшие русские земли, поманив русскую шляхту вольностями. На любое, сколько угодно дисциплинированное общество не может не сказаться развращающий пример соседа с его конфедерациями и рокошами.

    С Польшей возможна уния вплоть до объединения в одно государство, а возможны и тупая конфронтация и бесконечные войны: и между католическим и православным государствами, и за гегемонию в Восточной Европе, и чтобы остановить бегство шляхты. Возможна и гибель Великого княжества и царства Русского — такого же, как Великого княжества Литовского, и почти по той же причине: в Польшу будут «отъезжать» целыми землями, стремясь урвать побольше вольностей.

    Если не произойдет выделения украинцев и белорусов, из этого совершенно не следует, что страна и народ не расколются. Если не пресечь развития Новгорода, в Новгородской земле родится новый субэтнос, а потом и этнос новгородцев. Если вся страна будет ориентироваться на Польшу, а новгородцы — на Германию, для раскола возникнет очень солидная основа.

    В нашей реальности немецким сторонникам Лютера и в голову не приходило проповедовать в православных землях. В виртуальности такая проповедь может и начаться, и дать плоды. Впрочем, почему не наоборот?! Это Карп Косой, основатель ереси «карповников», начал в 1470 году проповедовать на Немецком дворе. Часть немцев прониклась и обратилась в карпианство, новая версия христианства хлынула в Германию…

    В конце концов, именно славянская Чехия начала Реформацию. Почему Новгороду нельзя?

    Очень приятно представлять и развитие религии на Руси, и думать о Новгороде как об одном из центров Реформации. Но всякое благо неизбежно влечет за собой зло. Германия стала полем Тридцатилетней войны 1618–1648 годов, и население ее уменьшилось на треть. Почему Русь не могла быть втянута в войну православных и стригольников или придуманных мной карпиан?

    Вот протестантский, почти поголовно принявший карпианство Новгород заключает унию с лютеранской Швецией и лютеранами Германии. Тем более в нашей виртуальности Новгород изрядно онемечен.

    Разницу между карпианством и лютеранством заметить непросто, возникает мощный Лютеранско-Карпианский союз, и Русь раздирает война между православным Югом и Центром и карпианским Севером, который поддержит Швеция и Бремен с Любеком. Да еще и католики с униатами ударят с Запада, «помогут», чтобы стало совсем «весело». Да еще отделятся парочка княжеств, воспользуются смутой и сумятицей.

    Означает ли это непременную гибель Великого княжества и царства Русского? Скорее всего, отнюдь нет. И в Германии времен Тридцатилетней войны, и в Польше времен Потопа было ничем не лучше, не приличнее, не безопаснее. Интенсивность развития — это не хорошо и не плохо. Это когда всего происходит много и все происходит быстро, энергично, решительно, до конца. Скорее всего, Русь пережила бы Смуту в таком религиозном исполнении и продолжала бы существовать, обогатившись драгоценным опытом.

    Лично мне ужасно жаль, что такое Великое княжество Русское не сбылось, а Великое княжество Литовское не одолело Московию. И вовсе не потому, что меня так уж невероятно чарует перспектива огромной державы, хищно нависшей над всей остальной Европой. А потому, что виртуальность, которую мы изучаем, — это общество, которое так и не задавлено государством. Это общество далеко не свободное от противоречий и проблем, но несравненно более открытое, более свободное, более самостоятельное, чем сложившееся в нашей реальности.

    Это общество русской православной шляхты, живущей по законам, а не служилых людей тяглового государства. Общество немногочисленных, но реально существующих и осознающих себя горожан. Общество крестьян, по отношению к которым не все возможно и которые обретают свободу рано и без фактического выкупа своей свободы (как при Александре II).

    Это общество, где науки и искусства не таятся в неведомой дали времен, а присутствуют в жизни общества и в XV, и в XVI веках. Здесь психов, сжигающих светские картины, сажают в сумасшедшие дома, а галерея портретов предков — нормальная часть богатого знатного дома.

    Общество, в котором сельские девицы пляшут с парнями и водят хороводы, а шляхетские дамы из городов и фольварков в приталенных платьях разных цветов и покроя танцуют сложные танцы под музыку. В этом обществе для парня не получить хоть какого-то образования и не знать истории и географии, а для девушки — не уметь хотя бы читать попросту стыдно. Это как и не стать взрослым человеком.

    В долгие осенние вечера, под свист зимних вьюг молодежь знакомится, выбирая друг друга под одобрительные покачивания головой «старых хрычей и хрычовок», а девицы будут зачитываться любовными романами и (уже тайком) Апулеем и Катуллом.

    Первый университет в Великом княжестве Русском откроют в 1500 году; Полоцк, Киев и Новгород — наиболее реальные кандидаты на место такого университета. Вполне может быть, что откроется одновременно католический, униатский и православный университеты, профессура которых безобразно переругается между собой. Скажем, в Киеве — ортодоксальный православный университет, в Полоцке — униатский, в Новогородке — католический, а в Новгороде возникает университет «стригольнический». Профессура этого университета отстаивает местную, новгородскую ересь, а во всех остальных столпах науки и саму ересь, и Новгородский университет имени Садко поносят самыми последними словами.

    В этом обществе совершенно невозможны ни один из «героев» этой книги. Появление в этой виртуальности царя Ивана, Гришки-Малюты Скуратова и прочих кромешников вызовет действия однозначные и односмысленные: посполито рушенье, объявление вне закона, двести злотых лично от царя за голову каждого… Такого рода веселое оживление охватывало, вероятно, двор князя Владимира Святого, когда проходил слух о появлении вблизи Соловья-разбойника, Змея-Тугарина или другого чудища поганого.

    Так же точно будут ловить и запорожцев, если они все-таки появятся. Их огромную «малину»-Сечь сначала обложат войсками с разных сторон, чтобы никто не сбежал, а потом начнут практиковаться в пускании ракет и в ведении навесного огня. Пойманных же будут распределять между осунувшимися от бессонницы врачами и обалдевшими от жутких подробностей следователями с красными опухшими глазами.

    Но и судьба людей не кровавых, так сказать, идеологов маразма ведь не лучше.

    Если в этом обществе появится протопоп Аввакум и начнет колотить посохом танцующих, пугая их геенной огненной; если тут бледной поганкой взрастет какой-нибудь Сильвестр и станет поучать людей, как именно надо бить жену, ими займутся даже не ретивые полицейские, а скорее добродушные немецкие доктора и их русские ученики. Прозвучат мудреные термины на латыни и немецком, доктора станут переглядываться с озабоченным видом, скорбно качать головами, а потом на возмутителей спокойствия навалятся дюжие санитары. Они исчезнут надолго, а может быть, и насовсем.

    Печальна будет здесь судьба Ивана Вишенского. Православные, озабоченные просвещением, в лучшем случае просто его не услышат. Князь Острожский или перековавшиеся Воротынские могут его попросту зашибить, чтоб не хулиганил и не путался под ногами. Тот — бежать в католические области, да и там православным не до «идейных» параноиков. А отцы-иезуиты пригласят Ивана в уютное, хотя и несколько прохладное, подземелье, где одни люди разложат инструменты, а другие с доброй, ласковой улыбкой поинтересуются: откуда он так хорошо знает, какой именно язык любит дьявол? И где именно познакомился Иван с этой особой? При каких обстоятельствах? Кто его познакомил?

    Что дьявол еще ему рассказывал? А кого он, Иван, успел лично познакомить с дьяволом?

    В Новгород тоже не особенно убежишь — карпианцы таких даже не допрашивают, а попросту сразу кастрируют. Так сказать, насильственно «убеляют» для обретения девства, и тем самым — для спасения души.

    Сбудься этот вариант — очень может быть, сегодня Россия тянулась бы узкой полосой от Карпат до Енисея, ограниченная с юга Областью Казачьей, а с северо-запада Господином Великим Новгородом. Может быть, было бы и единое государство… Не знаю и не считаю это важным.

    Вот что важно: в этом государстве не допустили бы погрома в Праге в 1794-м, а если бы он совершился — за него давно принесли бы официальные извинения. В таком государстве жить как-то приятнее, независимо от его размеров.

    И еще… Совершенно не исключена возможность, что Белоруссия и Российская Федерация еще образуют единое государство. Если не сейчас — то через какое-то не очень значительное время. Я очень боюсь, что многое, в том числе и милые чувства большинства русских (великороссов) к белорусам — пока они еще имеют место быть, — подвергнутся сильному испытанию. Потому что очень похожие на нас, говорящие «почти на таком же языке» православные белорусы «вдруг» окажутся какими-то непонятными людьми… то ли капризными, то ли наглыми, то ли просто глупыми. Примерно как оказались украинцы после присоединения к Московской Руси в XVII веке.

    Такое же разочарование, кстати, ждет нас и в том случае, если к Российской Федерации присоединятся сербы.

    …Может, лучше это «нам» попытаться, пока не поздно, стать похожими на «них»?

    Глава 16. НА БУДУЩЕЕ

    Я пью свой бокал за варяжскую Русь,

    Татарской Руси нам не надо!

    (Граф А.И. Толстой)
    Страшная тайна Московии

    Кроме Большого Московского Мифа, существует и Великая Московская тайна…

    Поколения воспитывались на том, что Московия — это и есть Русь. И что у Киевской Руси вообще не было никакого выбора, кроме как превратиться в Московскую. А у Московской Руси не было никакого выбора, кроме как превратиться в восточную деспотию с набором отвратительных и злых обычаев. Какой там выбор, если народ веками отбивался «по колено в крови», бедняжка!

    Так вот, самая страшная тайна, которую московиты скрывают уже не первое столетие: что АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ВАРИАНТ РУССКОЙ ИСТОРИИ БЫЛ!

    По разным причинам он не смог реализоваться. Не появилось цивилизованной, европейской Руси, способной поглотить и ассимилировать Московию. Но даже та Западная Русь, которая сложилась, реализовалась между Московией, Польшей и Литвой, дала нам очень-очень многое. Наверное, надо говорить даже не об альтернативном варианте, а о нескольких, трудно сказать, о скольких именно возможных вариантах русской государственности.

    И вторая часть страшной тайны, удерживаемой москалями до синевы под ногтями, до капель холодного пота на лбу:

    АЛЬТЕРНАТИВНЫЕ ВАРИАНТЫ РУССКОЙ ИСТОРИИ СУЩЕСТВУЮТ СЕЙЧАС! Каждый вариант прошлого создавал для нас и новый вариант настоящего, нет слов. Но и каждый вариант настоящего создает другие версии будущего.

    Один из вариантов будущего делаем мы здесь и сейчас. Именно сегодня, и именно мной, тобой, им, ею, ими один из возможных вариантов выбирается и становится сбывшимся. В каждый момент времени мы совершаем поступки — и тем самым выбираем судьбу. И свою собственную, и для детей и внуков. Так было вчера, так есть сейчас, так будут завтра и послезавтра. Мы сами решаем, что взять в сегодняшний день из необъятного русского прошлого. Мы сами решаем, о чем сказать: «Вот это наше». И о чем сказать: «Оно появилось случайно».

    Современный русский человек часто так привык считать «своим» только московское наследие, что ему непросто освоиться в этой беспредельности. Непросто даже просто понять: его наследие создается не только в Московии.

    «Значение Юго-Западной Руси остается навсегда важным, но всегда второстепенным; главное внимание историка должно быть постоянно обращено на север», — полагал С.М. Соловьев.

    Но современному русскому человеку неплохо бы посмотреть и на Юго-Запад, и на Северо-Запад, осознать как свое наследие и Новгорода, и Литвы. От наследства можно и отказаться, но это ведь две совсем разные вещи: не иметь наследства и отказаться от того, что у тебя есть по праву.

    Даже в Московии есть много чего, и очень разного, совсем не одна только жестокость, батоги, безумие владык разного ранга и калибра.

    Русский человек вовсе не создан как-то особенно. Так, что демократия, собственное достоинство, достойная и полная уважения жизнь — не для него. На этом изо всех сил настаивают и русофобы всех мастей, и «наши плюралисты», бравые интеллигентики. Те, кто хотел бы вечно вести «народ» к сияющим вершинам прогресса… Но никогда не привести — потому что как только «приведут», сами окажутся никому низачем не нужны.

    Но это — грубая и очень небескорыстная ложь. Ох, какая же она небескорыстная!

    Самая главная, самая лучезарная истина, какую только может уяснить себе россиянин: он вовсе ни на что НЕ обречен.

    Русский человек вовсе не был обречен и сегодня тоже не обречен на общинную жизнь, в которой ему будут рассказывать, какие у него есть потребности; он вовсе не обречен на службу своему обезумелому государству.

    Русские создали такие современные, культурные государства, как Новгород и Великое княжество Литовское. Страны, для жителей которых свобода не была отвлеченным принципом, и демократия — словом из книжки.

    Разорванность россиянина между отсталостью, но своей, и развитием, но чужим, тоже не неизбежно.

    Традиция эта сложилась в Московии, когда передовое государство с самыми современными способами ведения войны развивалось за счет отсталого, несамостоятельного общества.

    В XIX веке, в сложном, очень, может быть, решающем веке русской истории, с крайней определенностью сказалась разобщенность русского общества, наличие в нем по преимуществу только двух крайностей. Русский человек мог быть «прогрессистом», «левым», но тогда обычно глубоко равнодушным к судьбам отечественной культуры, народной жизни, религии. Вместе с «прогрессивными» настроениями почти непременно шло негативное отношение к русской государственности, в клинических случаях доходящее до желания «отменить всех солдат-с», чтобы «нация умная» могла бы легче «завоевать нацию глупую-с».

    В другом варианте россиянин был лояльным подданным Империи и почвенником, с любовью принимавшим культурное наследие предков. Но тогда, за редким исключением, он стоял на сугубо охранительных политических позициях. «Православие — самодержавие — народность». И никаких перемен. Пусть мужики любят помещиков. Ах, не любят?! Перепороть!

    И сейчас в основном это так. Россиянин или охранитель — и тогда никаких перемен! Вернуться в «социализм» — и ни-ни!

    Или он сторонник прогресса, развития, человек динамичный и активный — но тогда, за редким исключением, убежденный сторонник «американо-европейского» пути развития и отказа от национального наследия.

    Ну так вот: мы не обречены ни на одну из этих крайностей. Нам нет ни малейшей необходимости заимствовать демократию, европейский тип развития в Америке. Это — тоже часть нашего наследия; не меньшая часть, чем традиция политического сыска, преследования за убеждения или пресловутого «коллективизма». Если в жизни россиян были такие общества, как новгородское, кто сказал, что это никогда не может повториться?

    У меня было много причин написать эту книгу. Среди прочих, я хотел показать своим соотечественникам ту часть нашего наследия, которую изо всех сил скрывали от нас тираны и XIX, и особенно XX столетия.

    Уверен, что это заметно, но на всякий случай сознаюсь: книгу я писал откровенно с националистических позиций. Только я был националистом Руси, а не москалей и патриотом Руси, а не Московии, вот и все.

    Большая часть резких оценок, возмущений, протестующих слов вызвана во мне как раз любовью к своему народу и убеждением, что он заслуживает лучшей судьбы. В конце концов, это мой народ в Смоленске московиты выморили голодом, лишь бы не дать ему вернуться домой, в Великое княжество Литовское. Это первопечатник моего народа Иван Федоров бежал из Москвы во Львов, потому что в Москве православных теснили хуже, чем в Речи Посполитой. И эту славную историю моих предков скрывали от меня большую часть моей жизни. И не надо, Бога ради, путать Его дар с яичницей, грешное с праведным, а задний проход с пальцем. Договорились?

    А из этого следует, что русский вовсе не обречен быть азиатом. Вовсе не сидит в нем татарин, который только поскреби русского — а он и вылезет наружу, — это глупое и подлое вранье.

    С тем же успехом из вас может вылезти оборотистый купец, член магистрата в Полоцке или Витебске, русский шляхтич или бойкий новгородец. Русские вообще невероятно пластичны. Если уж непременно нужно искать пресловутую «национальную специфику», она, пожалуй, именно в этом. Русские веками жили в невероятно разнообразной стране — от субтропиков до субарктики и от Камчатки до Прибалтики. Есть русские оленеводы и русские виноградари, русские моряки и русские таежники. И все это у них как-то получается.

    Так же мы веками сидели между разных цивилизаций; русский монгол с ублюдочной кличкой «Малюта» выл и размахивал саблей в сотне верст от того места, где русский европеец Николай Радзивилл, европейский польско-русский вельможа, вытягивал ноги к камину своего замка. Мы легко можем быть очень разными.

    Русский человек НЕ обречен бежать в стаде бесхвостых двуногих собачонок очередного тирана.

    Русский человек НЕ должен отказываться от личного успеха для «процветания» государства. Более того — такой отказ с его стороны будет величайшей глупостью, а его народу не принесет ничего хорошего.

    Русский человек НЕ обязан строить огромную империю, кого-то завоевывать и покорять. Он может это все ДЕЛАТЬ, а может и НЕ ДЕЛАТЬ.

    Другой разговор, что декларации здесь не помогут. Народу дается не по тому, что он заявляет, а по тому, что он делает. Ищущий — обрящет, и жизнь обычно щедро дает то, чего мы хотим на самом деле. Хотим демократии? Будет демократия. Хотим севрюги с хреном? Получаем севрюгу, а вот демократии — хрен.

    Народ всегда получает то, за что он готов умирать. Это может показаться чрезмерным, вычурным, какой-то лживой красивостью, диким преувеличением. Но жизнь показывает на тысячах примеров — это так.

    На наших глазах советские танки прошлись по Вильнюсу — помните, в 1990 году? Мне сейчас безразлично, как вы, читатель, относитесь и к этим танкам, и к толпе, замершей перед Вильнюсским телецентром. Но толпа литовцев готова была УМИРАТЬ. А танкисты не были готовы умирать. Они готовы были только выполнить приказ, а потом выпить и закусить.

    Так Римская империя ничего не смогла сделать с христианами. Христиане умирать были готовы, а вот легионеры — не готовы. И кто победил? В каком мире мы живем — не христианском?

    Веками, поколениями русские люди хотели империи. Так хотели, что готовы были умирать за нее… Ну вот мы ее и имеем. Довольны? Счастливы? Кушайте с булочкой.

    Веками, поколениями, русские люди не были готовы умирать за свободу. Для них само сочетание слов «умирать за свободу» означало войну с внешним врагом, и только. А вот за свои собственные — не за корпоративные, не за государственные, а за свои личные права — за них россиянин не был готов бороться, и уж тем более — умирать. Чаще всего ему казалось это просто диким — умирать за то, чтобы иметь какие-то права. Это британцы пели национальный гимн со словами: «Никогда, никогда, никогда, англичанин не будет рабом!» А мы не пели ничего подобного.

    Но вот мы ее и не имеем, свободы, а нашей судьбой, нашей страной распоряжается «мафия». Мы ведь не были готовы умирать за то, чтобы распоряжаться сами собой.

    Сегодня мы имеем то, за что готовы были умирать вчера. Завтра мы будем иметь то, за что готовы умирать сегодня. Но в любом случае мы, собственно говоря, вообще ни на что не обречены и сами выбираем собственную судьбу. Сейчас. В настоящий момент. Вот и все.


    Примечания:



    1

    Буровский A.M. Русская Атлантида. М., 2004.



    9

    Пушкарев Г. С. Обзор русской истории. С. 149.



    10

    БСЭ. Вып. 3. Т. 5. М.: Советская энциклопедия, 1971. Статья «Владимиро-Суздальское княжество». С. 146.



    11

    Черных П.Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка. М., 1993. С. 233.



    99

    Сенкевич Г. Крестоносцы / / Сенкевич Г. Собрание сочинений в 9 томах. Т. 9. М., 1985. С. 687.



    100

    Сенкевич Г. Крестоносцы. С. 701.



    101

    Сенкевич Г. Огнем и мечом; // Сенкевич Г. Собр. соч. в 9 т. Т. 2; Потоп. Т. 3; Пан Володыевский. Т. 5. М., 1985.



    102

    Большая советская экциклопедия. Вып. 3. Т. 20. М., 1976. Статья «Сенкевич». С. 257.



    103

    Трифонов Е. Рабство во имя свободы, или Перестройка № 1 // За Россию. 1994. № 12. С. 257.



    104

    Сенкевич Г. Потоп // Сенкевич Г. Собр. соч. в 9 т. Т. 3. С. 74.



    105

    Там же. С. 49–50.



    106

    Там же. С. 30.



    107

    Буровский A.M… Правда о допетровской Руси. М., 2010.



    108

    Буровский A.M. Петр Первый. Проклятый император. М., 2008.



    109

    Толстой Л.Н. Анна Каренина // Толстой Л.Н. Собр. соч. в 14 т. Т. 8. М., Гослитиздат, 1952. С. 242.



    110

    Толстой Л.Н. Анна Каренина. С. 242–243.



    111

    Там же. С. 244–247.



    112

    Трифонов Е. Рабство во имя свободы, или Перестройка № 1 // За Россию. 1994. № 12.



    113

    Влади М. Владимир, или Прерванный полет. М., 1989.



    114

    Хьюит К. Понять Британию. М.,1993. С. 74.



    115

    Буровский A.M., Голубцова Е.В. Человек и природа в Хакасии // Лик сфинкса. Материалы исследовательской программы «Генезис кризисов природы и общества в России» и IV Международной конференции «Человек и природа — проблемы социоестественной истории». М., 1995. С. 25–35.



    116

    Полное впечатление, что уже привели.



    117

    Суворов В. Аквариум. День «М». М., 1996.



    118

    Янов А. Иваниана // Нева. 1992. № VII. С. 201.



    119

    Короткевич B.C. Дикая охота короля Стаха. М., 1990.







     


    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх