Пригороды

С высокой степенью вероятности можно утверждать, что само понятие «пригород» возникновением своим обязано Петербургу. Во всяком случае, аналоги этому удивительному явлению в допетровской Руси найти трудно, если вообще возможно. В самом деле, издревле существовал на Руси ГОРОД, беспорядочные постройки которого окружались рвами и обносились (ОГОРАЖИВАЛИСЬ) крепостными стенами. Далеко за ними, разбросанные в бескрайних пространствах, существовали поселения, служившие ЗАГОРОДНЫМИ резиденциями царей, князей и знати. Поселения эти чаще всего были наследственными, родовыми, принадлежали фамилии и потому назывались имениями. ПРИГОРОДОВ же как таковых не было.

Для их появления необходимо было, чтобы одна общественная формация уступила место другой. Капитализм должен был наконец начать наступление на непростительно долго задержавшийся на Руси феодализм. Петр должен был из азиатской Московии выехать в Европу, посетить сказочный Версаль, чтобы однажды впасть в случайную сентиментальность и высказать сокровенное: «Если проживу три года, буду иметь сад лучше, чем в Версале у французского короля».

Сказано это было на одной из знаменитых петровских ассамблей в Летнем саду. Утром Петр собственноручно набросал указ о том, чтобы «беглых солдат бить кнутом и ссылать в новостроящийся город Санкт-Петербург». Днем присутствовал при исполнении публичной казни. Позже самолично полустриг-полувырывал бороды несговорчивым купцам. Забивал на смерть… Перешагивал через трупы… Время было такое. Места для сентиментальности в этом времени не было. И все-таки: «… буду иметь сад лучше, чем в Версале у французского короля».

Что это? Царственная прихоть? Юношеский максимализм – застарелая болезнь, от которой Петру так и не удалось излечиться? Азарт игрока (лучше, чем у французского короля)? Или же, наконец, отчаянная, неосознанная попытка примириться с собственной совестью?

Так или иначе, началась эпоха пригородного строительства.

Петергоф в Походном журнале Петра I упоминается уже в сентябре 1705 года. По преданию, своим появлением он обязан супруге Петра Екатерине Алексеевне. Петр, озабоченный строительством Кронштадтской крепости, которая должна была защищать возводимый Петербург от вторжения неприятеля с моря, часто посещал остров Котлин. И так как поездки совершались морем, что представляло, особенно в бурную осеннюю непогоду, постоянную опасность, то Екатерина будто бы уговорила Петра построить на берегу напротив острова заезжий дом или путевой дворец, где можно было бы переждать ненастье. Такие «попутные светлицы» якобы стояли на берегу Фабричного канала, напротив Знаменской церкви, разрушенной во время последней войны. По преданию, Петр Великий, бывая впоследствии в Петергофе, посещал эту церковь и даже пел на клиросе. Место для возведения «попутных светлиц» на возвышенности между старинными чухонскими деревушками Похиоки и Кусоя Петр, говорят, выбрал лично. Если верить преданиям, здесь же им была устроена и «алмазная мельница», которая вскоре сгорела. Вероятно, вместе с мельницей сгорела и первая деревянная Знаменская церковь, отстроенная заново уже при императрице Елизавете Петровне.

Годом основания Петергофа принято считать 1714-й, когда на берегу залива царь заложил так называемые Малые палаты, или Монплезир, хотя задолго до этого в одном из документов того времени появилось сообщение, что «26 мая 1710 года царское величество изволило рассматривать место сада и плотины грота и фонтанов Петергофскому строению». Речь шла о будущем Петергофе, парадной загородной резиденции, которую начали возводить восточнее всех первоначальных «попутных светлиц».

До окончания Северной войны оставалось еще целых десять лет, но Россия так прочно врастала в топкие балтийские берега, что могла себе позволить политическую демонстрацию. В самом деле, если строительство Петербурга и Кронштадта в значительной степени определялось условиями военного времени, соображениями тактического и стратегического характера, то чем, как не яркой и убедительной декларацией воинской мощи, экономического могущества и политической зрелости можно объяснить появление в разгар войны загородной резиденции с веселыми и дерзкими затеями, радостными забавами и праздничными водяными шутихами.

Петр сам принимал участие в планировке и строительстве Петергофа. Еще в первые годы XIX века местные жители знавали столетнего старика, чухонца из деревни Ольховка, что вблизи Ропши, который не раз видел царя, неоднократно бывал с ним на работах по строительству водовода для фонтанов Верхнего сада и Нижнего парка Петергофа. Он носил за Петром межевые шесты, когда тот, нередко по колено в болоте, «вымерял землю для своего Петергофа». Старый чухонец хранил как святыню один из серебряных рублей, пожалованных ему государем за работу. Правда, как утверждает Пыляев, Таицкий водовод, о котором, скорее всего, речь идет в предыдущей легенде, проведен на средства Демидова, владевшего в то время мызой Тайцы. Но Пыляев же и опровергает эту легенду, указывая, что в дворцовых документах обозначены расходы на проведение водовода.

В кабинете императора в Большом Петергофском дворце стены сверху донизу отделаны резным дубом. Существует предание, что некоторые части дубовой обшивки император вырезал сам.

Центром всей композиции Большого каскада Петергофа является скульптурная группа «Самсон, раздирающий пасть льва», хотя она установлена едва ли не позже всех скульптур каскада – в честь 25-летия Полтавской битвы. В то же время сохранилась легенда, что Самсон был сооружен в 1725 году повелением Екатерины I. Именно она будто бы задумала увековечить Полтавскую победу в виде аллегорических фигур – Самсона и льва: Самсон символизировал Россию, а лев – побежденную Швецию. По другим преданиям, Самсон установлен еще при Петре I, в 1715 году, в память Гангутского морского сражения.

К концу XVIII века большинство первоначальных, выполненных из свинца скульптур Большого каскада из-за недолговечности материала пришло в негодность. В 1799 году их решили заменить бронзовыми. К изготовлению скульптур были привлечены лучшие скульпторы того времени, в том числе Ф. Ф. Щедрин и И. П. Прокофьев. Первый из них выполнил скульптуру «Нева», второй – «Волхов». Установленные по обе стороны Большого каскада, они тут же породили замысловатую легенду, кочующую с тех пор по литературным источникам. Будто бы скульптурная группа первоначально была выполнена одним автором, представляла собой единую композицию, но затем «была расчленена на две отдельные фигуры».

Среди местных жителей бытуют легенды о том, что некоторые фонтаны Петергофа придуманы лично императором. Например, по его проекту якобы выстроен фонтан «Пирамида».

На мраморной террасе Монплезира стоит бронзовая статуя Нептуна, менее всего напоминающая греческого бога морей и потоков с трезубцем и более всего – ярославского мужика с вилами. Известно, что Нептун отлит в 1716 году на Московском литейном заводе по рисунку Петра I. На этот счет живет в Петергофе стародавнее предание. Будто бы у Петра был хороший знакомый, богатый купец из местных, часто посещавший государя в Монплезире. Рассказывают, что купец был застенчив как красная девица, и, когда Петр водил его по залам своего «голландского домика», приходил в замешательство, смущался и не знал, куда деться от стыда, видя обнаженные тела на картинах. Петра это приводило в неподдельный восторг. И вот однажды, рассказывает легенда, ему пришла в голову вздорная мысль подшутить над простодушным провинциалом. Петр набрасывает рисунок… и образ стыдливого мужика, выполненный в лучших традициях древнерусской деревянной скульптуры, запечатлевается в бронзе. Правда, снисходительный Петр оставил на бедрах несчастного что-то вроде повязки, опять же весьма далекой от античных образцов.

Монплезир был одной из наиболее любимых построек Петра в Петергофе. Он любил бывать здесь, любуясь морским простором Финского залива. В спальне бережно хранилась его постель, согласно преданию, поставленная им самим таким образом, чтобы при пробуждении «первым предметом глазам его представился Кронштадт, ясно отсюда видимый».

Стараясь ни в чем не отставать от своего повелителя, всесильный герцог Ижорский Александр Данилович Меншиков закладывает на южном берегу Финского залива, напротив Кронштадта, дворцовый комплекс, положивший начало городу Ораниенбауму и великолепному парку, достигшему своего наивысшего расцвета в середине XVIII века благодаря праздничной архитектуре Антонио Ринальди. Дворец стоял на возвышенной террасе, а внизу более чем на версту тянулись к морю болота, поросшие камышом и высокой травой. Для сообщения с морем был прорыт так называемый Морской канал. Сохранилось предание, что дворец и канал были построены по просьбе Екатерины I. Как и в случае с «путевыми светлицами» в Петергофе, заботливая Екатерина, беспокоясь о безопасности супруга во время поездок его в Кронштадт в бурную погоду, считала, что Петр непременно на обратном пути заедет к своему любимцу, а от него уже сможет вернуться в Петербург берегом на лошадях. Канал, по преданию, вырыли всего за три дня девять тысяч крепостных Меншикова, снятых для этого со всех строек светлейшего.

По другому преданию, тот же канал был прорыт по иному случаю. Однажды, рассказывает оно, Меншиков ожидал царя на дороге, ведущей из Петербурга в Ораниенбаум. Но Петр решил отправиться к нему по заливу в шлюпке. Однако мелководная прибрежная полоса, заросшая камышом, не дала лодке подойти к берегу. Рассерженный царь велел поворачивать обратно. Тогда-то Меншиков прервал на три дня все строительные работы в Кронштадте, чтобы прорыть канал к Нижнему саду Ораниенбаума. Проехав по нему, Петр будто бы сказал: «Дело знатное, хотя, должно быть, немного и коштовато». Герцог Ижорский, замечает Пыляев, «не любил скупиться, когда дело требовало издержек». Как мы знаем, император сам был равнодушен к роскоши, но поощрял страсть к ней в других.

В 1780 году, через пятьдесят один год после смерти Меншикова, городу Ораниенбауму, только что возведенному в ранг уездного, был пожалован герб. Загадочная и необычная для русской геральдики символика его – померанцевое дерево с плодами на серебряном поле – восходит к первому десятилетию XVIII века, когда Меншикову для обязательной застройки были пожалованы Петром земли вдоль южного берега Финского залива. Скорее всего, этот герб первоначально относился к меншиковской усадьбе. Во всяком случае, еще в 1761 году, задолго до утверждения герба, на гравюре Ф. Внукова и Н. Челнокова по рисунку М. И. Махаева «Проспект Ораниенбаума, увеселительного дворца ее императорского величества при Финляндском заливе против Кронштадта», уже изображен геральдический знак с померанцевым деревом в кадке. На той же гравюре, слева от дворца, хорошо видна не сохранившаяся до наших дней Померанцевая галерея, в которой, кроме лимонов, винограда, ранних овощей и ягод к столу хозяина, выращивались декоративные померанцевые деревья. Существует предание, что «при первом прибытии сюда русских было найдено оранжевое дерево».

Экзотическое название города Ораниенбаума всегда вызывало повышенный интерес и вполне понятное любопытство обывателей. Немецкое Orange (апельсин) плюс Baum (дерево) – сочетание вполне понятное и прозрачно ясное, тем не менее, не всегда удовлетворяло пытливому русскому уму. Появлялись другие версии. В 1703 году Петр посетил усадьбу Меншикова вблизи Воронежа и будто бы назвал ее Ораниенбургом, вполне в соответствии с тогдашней модой на немецкие названия городов. А Меншиков, желая польстить царю, слегка изменив это имя, назвал свой приморский замок на берегу Финского залива Ораниенбаумом.

Основной пласт царскосельских легенд и преданий приходится на «золотой век» Екатерины II. Здесь же уместно вспомнить о тех из них, которые имеют отношение к основанию блестящего Царского Села.

В начале XVIII века единственная дорога из Петербурга, минуя Пулковскую гору, поворачивала направо, шла вдоль огромного лесного массива и затем, резко повернув на юго-восток, пробиваясь сквозь дремучий лес, заканчивалась при въезде на бывшую шведскую мызу Saris hoff, что значило «возвышенное место». Правда, легенды возводили это название к имени какой-то «госпожи Сарры» – по одной версии, и «старой голландки Сарры» – по другой. Легенда вполне логичная, поскольку в начале XVIII века название царской резиденции писали через букву «С» – Сарское Село. К этой мифической Сарре Петр якобы иногда заезжал угоститься свежим молоком. В 1710 году эту мызу на сухом возвышенном месте Петр пожаловал Меншикову, но через какое-то время передал ее во владение ливонской пленнице Марте Скавронской – будущей своей жене Екатерине Алексеевне. В отличие от Петергофа или Стрельны, Сарская мыза не превратилась в официальную загородную резиденцию царя. Екатерина жила здесь простой помещицей в деревянном доме, окруженном хозяйственными постройками, огородами и садами. Временами, чаще всего неожиданно, сюда приезжал царь, любивший в этой уединенной усадьбе сменить парадные официальные застолья на шумные пирушки с близкими друзьями.

Только в 1718 году Екатерина начала строить каменный дом, с которым связана одна сентиментальная легенда, записанная Штелиным. Приводим ее в пересказе И. Грабаря.

«Угождение, какое сделал государь императрице, построив для нее Катерингоф, подало ей повод соответствовать ему взаимным угождением. Достойная и благодарная супруга сия хотела сделать ему неожиданное удовольствие и построить недалеко от Петербурга другой дворец. Она выбрала для сего высокое и весьма приятное место, в 25 верстах от столицы к югу, откуда можно было видеть Петербург со всеми окрестностями оного. Прежде была там одна небольшая деревенька, принадлежавшая ингерманландской дворянке Саре и называвшаяся по ее имени Сариной мызою. Императрица приказала заложить там каменный увеселительный замок со всеми принадлежностями и садом. Сие строение производимо было столь тайно, что государь совсем о нем не ведал. Во время двухлетнего его отсутствия работали над оным с таким прилежанием и поспешностью, что в третий год все было совершенно отделано. Императрица предложила будто бы своему супругу по его приезде совершить прогулку в окрестностях города, обещая ему показать красивейшее место для постройки дворца, и привела его к возведенному уже дому со словами: „Вот то место, о котором я Вашему Величеству сказывала, и вот дом, который я построила для моего государя“. Государь бросился обнимать ее и целовать ее руки. „Никогда Катенька моя меня не обманывала“, – сказал он».

Здесь следует упомянуть об одной легенде, целый цикл которых мы приведем гораздо позже. Это легенды о знаменитой Янтарной комнате Екатерининского дворца в Царском Селе. Там она появилась только в середине XVIII века. Ее перевезли в Царское Село из Зимнего дворца, когда началась его перестройка. Но в России Янтарная комната находилась с 1717 года. По официальной версии ее подарил Петру I Фридрих Вильгельм I. Но есть легенда о том, что Петр, находясь в гостях у германского императора просто выклянчил у него это янтарное чудо.

Происхождение названия острова Котлин, на котором расположен Кронштадт, историками не раскрывается. На шведских и финских картах в разное время он был и Риссертом, и Риттусаари, и Кеттусаари, и Рычретом. Однако в грамотах XIII века он упоминается под названием, очень близким к современному – Котлинген. Впрочем, и Финский залив в старину назывался Котлинским озером. На этот счет фольклор более однозначен, чем историки. Он толкует название острова следующим образом. Когда к острову в сопровождении галиота впервые подошла яхта Петра I, солдаты шведского сторожевого отряда, завидев русские корабли, бросились к лодкам и скрылись. Бегство их было столь поспешным, что на неприятельском привале остался гореть костер, на котором в котле варилась еда. «По сему происшествию остров назван Котлиным», – писал первый историк Балтийского флота Н. А. Бестужев, изложивший это предание.

Кстати, современные кронштадтцы не без удовольствия рассказывают легенду о появлении на Руси понятия «шведский стол». Это, утверждают они, как раз та, еще не успевшая остыть еда, которую в панике оставили шведы, стремительно убегая при появлении русских, и которой с лихвой хватило на всех прибывших с Петром I солдат.

В 1730 году мифический котел с дымящейся гречневой кашей попадает и на герб Кронштадта, опубликованный в «Знаменном гербовнике» с соответствующим описанием: «Щит разделен надвое вертикально, одно поле красное, а другое голубое, на голубом караульная высокая башня с фонарем, наверху корона, а на красном поле черный котел, кругом острова вода». В 1789 году этот герб без каких-либо изменений был высочайше утвержден.

Строительство Кронштадта Петр поручил Меншикову, однако не оставил своим вниманием этот важнейший для того времени военный объект. Зимой 1704 года, не щадя ни себя, ни подчиненных, Петр не раз выходил в ледяное море, собственноручно замеряя глубины, и намечает место строительства крепости на южной оконечности Котлина. Из Воронежа, куда вскоре ему пришлось отправиться, Петр срочно прислал Меншикову собственный проект крепости. Едва появившись в Петербурге, он тут же вновь отправился на строительство Кронштадта. По преданию, в районе Лесной гавани Кронштадта для Петра специально был выстроен дворец, называвшийся Подзорным, «из коего он мог видеть всякое приходящее с моря судно».

И еще один петербургский обычай современный кронштадтский фольклор связывает со своим островом. Однажды в Кронштадт неожиданно прибыл Петр I. Потребовал к себе главного подрядчика. Но тот оказался на обеде. «Хорошо, – недовольно проворчал царь, – подожду, пока он отобедает». Когда же тот появился, царь нетерпеливо велел позвать другого строителя. И услышал в ответ: «Он, государь, только что пошел обедать». – «Ладно, потерпим», – едва сдерживаясь от гнева, произнес Петр. Но когда эти двое, отобедав, пришли к Петру, оказалось, что необходимый ему третий человек тоже пошел перекусить. «Да, что же это! – в сердцах воскликнул государь. – Пусть же отныне все обедают одновременно». – «Да, как же это сделать? – взмолились присутствовавшие. – Часов же у нас нет». И тогда Петр приказал, чтобы впредь ровно в полдень с крепостной стены палила пушка. Обычай понравился. Уже потом, говорят кронштадтцы, его в Петербурге переняли.

И еще несколько легенд, строго говоря, к пригородам, в нашем понимании этого слова отношения не имеющим. Это разноудаленные от Петербурга города и местечки, фольклор которых тесным образом связан с именем основателя Петербурга. В разное время он или проезжал мимо этих поселений, или отдавал распоряжения, оставившие заметные следы в местном фольклоре.

В 1704 году, при строительстве Новой Ладоги, согласно местному преданию, из Старой Ладоги, которая к тому времени лишилась своего административного значения, по распоряжению царя была перевезена деревянная Климентовская церковь. Она стояла на главной улице нового города, пока в 1740-х годах ее не заменили на существующую и поныне каменную.

На месте современного поселка Ольгино под Петербургом при Петре стояла деревушка, у старосты которой была дочь, красавица Ольга. Петр однажды посетил эту деревушку. Будто бы с тех пор ее и называют Ольгино.

В Гатчинском районе есть любопытная деревня Лампово. Далеко за пределами района она известна своими избами, украшенными деревянной резьбой. По местному преданию, искусство филигранно тонкой резьбы завезли сюда еще при Петре I раскольники, изгнанные царем из Петербурга.

В Тихвинском районе протекает малоизвестная речка Соминка. Местные жители уверены, что ее название связано с царем Петром I. Будто бы однажды во время привала Петр выловил из этой речки огромного сома.

А в Лужском районе есть маленькое селенье Осьмино. По преданию, такое название селу дал лично Петр I. Не раз, и не два пришлось ему поменять ось в карете, пока сумел государь добраться сюда по осеннему бездорожью.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх