Керченская трагедия

Мне довелось немало исходить дорог Великой Отечественной войны. Первые выстрелы по врагу я сделал на границе в три часа ночи 22 июня 1941 года, когда еще советский народ не знал, что война уже началась… Довелось мне присутствовать на подписании капитуляции в Карлсхорсте, среди первых узнать, что величайшая в истории война окончена нашей победой.

Но ни в обороняющейся Одессе, ни в истекающем кровью Сталинграде, ни под Берлином, доставшемся нам столь дорогой ценой, не было так отчаянно тяжело, так беспросветно, так обидно, как в 1942-м под блокированной немцами Керчью…

Как я уже писал в предыдущей главе, в середине октября я покинул Одессу на пароходе «Волга», еще недавно принадлежавшем героической республиканской Испании. После короткого морского перехода мы оказались в Севастополе в самый канун его героической обороны. Марширующие матросы и солдаты, серьезные, спешащие по делам жители, барражирующие в воздухе краснозвездные истребители и налеты немецкой авиации подчеркивали, что Севастополь — прифронтовой город, В самом городском облике, в настроении людей ощущалось, что городу и его жителям предстоит долгая, героическая борьба, окончившаяся лишь за год до нашей победы (Севастополь был освобожден советскими войсками 9 мая 1944 года). Его защитниками были совершены тысячи подвигов, в большинстве своем никому не известных. Велики были наши потери, но и ущерб, нанесенный жестокому и циничному врагу, был исключителен.

Генерал-полковник Манштейн, командующий 11-й немецкой армией, с присущей ему самоуверенностью, не поколебленной далее тяжелейшими поражениями, пишет в своей пространной книге — апологетике прусской военщины, что сразу взять Севастополь ему помешали… ну конечно же, дороги, румыны, дожди и «русская зима» (в Крыму?!). Просмотрев книгу Манштейна, вижу в ней прежде всего злобный антисоветский «труд», написанный при поддержке наших бывших союзников, наполненный духом ущемленного честолюбия хорошенько побитого генерала. Немало в книге Манштейна и прямой лжи, например свидетельство о том, что под Феодосией «русские вынесли немецких раненых на берег холодного моря, облили водой и там заморозили». Как участник боев на востоке Крыма, по долгу службы бывший в курсе дел с пленными, заверяю, что подобного не могло быть в принципе, подобное противоречило правилам поведения бойцов Красной Армии.

Из Севастополя мы двинулись на север, к Перекопу, но вскоре, не дойдя до Армянского перешейка, встретили свои отступающие войска. От них узнали, что немцы прорвали наши оборонительные линии на Перекопе и, ликвидируя попытки сопротивления, большими силами движутся к Евпатории, разрезая Крымский фронт на две части — западную и восточную. Большая часть наших войск во главе с И.Е. Петровым стала отходить в направлении Севастополя, а другая, во главе с генералом П.И. Батовым, на Керчь. Так я оказался на Керченском направлении.

…Запомнилось, как мы оставляли Феодосию. Было раннее утро. То, что оно было прекрасным, мешал видеть интенсивный минометный обстрел. Жителей города это не смущало, и они активно запасали продукты, таща из магазинов кто мешок с крупой, кто ящик с консервами. Запомнился один старательный несун: мешок, который он тащил, прорвался, и высыпавшаяся мука оставила яркий белый след до самого дома…

Перед Керчью был знаменитый Турецкий вал. Конечно, мы должны были там организовать оборону, но этого, к сожалению, сделано не было.

Керчь — многострадальный город. Этот город дважды занимался немцами и дважды освобождался нашими войсками. Из этих четырех воинских операций я принимал участие в трех.

Та, первая оборона Керчи ни долгой, ни упорной не была. Из окраинного района Войкова вместе с другими военнослужащими мы эвакуировались через Керченский пролив на косу Чушка. Потом наша часть некоторое время была в станице Крымская, а затем нас перевели в город Тамань.

Там, в Тамани, началась активная подготовка десанта для высадки на Керченский полуостров. Готовилась знаменитая Керченско-Феодосийская операция, которая должна была состояться в конце ноября — начале декабря 1941 года.

Уже тогда, после упорных приграничных боев и организованной обороны Одессы, бросалась в глаза плохая координация войск, отсутствие необходимых вооружений и боеприпасов, при том, что нередко доводилось видеть вооружения дорогостоящие, но требующие иной организации и более необходимые в иной обстановке. Запомнились батареи гаубиц, не имевшие разведанных целей и порой обстреливавшие собственные войска.

В начале ноября 1941 года уполномоченный Ставки ВГК Маршал Советского Союза Г.И. Кулик выехал на Керченское направление по личному распоряжению И.В. Сталина. Г. Кулик был одним из пятерых живших тогда Маршалов Советского Союза.

Вопрос стоял в том, чтобы обеспечить взаимодействие войск на Таманском и Керченском полуостровах, организовать надежную оборону на южном участке фронта. Г. Кулик с задачей не справился, но упорно убеждал И. Сталина в том, что все поставленные задачи он решил. Более того, на местах жестким высокомерным поведением он вызывал, мягко говоря, неприятие подавляющего большинства командиров. Ситуация на фронте была критической, Г. Кулик своих промахов понять не мог, да и не хотел и «был передан в руки» Специального присутствия Верховного суда СССР. После краткого разбирательства, где Г. Кулику вменялось в вину, что «в нарушение приказа Ставки и своего воинского долга санкционировал сдачу Керчи противнику и своим паникерским поведением в Керчи только усилил пораженческие настроения и деморализацию в среде командования крымских войск», он был понижен в звании от Маршала Советского Союза до генерал-майора, лишен звания Героя и других наград, смещен с поста заместителя наркома обороны, выведен из состава ЦК.

Позднее Г. Кулик командовал 24-й армией, служил в Главном управлении формирования войск. Но он постоянно вел жесткие и весьма недоброжелательные в отношении высшего командования и руководства страны разговоры, что, учитывая его звание, не могло пройти мимо внимания офицеров контрразведки. Кулик был снят с должности, вновь понижен в звании и решением Комиссии партийного контроля исключен из партии. Был направлен в Приволжский военный округ. Впоследствии он был расстрелян.

Среди высокопоставленных военных чиновников, признанных виновными в керченской трагедии весной 1942 года, был начальник Главпура РККА, заместитель наркома обороны армейский комиссар 1—го ранга Л.З. Мехлис (1889–1953). Мехлис не щадил людей, был известен среди командования как человек резкий, решительный, с неуравновешенным характером и почти неограниченными полномочиями, приобретший славу организатора скорых расправ, отчего некоторые офицеры и генералы его просто боялись.

Л.З. Мехлис — участник Первой мировой войны, когда он служил в артиллерийских частях. В 1918 году вступил в ВКП(б). В должности комиссара дивизии, бригады и группы войск участвовал в Гражданской войне. Энергия и упорство Л. Мехлиса были замечены И. Сталиным, и после окончания Института красной профессуры он становится заведующим отделом печати ЦК и одновременно членом редколлегии «Правды». В 1937 г. он был назначен начальником Главного политического управления. Работники этого управления высоко ценили своего шефа, отмечали его исключительную работоспособность, исполнительность, дисциплину, авторитет, который при Мехлисе завоевала эта организация.

Не имея военного образования и слабо разбираясь в армейском руководстве, Л. Мехлис считал, что работоспособностью, жесткостью и волюнтаризмом можно решать даже стратегические задачи. Не считаясь с мнением специалистов и должностных лиц, зачастую требуя выполнения поставленной задачи через головы прямых начальников, что создавало в работе неразбериху, он сводил на нет инициативу руководителей различных рангов, привносил своим появлением атмосферу подозрительности и нервозности. Он вникал даже в специальные вопросы и давал прямые команды по ремонту танков.

Без указаний Л. Мехлиса на Крымском фронте не могли распределяться даже лошади и вооружение! Он правил любые попадавшиеся ему на глаза приказы, чаще ограничиваясь только литературным редактированием.

Столь же энергично, сколь и поверхностно, он пытался решать и кадровые вопросы. Так, на Крымском фронте ему не понравился начальник штаба фронта генерал-майор Ф.И. Толбухин, будущий Маршал Советского Союза. В начале марта он добился его освобождения. Пытался Л. Мехлис снять и командующего фронтом генерала Д.Т. Козлова. В телеграмме И. Сталину он дал ему просто хамскую характеристику. За что получил от вождя настоящую отповедь. Фактически оттеснив от руководства армией Д. Козлова, Л. Мехлис, несмотря на личную смелость и распорядительность, не смог решить многих первоочередных задач, не смог организовать оборону при достаточных силах.

14 мая он дал Сталину такую телеграмму: «Бои идут на окраинах Керчи, с севера город обходится противником. Напрягаем последние усилия, чтобы задержать противника. Части стихийно отходят. Эвакуация техники и людей будет незначительной, мы опозорили страну и должны быть прокляты».

К. Симонов, знавший Л. Мехлиса лично и заинтересованно относившийся к его сложной фигуре, писал: «Мне рассказывали, что после керченской катастрофы, когда Мехлис явился с докладом к Сталину, тот, не пожелав слушать его, сказал только одну фразу: „Будьте вы прокляты!“ — и вышел из кабинета».

Еще когда поздней осенью 1941 года мы были в Тамани, началось активное формирование частей и подготовка десанта для высадки на Керченский полуостров.

В ноябре — декабре 1941 года высадился знаменитый Керченско-Феодосийский морской десант, перед которым стояла задача овладения Керченским полуостровом. Я в составе батальона из Тамани высадился в районе Керчи в декабре 1942 года. Замысел десанта основывался на расчете на внезапность. В значительной степени эти расчеты оправдались.

При погрузке часть батальона разместилась на рыболовецкой шхуне, а мы — на барже, прикрепленной к шхуне тросом. Погода была сложная — ветер, легкий морозец 3–4 градуса. Течением воды из Азовского в Черное море несло большое количество льдин, появилась опасность, что они могут пробить борт и утопить судно. Но нам повезло.

Через некоторое время после отплытия я ощутил на барже запах дыма. Похоже на пожар! Я начал искать, в чем дело, и обнаружил в трюме, откуда шел запах, группу военнослужащих, в основном грузин (из другой, не нашей части), которые прямо на ящиках с боеприпасами разожгли для согрева небольшой костер. Несмотря на достаточно бурный национальный протест, я потребовал прекратить эти, мягко говоря, опасные действия.

К Керчи мы подошли на рассвете. Никто нас, конечно, ни оркестром, ни цветами не встречал. К счастью для нас, для противника наш десант оказался неожиданным. Пирсов для швартовки наших судов не нашли, и мы прыгали в холодную морскую воду, доходившую до груди или до пояса, и спешно выбирались на берег. Было 3–4 градуса мороза. Керчь была очищена от врага.

Запомнился такой трагический случай. Через несколько дней после освобождения Керчи мы шли с комиссаром батальона Ковальчуком в направлении Приморского бульвара. Немецкие самолеты бомбили город. Мы к налетам привыкли и не обращали на них особого внимания. Немного не доходя до поворота на бульвар, я поднял голову и увидел падающую прямо на нас бомбу. Не говоря ни слова (не было времени), я сильно толкнул комиссара в подворотню. Он упал, и рядом упал я. В это время разорвалась бомба, которая точно угодила в стоящий рядом четырехэтажный дом, Дом был разрушен. А в этом доме находился штаб десантно-морской части.

Многие матросы и офицеры были убиты, многие ранены. Мы с комиссаром были сильно оглушены и легко контужены.

Город Керчь. Приморский бульвар. Ворота дома, у которых в январе 1942 года ст. лейтенант Иванов попал под бомбежку


Из дымящихся руин выскочил человек с обожженной головой. Одна его штанина было оборвана, на колене кровоточила большая рана, один глаз висел около носа. Он протянул к нам с комиссаром руки, прохрипел что-то вроде «помогите» и упал. В помощи он уже не нуждался.

После войны, в конце 70-х годов, я был в Керчи, разыскал указанную выше подворотню и сфотографировался на ее фоне вместе с сыном Юрием.

Успех при овладении Керчью во многом был определен тем, что командование и оперработники приняли самые активные меры по обеспечению скрытности при подготовке десанта. Показания пленных подтвердили, что десант явился для немцев полной неожиданностью.

Я был тогда оперуполномоченным батальона и в рамках своих возможностей принимал участие в этой работе.

При вступлении в город Керчь на центральной площади были обнаружены семь повешенных немцами партизан. Во рву под Багерово, в 8 км от Керчи, были найдены семь тысяч расстрелянных советских людей (в основном евреев)! Естественно, что я в числе других сотрудников занимался поиском преступников, совершивших эти злодеяния.

В печати и литературе определенного типа встречаются заявления о том, что контрразведчики сидели в тылу, пили водку и занимались всевозможными неблаговидными делами (здесь уж насколько хватает фантазии авторов). О каком тыле можно вести речь, если я, например, в течение пяти месяцев вместе с батальоном находился на знаменитых Ак-Монайских позициях под постоянным огнем противника. Была поставлена задача — тревожить противника и систематически ходить в атаки. До меня в этом батальоне было убито трое оперуполномоченных.

Фронтовой быт на Ак-Монайских позициях был очень тяжелый. Часто шли дожди. Никаких землянок не было. Все бойцы, включая командование батальона, находились в окопах по колено в грязи. Спать приходилось стоя, прислонившись к углу окопа. Месяцами были лишены возможности поменять белье или искупаться. Вшей было множество. Бывало, засунешь руку за воротник гимнастерки и на ощупь, не глядя, вытаскиваешь маленький катышек, состоящий их трех, четырех, пяти вшей… Потом бросаешь этот катышек из окопа в сторону немцев.

Удостоверения Особого отдела НКВД 51-й армии, выданные в 1942 году


С водой было плохо. Во. фляги набирали дождевую воду из воронок и клали туда для дезинфекции 2–3 таблетки хлорки…

Вся эта «жизнь» протекала под беспрерывным артиллерийским, минометным и ружейно-пулеметным огнем противника. Помогали все это выдержать молодость и патриотизм, преданность Родине, упорное желание выстоять и во что бы то ни стало победить врага. Здорово помогала и водка, которая выдавалась по приказу И. Сталина по 100 грамм ежедневно. Правда, мы пили по целой кружке. Водка хорошо дезинфицировала кишечник и помогала от всяких инфекций.

Между прочим, зачастую привозили не водку, а какой-то сырец. По-видимому, спирт перевозили в цистернах, где до этого возили бензин. Поэтому водка имела специфический, бог знает какой запах.

Питание же было нормальное. Ночью старшина приползал к командному пункту батальона и приносил термос с горячей пищей. На день он оставлял хлеб, колбасу, лук, яйца, иногда маринованные огурцы, еще что-то. Это сейчас бывает, что солдаты голодают и нередко у прохожих спрашивают деньги, чтобы купить себе хлеб. Тогда такого не было. После ужина я обычно устраивался в углу окопа и полусидя-полулежа, накрывшись плащ-накидкой, ненадолго засыпал. Часа в 2–3 ночи я просыпался, снимал с себя плащ-накидку, шинель и оставался в одном ватнике. Ведь надо было выполнять свои непосредственные задачи оперработника. Это значит, что надо было непосредственно встречаться со своими людьми, а они находились в окопах, непосредственно на переднем крае. Поэтому я был в облегченной одежде, чтобы легче было перебираться от окопа к окопу. Обычно в таких случаях я не любил ползать по-пластунски, в делал короткие перебежки. Противник, как правило, ночью не вел минометно-артиллерийского огня. Немцы обычно бросали осветительные ракеты и стреляли из пулеметов трассирующими пулями. Такая очередь была хорошо видна. Поэтому, когда она приближалась ко мне, я мгновенно ложился на землю и слышал над головой только свист пуль. Особенно неприятны были ракеты. Они освещали местность мертвенным и очень ярким светом. От этого света ложились длинные тени от любой мало-мальской кочки. Горящая осветительная ракета создавала гнетущее состояние и, главное, сильно слепила.

Керчь, район Маяка. Л.Г. Иванов у валуна, где он собирался застрелиться 19 мая 1942 года, чтобы избежать плена


…Побеседовав накоротке со своими людьми, я уже мог знать, кто вынашивал изменнические или дезертирские намерения, каково вообще моральное состояние личного состава и т. д. По этим данным давалась соответствующая информация командиру и комиссару батальона для принятия необходимых мер, если в этом была нужда.

Если кто-то вынашивал изменнические намерения с целью бегства к противнику, то этого человека убирали с переднего края и переводили в тыл батальона, чтобы не допустить измены.

Одно время ко мне стали поступать сведения, что группа солдат умышленно стала говорить о побеге к немцам, с тем чтобы по моей информации их перевели в тыл и они остались бы живы. Поэтому в подобных случаях приходилось основательно разбираться и настойчиво, разными путями перепроверять первоначальные сведения.

На всю жизнь мне запомнилось 9 апреля 1942 года. В этот день войска Крымского фронта перешли во всеобщее наступление. Наступление окончилось неудачей, мы понесли тяжелые потери. Воевать как следует мы тогда еще не умели. Боевое настроение войск не отвечало условиям тогдашней войны.

Командующий фронтом Д. Козлов был неплохим боевым генералом, но его подмял под себя член Военного совета Л. Мехлис, который был очень неважным стратегом. Нечеткое противоречивое руководство отрицательно сказалось на ходе боевых действий.

Наш батальон входил в состав 13-й стрелковой бригады, известной тогда всему фронту. В наступлении бойцы батальона проявили отвагу и мужество. Но противник вел интенсивный огонь всеми огневыми средствами. С большим трудом комиссару батальона и мне удалось поднять личный состав в атаку. В этот момент на наши позиции, по ошибке, обрушился огонь артиллерии и нашей бригады. Как впоследствии выяснилось, начальник артиллерии бригады был пьян и не мог управлять огнем. На следующий день он был расстрелян перед строем начальником Особого отдела бригады Нойкиным. Наш батальон понес большие потери — около 600 человек убитыми и ранеными, причем до немецких позиций наши цепи так и не дошли. В ходе атаки мне и еще одному солдату удалось добежать до немецкого ограждения. К тому времени атака захлебнулась, и нам целый день пришлось пролежать в воронке от крупнокалиберного снаряда — дожидаться, пока стемнеет. С наступлением темноты нам удалось вернуться в расположение батальона, вернее, того, что от него осталось. В этот раз я был сильно контужен в голову, но в госпиталь не пошел. Головокружение, рвоту, общую слабость перенес на ногах под наблюдением батальонного фельдшера.

Что касается больших потерь, понесенных батальоном, то в какой-то степени это объясняется неправильным боевым построением. Вот, скажем, батальон идет в атаку. Две роты впереди, а третья рота у них в тылу, на небольшом расстоянии. В этих ротах два взвода впереди, а третий — сзади. То же с отделениями. Получается эшелонирование личного состава в глубину.

Те солдаты, что бегут сзади, не могут стрелять, так как впереди свои. А первая, важнейшая цепь солдат получается необоснованно разреженной.

Противник же бьет из орудий и минометов, квадратно-гнездовым способом (как мы тогда говорили) по всей площади расположения батальона, и солдаты гибнут в массовом количестве, порой не сделав ни одного выстрела.

Уже потом, где-то в сентябре 1942 года, когда наши войска вели бои под Сталинградом, был приказ И. Сталина об изменении построений боевых порядков пехоты при наступлении. Дела сразу пошли намного успешнее, значительно меньше стало бесполезных потерь.

Следует заметить, что в составе Крымского фронта было много представителей кавказских народов, среди них армян, грузин, азербайджанцев. Особенно плохо воевали последние. Многие из них дезертировали в массовом порядке.

На вопрос: «Почему бежал?» у всех них был один и тот же ответ: «Курсак (желудок) больной». Многие в окопах замерзали, хотя мороз не превышал 4–5 градусов. Идя в атаку, они винтовку засовывали под мышку, руки — в рукава шинелей и — вперед. Если один из них был убит или ранен, то находившиеся рядом останавливались, садились на землю, образовывая живой круг, и выражали свое горе жалобными криками: «Вай, вай, вай…». Противник, видя неподвижную кучку солдат, открывал прицельный огонь и быстро уничтожал всех.

На фронте азербайджанцев презрительно называли «ялдашами», хотя это слово по-азербайджански обозначает «товарищ».

8 мая 1942 года в наступление на нашем участке фронта перешли уже немецкие войска. Авиакорпус Рихтгоффена рано утром нанес мощный бомбовый удар на узком участке левого фланга нашего фронта. Был пасмурный дождливый день, казалось, все было смешано и уничтожено. В этот узкий участок немецкое командование пустило свои танки. Так как весь фронт по протяженности составлял всего 21 километр, то танки быстро вошли в тыл всего фронта, порвали линии связи, которые в большинстве своем были проводными и обеспечивались так называемыми КШР (кабельно-шестовыми ротами).

Командование не только полков, дивизий и армий, но и фронта в целом потеряло управление войсками. А нет управления — нет армии. Началось беспорядочное отступление и массовое бегство в направлении Керчи — к Керченскому проливу. Это была страшная и тяжелая картина.

У остатков пирса в Керчи, в районе Маяка. На этом пирсе в мае 1942 года мне довелось быть руководителем переправы раненых военнослужащих на кубанский берег


Наш 3-й батальон 13-й отдельной стрелковой бригады отходил последним, более или менее организованно. Никогда не забуду, как в районе Кенегеза (татарское название населенного пункта) мы увидели наши брошенные тяжелые гаубицы и много-много штабелей со снарядами. Личного состава не было. Боевые позиции были оставлены. И такая картина была всюду, по всему фронту.

По моему настоянию командир батальона капитан Перевертай дал команду занять оборону на одной из солок. Хорошо было видно, как шли на нас немецкие цепи. Шли спокойно. Кто-то поднимал что-то с земли, кто-то отшвыривал банку, кто-то оправлял амуницию, и тем не менее непрерывно стреляли, но пули были на излете и вреда не приносили. Слева и справа обходили сопку немецкие танки, обстреливая нас болванками (видимо, не было снарядов).

Болванки летели низко, с противным визгом. Создавалось впечатление, что вот-вот они ударят тебя по коленям. И тут среди личного состава началась паника.

Смотрю, побежал один солдат, потом поднялись и побежали сразу трое, потом стали подниматься и бежать еще более многочисленные группы.

Командир батальона Перевертай сидел на каком-то камне растерянный, безучастный, с отсутствующим взглядом. Губы у него пересохли, и он судорожно облизывал их языком. Я подскочил к нему, схватил за грудки:

— Ты что? Именем советской власти, расстреляю, если не возьмешь себя в руки!

Конечно, я не думал его расстреливать (хотя право такое имел), мне надо было вывести его из шокового состояния, из прострации. Задержал возле нас одного, второго, третьего из бегущих бойцов. Они залегли, стали отстреливаться. Перевертай встрепенулся, пришел в себя. Вскоре возле нас залегло уже несколько десятков человек. Бег прекратился. На наши позиции возвращались люди, бежавшие ранее (те, что остались в живых). Положение было спасено. До Керчи наш батальон отходил с боями, но на подходе к городу под непрерывными ударами он распался.

17—18 мая противник прижал нас к берегу Керченского пролива. Я оказался за Керчью, в районе Маяка. Велся беспрерывный обстрел кромки берега, на котором находились толпы людей. Отдельные снаряды выкашивали целые отделения. Многие стрелялись, другие открыто выбрасывали партбилеты, кто-то срывал с себя петлицы. Там и тут валялись останки — руки, головы, человеческие ноги.

На обстреливавшемся берегу кипела лихорадочная и беспорядочная работа. В ход шло все, что могло держаться на воде. Из досок и бочек сколачивались плоты, надувались и тут же пускались в плавание автомобильные камеры, несущие подчас целые отделения. Там и тут, держась за бревно или какой-нибудь ящик, плыли по воде люди. Другие пускались вплавь сами, прыгая в холодную воду пролива. Люди шли на огромный риск, чтобы попасть на кубанский берег.

Сильным течением из Азовского в Черное море многих пловцов уносило вдаль от берегов, где их ждала гибель. Этих несчастных людей были сотни и тысячи. День и ночь ужасающие вопли и крики стояли над проливом. Картина была жуткая.

Началась настоящая агония. В нашем распоряжении оставалась небольшая полоска берега — в 200–300 метров. При появлении немецких цепей я встал за большой валун и решил застрелиться, чтобы не попасть в плен. В этот момент на небольшой высотке, совсем рядом, неожиданно появился здоровенный моряк в бушлате, брюках-клеш, бескозырке. Потрясая автоматом, он громко закричал:

— Братцы! Славяне! Отгоним гадов-немцев! Вперед! За мной! У-р-р-ра!

Наверное, никто не обратил бы на него внимания, но тут, рядом, неизвестно откуда появился военный оркестр и заиграл «Интернационал». Все военнослужащие, здоровые и раненые, в едином порыве рванулись на врага и отогнали его на 3–4 километра от берега.

Я случайно встретил в боевой цепи своего начальника Нойкина и получил срочное задание возглавить переправу раненых на кубанский берег, в район косы Чушки. Выполнить поставленную задачу было очень трудно. Дело в том, что район Маяка, откуда шла эвакуация, усиленно обстреливался противником из всех огневых средств. На берегу же скопились десятки тысяч военнослужащих. Никакого управления людьми, никакой дисциплины не было. Каждый отвечал сам за себя. Царила всеобщая паника.

На берегу пролива оставался только один дощатый пирс для швартовки рыбацких шхун, которые теперь перевозили людей. По бокам пирса были потоплены две шхуны. Для швартовки оставался свободным только торцевой конец пирса. Все стремились туда, как к последней надежде на спасение.

С пирса было видно, что в морской воде находится большое число трупов, почему-то они были в вертикальном положении. Кто был в шинели, а кто в ватнике. Это были убитые или утонувшие наши люди. Была небольшая волна, и создавалось впечатление, что они как бы маршируют. Страшная картина. Многих она толкала на безрассудные поступки и отчаянные действия.

Напиравшую на пирс дикую неуправляемую толпу приходилось сдерживать силами нескольких человек. На подходившие шхуны мы помещали только раненых. Были случаи, когда под видом раненых пытались пробиться и здоровые. Некоторых из них приходилось сдерживать оружием. Суровая мера, но иного выхода не было.

Был, например, случай, когда четверо здоровых солдат-грузин несли над головами носилки и кричали:

— Пропустите! Пропустите! Мы несем раненого полковника — командира дивизии!

Действительно, на носилках лежал офицер, с четырьмя шпалами на петлицах и перевязанной головой. По его внимательному, настороженному взгляду у меня возникло сомнение — а действительно ли этот человек ранен?

Я приказал положить носилки на пирс и развязать бинт. Никакого ранения не оказалось. Я был в ярости. Вид у меня, наверное, был страшный: на голове каска, несколько дней не бритый, не спавший и не евший. Силы я поддерживал тогда с помощью фляги, наполненной смесью морской воды, сахара и спирта.

Периодически я делал из фляги 2–3 глотка.

Все мы на этой узкой полоске берега находились между жизнью и смертью. В любой момент каждый из нас, живых, мог оказаться среди тех, кто был виден в воде. Тем большее возмущение среди тех, кто находился около пирса и видел картину происходящего, вызвал шкурный, трусливый поступок этого «офицера». Военнослужащие яростными криками требовали от меня расстрела полковника, в противном случае грозили расправиться со мной. При таких обстоятельствах я, как оперработник, имевший право расстрела при определенных экстремальных условиях, поставил полковника на край пирса, левой рукой взял его за грудь, а правой достал пистолет. И тут я увидел, что полковник мгновенно поседел. У меня что-то дрогнуло в душе. Я сказал ему, что выстрелю, но выстрелю мимо, а он пусть падает в воду, словно убитый, и там выбирается как может. Дальнейшей его судьбы я не знаю.

Переправа продолжалась три-четыре дня. Катера и шхуны подходили нерегулярно. Иногда их не было по 5–6 часов. Все это усиливало напряженность в большой массе скопившихся военнослужащих и желание во что бы то ни стало сесть на вновь подходящее судно.

21 мая все было кончено. Противник вновь подошел близко к кромке берега. Ну, думаю, пора стреляться, лучше на пирсе. Под Керчью остались в плену сотни тысяч военнослужащих. Мне самому совершенно случайно удалось уйти с последней, неожиданно подошедшей шхуной, и застрелиться я не успел. Пожилой капитан, он же моторист шхуны, знал меня лично — три или четыре раза он приходил за ранеными.

— Молодой человек, — печально и спокойно сказал он мне. — Это последняя шхуна. Больше не будет.

Я с трудом сел в шхуну, через несколько секунд противник открыл по нам прицельный пулеметно-винтовочный огонь, несколько человек было убито.

Мне удалось заползти за какой-то судовой ящик и тем самым спастись. Полузатопленная, с большим креном на борт, шхуна дошла все же до песчаной косы Чушки. До сих пор жалею, что не запомнил фамилию того героического капитана, спасшего жизни сотен военнослужащих, и в их числе мою.

В районе Керчи в тот же период находился Петр Иванович Ивашутин, впоследствии Герой Советского Союза, генерал армии, зам. начальника Генштаба, начальник ГРУ. Во время керченских боев он был заместителем начальника Особого отдела армии. Это был замечательный человек — умный, профессионально подготовленный, сдержанный, мужественный… После войны мне посчастливилось работать вместе с ним в Германии, а потом в центральном аппарате в Москве. Мы поддерживали самые теплые отношения до его последних дней. Встречаясь, мы часто вспоминали войну и говорили только о Керчи. Память о той трагедии тяжким грузом осела в душе навсегда.

Дни нашего вторичного поражения под Керчью были для многих бойцов Красной Армии невыносимо тяжелыми — и в моральном, и в физическом плане. Многие остались там навсегда. Из всех дней Великой Отечественной войны для меня те две недели под Керчью были самыми тяжелыми.

Как сотруднику контрразведки, мне пришлось там самостоятельно решать необычные, сложные, порой жестокие задачи, пришлось собрать в кулак все свое мужество, всю волю, все силы.

Овладев Керчью, противник бросил все освободившиеся силы на Севастополь. После упорной, кровопролитной и героической обороны Севастополь был оставлен. В связи с этим коренным образом изменилась в пользу немцев вся обстановка на юге России. Вот к чему привела нас кровавая трагедия под Керчью.

Переправившись на косу Чушка, я упал на влажный песок и проспал часов 10–12.

После длительного сна на влажном песке сильно захотелось пить. На косе Чушка шириной где 50, а и 100 метров никаких колодцев не было. По пути к кубанскому берегу нашел лужу с водой, потом заметил воду в следах тележных колес. Вода эта была дождевая: желтоватая, с обилием дождевых червей. Именно тогда я понял, почему дождевые черви носят свой эпитет. Чтобы напиться, требовалось определенное искусство, заключавшееся в том, чтобы, попив водички, не заглотить дождевого червя: когда делаешь первый глоток, вода сразу мутнеет, и не видишь, где находятся черви. Таким образом немного удалось утолить жажду.

В конце косы Чушка, на кубанском берегу, находился Кордон Ильича (название этого места я узнал позже). Здесь я увидел колодец и обнаружил привязанное ведро с водой. Помню, что был страшно удивлен и обрадован, увидев чистую и прозрачную воду. Вода была настолько чистой, что сквозь ее искрящуюся прохладную толщу виднелось дно ведра. Кроме того, вода эта оказалась удивительно вкусной. От этой роскоши я давно отвык. Тут уж я напился вдоволь и всласть. Понемногу начал приходить в себя.

На главной дороге к Краснодару был оборудован продовольственный пункт. Всем шедшим от Крыма людям давали полбуханки черного хлеба и две банки консервов. К сожалению, у меня нечем было их открыть.

В районе города Темрюка меня остановили офицер и двое солдат. Офицер сообщил мне, что по приказу командира дивизии я должен сдать им свое оружие «для частей дивизии». Такой оборот дел меня не устраивал, и я твердо заявил им, что не являюсь офицером этой дивизии, что приказ ее командира для меня не закон и что оружия я сдавать не буду. Тогда офицер заявил, что оружие мое они отберут силой, а меня арестуют за невыполнение приказа.

Я заявил, что никаких противоправных действий не совершил, что их намерения в отношении меня являются незаконными и что если они начнут их осуществлять, то я в порядке самообороны, как офицер особого отдела, буду вынужден применить оружие. С этими словами я взял пистолет в руку.

Не ожидая подобного поворота событий, они молча переглянулись между собой, а я круто развернулся и пошел своей дорогой, не очень хорошо себя чувствуя со стороны спины.

Как потом мне стало известно, подобные мероприятия по изъятию оружия у отходящих военнослужащих имели место и на других участках фронта и порой заканчивались трагически.

Идя по дороге в Краснодар, я все время размышлял о событиях в Крыму под Керчью. В целом мысли мои, конечно, были невеселые. С одной стороны, мне, конечно, повезло, что удалось благополучно вырваться из смертельного пекла, из ада, а с другой — угнетали мысли о том, что и я, конечно, в чем-то виноват в развитии тех страшных трагических событий весной 1942-го.

Бывший на Крымском фронте в качестве корреспондента замечательный советский писатель К.М. Симонов в своей книге «Разные дни войны» очень правдиво и точно описывает неудачные действия наших войск под Керчью. В какой-то степени он раскрывает причины нашего тяжелого поражения тогда.

Проникновенны и близки его слова о людях, участниках тех далеких сегодня событий: «Перечитывая свои записи, я с горечью вспоминаю многих людей, которые погибли в ту весну в Крыму, не дошедших ни до Сталинграда, ни до Курской дуги, и так и не успевших увидеть, как меняется война, как она поворачивается с Востока на Запад».

Кстати говоря, у меня была краткая встреча с К. Симоновым в 1945 году в Карлсхорсте, во время подписания Акта о капитуляции Германии. Он выглядел молодым, энергичным, восторженным. Он произвел тогда на меня сильное впечатление, хотя и был слегка подвыпившим… Но не он один был в таком состоянии. Это по-человечески понятно. Наступал конец войне, пришла долгожданная Победа!

Конечно, к моей радости, я не раз встречал потом на войне тех, кто остался в живых, пройдя через трагическую крымскую эпопею весны сорок второго. Но о ней даже в дни самых больших наших побед мы не любили вспоминать.

На разные воспоминания тянуло людей во время войны, в том числе и на трудные. Но на воспоминания о случившемся тогда на Керченском полуострове — нет, не тянуло. Другие же, их было меньшинство, вспоминали только те события, вся остальная война меркла в их памяти.

Вспоминая тяжелые бои в Крыму, не могу не отметить, что большую помощь немецким войскам там оказывали татары. Из татар создавались целые национальные отряды, которые воевали на стороне немцев.

Хорошо зная горную местность, они помогали немцам выслеживать и убивать партизан, выявлять их замаскированные склады с оружием и продовольствием.

Бывший начальник политотдела родимцевской дивизии Федоренко во время моего пребывания в Венгрии рассказывал мне, что он партизанил в Крыму, где был свидетелем многих кровавых акций, проводимых татарами, когда без всяких оснований они расстреливали людей только за то, что те были русскими.

Со мной также произошел в Крыму памятный случай в октябре 1942 г. При отходе от Перекопа наш батальон остановился в селе Изюмовка, километрах в 20 севернее Феодосии. Утром батальон снялся и ушел, а мы с комиссаром Ковальчуком задержались, уже не помню по какому поводу. Я зачем-то зашел в сарай, там на меня неожиданно напал здоровый татарин и стал душить. Завязалась драка. На шум прибежал комиссар Ковальчук и, изловчившись, застрелил татарина. После этого на тачанке мы поехали догонять батальон.

Считаю правомерным решение И. Сталина о выселении татар за их многочисленные злодеяния из такого стратегического региона, каким был и остается Крымский полуостров.

Крым не является исконно татарской землей. Они пришли туда как кровавые завоеватели. Выселение татар из Крыма было актом восстановления исторической справедливости. Нечего говорить о том, что весь татарский народ в Крыму не был виноват. А русский народ был виноват, когда во время татаро-монгольского нашествия его убивали и жгли?

Еще великий А.С. Пушкин заметил, что «татары иссушали душу русского народа».





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх