НАД РУССКИМИ И ИНОСТРАННЫМИ


ИСТОЧНИКАМИ

«Скифская история» стала важным этапом в становлении научного источниковедения в России. Опираясь на современный ему уровень работы с историческими материалами многих отечественных (русских, украинских, белорусских) авторов, А. И. Лызлов выработал и реализовал в своем исследовании новые для того времени представления об историческом источнике и приемах работы с ним.

Прежде всего, автор счел необходимым подчеркнуть значение исторического источника. В самом заглавии «Скифской истории», перед именем автора и датой, указывалось, что книга написана «от разных иностранных историков, паче же от российских верных историй и повестей» (л. 1). Подобные отсылки встречались в отдельных русских сочинениях. Уже заглавие использованного в «Скифской истории» Русского хронографа 1512 г. гласило:

«Прилог, сиречь собрание от многих летописец, от Бытьи о сотворении мира, и от прочих книг Моисеевых, и от Исуса Наввина, и Судей июдейских, и от четырех Царств, и от асирийских царей, и от Александриа, и от римских царей, еллин же и благочестивых, и от русских летописец, и серпских, и болгарских». Одним из популярнейших памятников краткого летописания XVII в. был «Летописец, написан выбором из старых летописцов, что учинилося в Московском государстве и во всей Руской земле в нынешняя последняя времена»; в его названии, как видим, сочетались стремление указать на древность источников приводимых сведений и желание сделать содержание более актуальным, довести изложение до современности (что и происходило в многочисленных редакциях памятника). Еще одно популярнейшее в последней четверти XVII в. сочинение называлось «Синопсис, или краткое собрание от различных летописцев о начале славенороссийскаго народа» и т. д. В заглавии знаменитого «Слова воинству» Игнатия Римского-Корсакова говорилось, что оно «собрано смиренным Игнатием… от божественных писаний и от царственных летописцев». В то же время десятки современных Лызлову историографов не придавали своим источникам столь большого значения, чтобы ссылаться на них в заглавии сочинения или даже в тексте.

Автор «Скифской истории» пошел дальше своих предшественников. Помимо краткого упоминания об источниках в заглавии, он довольно точно перечислил их сразу после оглавления: «Книги историй, от них же сия История сочинися и написася: Степенная, {391}

Хронограф, Синопсис, Летописец, Историа, Жития святых. Бороний, Плиниус, Курций Квинт, Длугош, Меховский, Кромер, Стрийковский, Бельской, Гвагнин, Ботер» (л. 4). Шестнадцать упомянутых здесь крупных произведений русских, украинских, польско-литовских и итальянских авторов составляют солидную источниковую базу, значительную даже для более поздних исторических монографий.

Не ограничиваясь общими указаниями, Лызлов снабдил текст системой ссылок на источники. Форма ссылки с указанием автора, названия произведения (если используется несколько работ одного автора), раздела и страниц печатного текста была развита в более ранней зарубежной историографии, в том числе широко употреблялась в глубоко проработанных Лызловым сочинениях Ц. Барония, М. Стрыйковского, А. Гваньини и др. Немало таких ссылок русский читатель видел в «Синопсисе», изданном типографией Киево-Печерской лавры в 1674, 1678 и дважды в 1680 гг.: «Стрийк‹овский›, книга 1, лист 30»; «Бель‹ский›, век 2, лис‹т› 6»; «Ботер, книг‹а› 1, часть 4, лис‹т› 132 и кн‹ига› 2, часть 1, лис‹т› 65»; «Мехов‹ский›, лист… глава…» и т. п. Однако автор «Синопсиса» часто давал и глухие отсылки, например: «Мехов‹ский› и Кром‹ер›»; «Кром‹ер›, книга…»; «Длугош, Стрийк‹овский›»,- которых Лызлов старательно избегает.

Ссылки на печатные источники «Скифской истории» сделаны полно и точно. Даже когда источник упоминается в тексте, на полях следует пометка о части и страницах произведения, например: «…яко о том пишет летописец полский Александр Гвагнин в Кронице полской» (на поле: «Лист 60»); «той же летописец Гвагнин на ином месте пишет» (на поле: «О венгрех, лист 40»); «его же Ботер поведает быти на реке Яике» (на поле: «Часть 1, лист 166»); «Сего Азбека Стрийковский (на поле: «Лист 416») называет сыном Батыевым, такожде и Гвагнин, о татарех пишущи» (на поле: «Лист 6»); «Тело же его скверное отвезено и погребено бысть в земле татарской, ю же Ботер (на поле: «Часть 1, лист 167») называет Загадай, во граде Самаркандии, который Гвагнин (на поле: «О татарех, лист 18») называет столицею всех градов татарских» (л. 19, 21об., 22, 24, 30).

В отличие от многих европейских историков XV-XVII вв., в том числе Бельского, Гваньини, Стрыйковского и др., А. И. Лызлов не допускает так называемых «ложных отсылок» на памятники, использованные опосредованно, в передаче других авторов, делавшихся с целью преувеличения числа использованных книг и придания сочинению более солидного вида. В то же время, ссылаясь на свой действительный источник, автор «Скифской истории» часто указывает, откуда его автор заимствовал сведения. Упоминая имена Вергилия и Гомера (л. 5-5об.), Геродота (л. 6 об.) и Овидия (л. 130 об., 131), А. И. Лызлов отнюдь не старался сделать вид, будто использовал их непосредственно и, {392} соответственно, не дает на них ссылок. Напротив, он стремился не допустить приписывания себе, например, любопытного мнения М. Ю. Юстина (л. 3) или красноречивого высказывания пророка Иеремии (л. 14об.), отметил, со ссылками на Ц. Барония, принадлежность других мнений Дамаскину и Евлогию (л.172-172об., 174об.). Точные ссылки отмечают, что сведения «ордынских повествований», Птолемея и Плиния были заимствованы из сочинения Гваньини (л. 12об., 14), а Длугоша - из книги М. Кромера (л. 18 об.).

Имена авторов, чьи сочинения не являлись непосредственным источником «Скифской истории», приводятся обычно с целью более глубокого анализа исторических сведений. Так, Диодор Сицилийский упоминается в связи с тем, что его мнение было отлично от мнений многих других авторов, но, на взгляд Лызлова, заслуживало внимания; ссылка на полях отмечала источник сведений о Диодоре («Гвагнин, О татарех, лист 1»; л. 1), к которым автор «Скифской истории» прибавил, что это был «историк вельми старовечный, иже писал книги о деяниях разных народов во времена кесаря Августа»

1. Со ссылкой на примечание к л. 263 в Хронике Стрыйковского Лызлов приводит мнение М. Меховского, противоречившее сообщению М, Бельского (л. 9об.); в другом случае он упоминает М. Меховского и Я. Длугоша в составе аргумента М. Кромера о единодушии авторитетных авторов при определении даты нашествия татаро-монголов на Польшу (л. 18об.). Приводя, по Гваньини, сообщение Герберштейна, автор «Скифской истории» отмечает, что тот, в свою очередь, «приводит на свидетельство Мефодия епископа Патавского» (л. 8-8об.); в другом месте Лызлов указал, что «свидетельством» Стрыйковского является сочинение Б. Ваповского (л. 13).

Автор считает важным выяснить происхождение используемых им сведений, авторитетность источников, подчеркнуть согласие или противоречия между разными историками. Его источниковедческий подход к упоминанию опосредованных источников заметно отличается от традиционного. Особенно ярко это проявляется в достоверности ссылок. Все непосредственные источники, в том числе, например, книга Квинта Курция Руфа, процитированная с точной ссылкой трижды (л. 3, 4, 5об.), отмечены в списке источников «Скифской истории». Но в случаях, когда сведения такого источника привлекались Лызловым в контексте чужого повествования, ссылка давалась на последний текст.

Этого правила Лызлов придерживался и тогда, когда приводил мнения широко использовавшихся им в оригинале сочинений М. Бельскиго или М. Кромера по Хронике Стрыйковского, и тогда, {393} когда обращался к малозначительным для «Скифской истории» книгам: например, Плиния Старшего (на которую имеется только одна точная ссылка и одно упоминание со ссылкой на Гваньини, л. 184об., 14) или М. Меховского (использованную дважды по сочинениям Стрыйковского и Кромера и только один раз цитированную по оригиналу: «Книга 3, глава 36, лист 120» - л. 13об.).

Если форму ссылок на печатные издания А. И. Лызлов получил в готовом виде и лишь углубил их источниковедческое значение, то в описании рукописных сочинений ему пришлось столкнуться с серьезными трудностями. Автора «Скифской истории» не могли удовлетворить глухие указания польско-литовских и белорусских сочинений на некие «русские летописи», летописцы или хроники. Все русские источники «Скифской истории» были рукописными, и перед автором встала принципиальная задача их атрибуции.

Некоторый опыт ссылок на рукописные сочинения имелся в русской историографии. Довольно обычным было указание на рукопись, в которой читатель может найти более подробные сведения. Например, в использованной А. И. Лызловым «Истории о великом князе Московском» А. М. Курбского (далее: ИАК) говорилось: «…сие оставляю, краткости ради Истории, ибо широце в летописной руской книзе о том писано»

2. В 1680-х гг. автор Мазуринского летописца писал, что «подлинно обо всем ево (Батыя.- А. Б.) похождении и о войне писано в другом летописце, в моем же, Сидора Сназина»
3. Составитель Новгородской 3-й летописи в рассказе о Кирилле Новоезерском отмечал, что «в Прологе пророчество его о Русской земли»
4. В одно время с Сидором Сназиным множество ссылок на рукописи делалось в черновом автографе Новгородской Забелинской летописи: «И о сем писано есть инде пространнее, о недоставшем злате, о строении монастыря»; «о сем пространнее пишет в житии его» (т. е. Александра Свирского); «и о сем писано в книге Страннике подробну»; «и о сем есть и гистория»; «и о сем есть истолкование с немецкого на русский язык, чего ради сие знамение бысть и что ему толк»; «писано о том в ином месте, на листе» (лист не указан)
5.

По ссылкам в русских исторических сочинениях на рукописи легче всего устанавливаются грамоты, приказные документы и памятники агиографии. В ссылке на житие указывался обычно его персонаж, а иногда и дата, под которой оно помещалось в книгах, построенных соответственно церковному году. Описание грамоты подразумевало упоминание адресата, отправителя и даты. В ссылке на документ, помимо даты, часто упоминалось о подписи; в «Созерцании кратком», написанном Сильвестром Медведевым около 1688 г., в ряде случаев назывался также {394} приказ-изготовитель документа и место хранения отпуска

6.

Исторические же рукописи описывались чаще всего просто как «летописи», «летописцы», «книги» без дальнейших уточнений. В Новгородской Забелинской летописи, например, есть выписки из «харатейного летописца»; «из подлинника Лустина Семена»; из «летописца о руской земли»; из различных источников, означенных весьма неопределенно: «…сия написашася до зде, колико возмогох о сем обрести, толи и написаша»; «выписано из ыного летописца»; «из ыной книги»

7. В патриаршем летописном своде с Летописцем 1686 г. на полях против компилятивной повести «О зачале царствующего великаго града Москвы» было отмечено, что «сия повесть свожена где у ково сия повесть услышитца или увидитца, и брано, и свожено, и сходило - толко зде справлено речи мало нечто; а сводил не с одново переводу»
8.

Создавая в последней четверти XVII в. свой оригинальный исторический сборник, суздальский сын боярский Иван Нестерович Кичигин делал гораздо более точные ссылки на название и место хранения рукописи: «Выписано из Степенной новгородской книги

9 Софейскаго дому, из Рюриковой степени»; «выписано из новгородъского летописца Антоновского монастыря книги»; «списывано в Новегороде, в Лисе монастыре»
10. Подобные ссылки предназначались преимущественно для самих составителей.

Автор «Синопсиса», ориентированного на более широкого читателя, последовал западной традиции, склонной опираться на имена авторов. Так, на Повесть временных лет он ссылался как на «Летопись препод‹обного› Нест‹ора› Печер‹ского›»; «Препод‹обного› Нестор‹а› Летопись российс‹кую›»; а безавторские рукописные сочинения отмечал традиционно: «рус‹ская› летопис‹ь›»; «от рус‹ского› летопис‹ца›»; «в рус‹ской› летоп‹иси›»; и т. п.

Значительный шаг в атрибуции рукописных исторических сочинений сделал Игнатий Римский-Корсаков. В «Слове воинству» он пополнил свои точные ссылки на библейские книги указаниями на степени и главы: «Степень 10, главы 2 и 4»; «Степень II»; «Степень 14»; «Степень 17»; «Степень 12»; «Степень 10»; «Степень 1, глава 74»; «Степень 6, глава 50»; «Степень 10, главы 2 и 4»; «Степень 13, глава 24»; «Степень 4, глава 50»; «Степень 14, гла-{395}ва 18»

11. На степени и главы текст делился в большой группе русских исторических рукописей, представлявших, как нам теперь известно, один литературный памятник - Степенную книгу. Но Игнатий не сделал такого вывода, называя свой источник «царственными летописцами».

Для современного читателя может показаться странным, что, отсылая к разделам вполне определенного произведения, Римский-Корсаков не называет его «по имени», хотя заглавие «Книга Степенная царского родословия…» красовалось буквально в каждом из сотен его списков. Более того, с точного заглавия часто начинались компиляции и сокращенные выписки как из Степенной книги, так и из других памятников.

Например, уже упоминавшийся И. Н. Кичигин написал перед текстом одной из своих выписок: «Избрание вкратце из книги глаголемыя Космографии, еже глаголется описание света, изыскана и написана от древних философ и преведена с римъскаго языка на словенский в лето… 1665 году, от Создания жь мира 7173 году». Однако переписывая отдельную статью из «Синопсиса», тот же книгописец указал: «Выписано ис Киевские истории о зачале Велика ‹го› Новаграда», хотя название «Синопсис» было крупно написано на титульном листе источника

12. На печатный текст «Синопсиса» часто ссылались и составители Новгородской Забелинской летописи. Они различали даже издания этого памятника и тем не менее называли его по-разному, например: «Летописец с печатного полского (нового) ‹7›182 году»; «выписано с печатного киевского 7182 с летописца»; «выписано с печатного летописца полскаго, а печатан в лето 7182 в Печерской Киевской обители Инокентием Гизелем»; «сие выписано ис печатного летописца, печати в лето 7188 году»; и т. п.
13

Очевидно, заглавия исторических сочинений рассматривались во времена Лызлова как часть текста (и пользовались бережным отношением переписчиков), но не служили еще названиями, знаком определенного памятника. Само представление о памятнике, конкретном сочинении, существовало еще в основном для библейских книг. Твердо установленные названия книг для церковно-служебных надобностей отражали в сознании читателя не конкретный памятник в нашем понимании, а книгу определенного функционального назначения и, соответственно, ссылки на «псалтирь», «триодь», «минею», «служебник», «канонник» и пр. к концу XVII в. все чаще сопровождались определениями и уточнениями.

Например, в пространной редакции Новгородской 3-й летописи вместо указания на Житие св. равноап. Кирилла-Константина {396} (14 февраля) отмечалось: «В святцах в четверть, печати московской 7167-го году напечатано, месяца февраля в 14 день»

14. Используя житие св. чудотворца Петра митрополита московского (24 августа), составители Новгородской Забелинской летописи отмечали, что оно «выписано ис подлинника с Печатной Псалтири»; «выписано ис Печатного Анфологион, сииречь цветослов или трефолог, напечатан в лето 7159, в десть, от жития Петра митрополита московскаго»
15.

В отличие от актовых источников, повествовательные памятники в целом не нашли еще своего «лица», определенности в сознании читателей и книжников, хотя некоторые успехи уже были намечены в описаниях книжных собраний, особенно в «Оглавлении книг, кто их сложил» - первом опыте ученой славяно-русской библиографии. Для развития источниковедческой мысли эта неопределенность была серьезнейшим препятствием.

А. И. Лызлов преодолел его, ссылаясь в «Скифской истории» не на безымянные «летописи» и «книги истории» или на конкретные рукописи, а на четко выделенные им исторические памятники. Более 60 ссылок сделано в «Скифской истории» на Степенную книгу (далее: СК). Это одно из крупнейших русских исторических сочинений, написанное в 1560-1563 гг. в Чудовском монастыре под руководством царского духовника Афанасия, к концу XVII в. бытовало в сотнях списков. Судя по сохранившимся рукописям (а их не менее ста), текст СК был очень устойчив.

Выделялось это сочинение и оригинальной литературной формой: повествование велось здесь не по «летам», как в летописях и хронографах, а по степеням (иначе - граням), которые были посвящены определенным этапам политической и церковной истории Руси, представлявшим, по мысли составителя, «ступени» становления и расцвета московского «богоутвержденного скипетродержавства». Степени в свою очередь делились на главы, а некоторые большие главы - на «титла» (подразделы).

Пользуясь указаниями Лызлова на степени и главы, читатель мог легко проверить использованное в «Скифской истории» сообщение по любому списку СК. Но Лызлов не только отмечает, вслед за Римским-Корсаковым, номера степений и глав (на л. 28об. указано даже титло). Он вводит в историографию название памятника, которым мы ныне пользуемся - «Степенная книга», вместо длинного заглавия, с незначительными вариантами приводившегося в рукописях

16. {397}

Важно отметить, что Лызлов придерживается выбранного названия весьма пунктуально. Наименовав в перечне источников «Скифской истории» использованную им книгу «Степенной», автор один раз говорит в тексте о «Степенной Российской книге» (л. 12) и далее в подавляющем большинстве случаев отмечает на полях: «Степенная книга (реже - «Степенная»), степень… (реже, в основном в конце сочинения, - «грань»), глава…». Лишь при близком повторении ссылок автор позволял себе сокращенные указания типа: «Степень та же, глава…»; «та же степень и глава» - аналогично тому, как он ссылался на четко определенные иноязычные авторские сочинения.

Почти 30 ссылок сделаны в «Скифской истории» на Хронограф. В русской историографии XVII в. это слово применялось весьма широко и могло обозначать практически любой памятник с погодным изложением, посвященный (в отличие от летописи) описанию событий не только русской, но и всемирной истории. Говоря о «Хронографе Российском» (л. 186, на поле: «глава 100»), А. И. Лызлов выделял из множества «книг, глаголемых Хронографы» (или - «Гранографы»), памятник, известный в современной научной литературе как «Хронограф Русский» (далее: ХР).

Это популярнейшее произведение даже в наше время насчитывает несколько сотен списков, а в эпоху Лызлова было, по-видимому, наиболее распространенным в России историческим сочинением. Однако его текст был значительно более вариативен, чем СК. Источником «Скифской истории» (думаю, не случайно) стала наиболее ранняя редакция ХР (1512 г.), в которой русская история впервые рассматривалась как важная часть мировой истории, а Русской государство - как наследник великих держав прошлого, «Третий Рим», оплот православия перед лицом турецкой агрессии и католической экспансии.

Выделив ХР как самостоятельный памятник, автор «Скифской истории» столкнулся с принципиальными трудностями при оформлении на него ссылок. Во всех случаях Лызлов отмечал: «Хронограф, глава» (лишь три раза он не упоминает о главе),- но сообщить номер главы ему удалось лишь в 16 случаях; 10 раз в «Скифской истории» здесь был оставлен пробел. Предположения, что автор мог приводить использованные им детальные сведения ХР по памяти или, выявив в источнике множество включенных в самый различный контекст сведений, не мог потом найти эти главы, равно неприемлемы.

Остается заключить, что Лызлов обнаружил хорошо известное сейчас несовпадение нумерации глав в различных редакциях ХР {398} и даже в пределах редакции 1512 г.

17 Объяснить и тем более преодолеть это разногласие автор «Скифской истории» так и не смог - серьезное научное исследование редакций ХР появилось почти через 200 лет, использованная им редакция была издана еще позже
18; изучение же и публикация других редакций памятника не завершены по сей день. Лызлову ничего не оставалось, как опустить отдельные номера глав, которые мы условно восстанавливаем в издании в соответствии с основным текстом Полного собрания русских летописей.

Десять ссылок «Скифской истории» сделаны на неизвестный в оригинале исторический памятник. Он характеризуется Лызловым также весьма единообразно: «Летописец» (в списке источников, л. 4); «Засек‹ин› летопис‹ец›» (л. 30об.); «Летописец Засекин» (л. 31 об.); «Засекин летописец» (л. 33); «Затоп Засекин» (л. 36); «До сих Засекин» (л. 37об.); «Засек‹ин› летоп‹исец›» (л. 55об., дважды); «Засекин летоп‹исец›» (л. 56); «Засекин летоп‹исец›» (л. 65об.); «Засек‹ин› летописец» (л. 69).

Ссылки в начале и в конце текста на л. 36-37об. позволяют определить, что в «Скифской истории» использовался авторский летописец Затопа Засекина (ср. аналогичные ссылки на иностранных авторов). Следуя западной традиции ссылок на авторские произведения, А. И. Лызлов мог в данном случае указать лишь фамилию автора, но поскольку сочинение Засекина не было широко известно, прибавил к ней определение жанра памятника. Характерно, что в «Скифской истории» не сделано попытки уточнить разделы, годы или листы рукописи, к которой читателю трудно было обратиться.

Указание листов было уместно при ссылке на печатное издание, правильно названное в «Скифской истории» «Синопсисом». Лызлов сделал три ссылки на «Синопсис, лист…»; две на «Синопсис киевской, лист…» и упомянул о сведениях «в Синопсисе печатном Киево-Печерском, лист 124 и дале» (л. 27). И в данном случае из длинного заглавия книги, автор которой не указан, А. И. Лызлов выбрал слова, ставшие ее научным названием.

Всего дважды ссылался автор «Скифской истории» на «Жития святых, октября в 13 день, лист 922»; «Жития святых, тамо же» (л. 238). Но это указание отличается источниковедческой точностью: по дате празднования памяти читатель мог найти нужный текст в самых различных книгах, а указание на лист облегчало поиск текста в непосредственном источнике - издании Государева печатного двора.

В «Скифской истории» была правильно атрибутирована «История о великом князе Московском», написанная в Литве знаменитым полководцем и публицистом князем Андреем Михайловичем {399} Курбским, вероятно, в 1573 г., но попавшая в Россию значительно позже. В ссылке она обозначена как «Кур‹бского› Историа», а в списке источников как «Историа» (л. 153об., 4)

19. Следует отметить, что А. И. Лызлов не только знал автора «Истории», но при использовании его сведений везде заменял личные местоимения на полное именование князя и его товарищей. Однако приведенная ссылка на «Историю» Андрея Курбского (далее: ИАК) осталась единственной. Возможным объяснением такого отступления от принятой в «Скифской истории» системы ссылок служит узкое, элитарное распространение ИАК во времена Лызлова.

Наиболее ранняя из известных русских рукописей ИАК, согласно переданной в списке с нее записи, была создана в 1677 г.: «‹7› 185-го генваря в 22 день писана сия книга в дому боярина князя Василья Васильевича Голицына, глаголемая сия книга История» (речь шла о сборнике сочинений и переводов А. М. Курбского). Сделанный тогда же список сборника включал переводы повести Андрея Тарановского «О приходе турецкого и татарского воинства под Астрахань» в 1569 г. (ставшей в составе Хроники М. Стрыйковского одним из источников «Скифской истории») и отрывка из Хроники А. Гваньини, а также поэму Симеона Полоцкого на смерть царя Алексея Михайловича (1676).

Судя по тому, что этот список остался на Украине (и ныне хранится в ЦНБ Харьковского государственного университета, № 168), он был сделан с голицынской рукописи во время Чигиринского похода 1677 г. Последующие списки включавшего ИАК сборника принадлежали известным государственным деятелям: боярину и дворецкому Б. М. Хитрово (1679), Ф. П. Поликарпову (ок. 1684), С. Б. Ловчикову (1680-е гг.), патриарху Иоакиму (?); одна рукопись начала 1680-х гг. не имеет владельческой записи

20.

К А. И. Лызлову «сборник Курбского» попал не случайно. Стольник А. И. Лызлов участвовал в Чигиринских походах 1677 и 1678 гг. в свите В. В. Голицына, к которому был по личной просьбе переведен из полка боярина князя Г. Г. Ромодановского

21. А уже в списке сборника начала 1680-х гг. появилась новая статья - {400} перевод 2-й главы 1-й книги и 1-3-й глав 4-й книги Хроники М. Стрыйковского с указанием: «Ныне же переведено от славенопольского языка во славенороссийский язык труды и тщанием Андрея Лызлова, стольника его царского пресветлого величества, лета от Сотворения мира 7190, от воплощения же Слова божия 1682, месяца марта»
22. К 4 августа 1690 г. список этого сборника получил стольник Ф. И. Дивов; рукописи с дополнением Лызлова заняли заметное место среди «сборников Курбского»
23.

Узкое распространение ИАК подсказывает два возможных объяснения почти полного отсутствия ссылок на нее в «Скифской истории». Возможно, что А. И. Лызлов, писавший об Иване Грозном с преувеличенным пиететом, не желал привлекать всеобщее внимание к обличительным сочинениям Курбского. Возможно также, что автор «Скифской истории» считал бессмысленным отсылать широкого читателя к малоизвестной рукописи, в которой нельзя было, к тому же, точно указать разделов. Так, ссылки на Летописец Затопа Засекина (далее: ЛЗЗ) по мере продвижения работы появлялись в «Скифской истории» все реже и к моменту привлечения ИАК совсем исчезли, хотя, как показывает исследование, материалы ЛЗЗ еще использовались.

Последний из своих рукописных источников - «Историю о Казанском царстве», написанную во второй половине XVI в. и бытовавшую во множестве списков,- Лызлов не смог выделить из общей летописной традиции. Он использовал этот памятник в пространной редакции, известной под названием Казанского летописца (далее: КЛ) и действительно по своей форме довольно близкой к летописанию. «От российских же летописцов о Казанском царствии и границах его сице изъявляется»,- начинает Лызлов изложение уникальных сведений КЛ (л. 52об. и далее), на который в «Скифской истории» нет ссылок.

Автор не мог пройти мимо произведения, непосредственно посвященного интересующей его теме. В то же время А. И. Лызлов уклонялся от использования известной ему летописной традиции. «О котором убо Козельцу старые летописцы московские пишут, не вемы»,- говорит автор «Скифской истории» (л. 17об.); «Яко о том свидетельство неложное положено есть во многих верных российских историях»,- говорит он о чудесах под Казанью (л. 95об.) и высказывает сомнение в достоверности сообщений о взятии Казани крымским ханом «того ради, яко болтая часть летописцев о том умолчаша, но точию являют, яко казанцы, отступивше от Московского государства, взяша в Казань на царство из Крыма царевича Сафа-Гирея» (л. 144об.). Очевидно, знания Лызлова в области русского летописания были шире источниковой базы «Скифской истории», но он не включил в свою {401} работу сообщений русских летописей, которые позволяли значительно уточнить и расширить рассказ

24.

Изложение в «Скифской истории» было основано на наиболее известных, широко распространенных русских и иностранных исторических сочинениях. За исключением вынужденного обращения к КЛ, Лызлов использовал только конкретные, выделенные им из исторической традиции памятники. Это позволяло в каждом случае сопоставлять не абстрактно взятые сведения, а сообщения определенных источников. Практика исследования путем сопоставления не была открытием Лызлова. Многие летописцы, особенно сотрудники новгородского митрополичьего и московского патриаршего скрипториев, делали заключения о бульшей или мйньшей достоверности противоречивых сообщений, ориентируясь главным образом на «древность» рукописи (но не сочинения). Развитие такого подхода было в значительной мере связано с религиозной полемикой второй половины XVII в., с расколом.

В России, как и в других странах Европы, становление источниковедения проходило под влиянием и в связи с изучением церковных памятников (хотя отдельные приемы будущих вспомогательных исторических дисциплин были выработаны в следственной практике). Именно в 1680-е гг., в связи с полемикой о пресуществлении св. Даров, появились фундаментальные книги Сильвестра Медведева с обоснованием рационалистических критериев критики текста

25. Казнь Медведева в 1691 г. не остановила распространения его идей, проникавших и в историографию.

В то время как А. И. Лызлов работал над «Скифской историей», патриаршие летописцы начали создавать историко-хронологический Справочник от Сотворения мира до современности

26, выявляя противоречия во всех доступных им церковно-исторических сочинениях начиная с Библии. Они отмечали, например, что в Книге судей о «Емегаре» говорилось, будто он «бысть судия по Самсоне, а во иных летописцах и в Библии пишет в Бытии, яко по Самсоне не бысть судия во Израили лет 40, и быша в самовластии, никим водими, яко овцы без пастыря» (л. 2 по современной пагинации, т. к. начало рукописи утрачено). Составители получили целые ряды противоречивых датировок: «по сему летописцу», «по старым летописцам», «а в старых перечнях летописных пишут… лет… инде лет… инде…» и т. п. (л. 16, 16об., 22об., 23об., 26об., 27 и др.).

Обилие противоречий настоятельно требовало объяснений. Характерно, что при сравнительной оценке достоверности данных патриаршие летописцы часто отдавали предпочтение хронологи-{402}ческим сведениям наиболее древней (из имевшихся у них) исторической рукописи, а не канонических книг. Так, о Самуиле в ней было сказано, что «От Моисеова умертвия до Самуила 520 лет. А по Библии 540 лет. Глаголет же ся в Деяниих апостолских (на поле: «Зачало 32») от Моисеова умертвия до Самуила лет 450; обрящем излишше по сему летописцу лет 70, а по Библии излишше лет 90. Сие же апостолское писание пригреши, но или преписующаго прегрешение бысть: долгаго ради времени пишемая стираются и незнаема бывают» (л. 2об.).

Проделав еще более обширные сопоставления, составители далее внесли поправки в данные самой Библии и «старых перечней» (л. 3-3об., 6об.). Для этого им пришлось выйти далеко за рамки одних только сопоставлений и оценки авторитетности источников. Составители обратились к непротиворечивым в разных источниках соотносительным данным, реконструировав на их основе абсолютную хронологию событий до Рождества Христова. Опираясь на свое представление о действительном ходе исторического времени, они уже довольно легко выявляли внутренние противоречия источников, независимо от их традиционной авторитетности.

Не показания конкретного источника, а результаты историко-хронологического исследования позволяли указывать на ошибки Библии и «старых перечней» в определении даты Сотворения мира относительно Рождества Христова (л. 13), давать уверенные оценки достоверности сообщений, например: «А от начала царства Августова до Рождества Христова 42 лета - то прямо, а от Александра лет 270 - и то разногласие в числах летописных от преписующих бысть, яко же прежде рех от Моисея до Самуила» (л. 13об.); или: «В лето 6023-е паки Зинон второе царствова лет 16 и месяца 2; друзи же описатели Василисково царство в Зиноньево же написаша» (т. е. при указании даты воцарения Василиска попали в период другого царствования) и т. п. (л. 29, ср. л. 30об., 33-33об., 39об.-40, 45об.-46). Но остроумие некоторых источниковедческих наблюдений не может отвлечь наше внимание от того факта, что в русской историографии XVII в. они были эпизодическим явлением.

Первым русским историческим сочинением, целиком основанным на критике исторических источников, стала «Скифская история». Прежде всего А. И. Лызлов тщательно отобрал среди русских и иностранных авторских сочинений и выделил в рукописной традиции наиболее известные, общепризнанные и достоверные для читателей исторические памятники. Система строгих ссылок обеспечивала читателю возможность проверки соответствия фактической основы «Скифской истории» этим источникам. Исключение составили лишь сочинения о борьбе Руси с Казанью, крайне важные для повествования, но по разным причинам неудобные для точных ссылок. Новый справочный аппарат «Скифской истории» со-{403}ответствовал нетрадиционному соотношению ее текста с текстом источника. В публикации читатель найдет немало источниковедческих замечаний Лызлова, но подлинное богатство его творческой лаборатории скрыто за короткими указаниями примечаний. Сделать его доступным помогает лишь полное сравнение текста «Скифской истории» с ее источниками.

Обратимся сначала к русским историческим сочинениям, и прежде всего к наиболее почитаемой Лызловым СК

27. Наше внимание привлекает строгость отбора сведений источника для «Скифской истории». Автор включил туда короткое упоминание о победах русских князей над волжскими болгарами (л. 12) и сослался на маленькую заметочку о крещении в Киеве четырех князей из Волжской Болгарии (л. 12об., с. 112), оставив без внимания такие красочные фрагменты СК, как рассказ о «похвалении» волжскими болгарами перед князем Владимиром «срацынъской веры» (с. 89- 90).

В тексте о хозяйственном освоении ордынцами территории Волжской Болгарии перечисляются построенные ими в Поволжье города. Ссылка приводит нас к перечню городов, пожалованных, согласно включенному в СК обширному Житию св. князя Федора Ростиславича, этому князю ордынским царем (л. 22, с. 309). Необходимые фактические сведения были не только извлечены автором из чужеродного контекста, но обработаны (исключен русский город Чернигов) и дополнены (добавлены названия городов Арпача, Великого Сарая, Чалдая и Астрахани) в соответствии с исследовательской задачей.

Столь же аналитически использована в «Скифской истории» для установления имени преемника Батыя на Сарайском престоле статья СК о «Пленении Неврюеве» (с сообщением о хождении в Орду князя Александра Невского), сведения которой были сверены с Синопсисом (л. 22об., с. 289). В короткой заметке о татарском баскачестве на Руси Лызлов свел воедино фактические сведения СК о «численниках» (с. 290) и о многочисленных восстаниях в русских городах против татарских ставленников в 1262 г. (с. 291), подтвержденные отсылкой к сообщению ХР (л. 23). Последнее было менее информативно, нежели рассказы СК, однако содержало упоминание о том, что «по убиении… Батыеве повелеша князи (здесь и далее выделено мной.- А. Б.) рустии» убивать ханских баскаков, которые не захотели креститься

28. Это утверждение стало источниковым оправданием интерпретации Лызловым стихийных народных городских восстаний 1262 г. (против которых выступила часть князей) как факта организованной борьбы русских {404} князей против татарского ига в целом, что соответствовало социально-политическим взглядам автора «Скифской истории».

Мнение Лызова, как известно, опровергается подробными сообщениями о восстаниях в Московском своде конца XV в. и в Воскресенской летописи

29. С другой стороны, в Никоновской летописи имеется более серьезное, нежели в ХР, подтверждение версии Лызлова. Там сказано: «… князи же русстии, согласившеся межи собою, и изгнаша татар из градов своих»; «и тако князи русстии изгнаша татар, а иных избиша, а инии от них крестишася»
30. Очевидно, использование в данном случае Хронографа с большой вероятностью свидетельствует о незнании автором текста Никоновской летописи; но относительно Воскресенской и других крупных летописных памятников можно в принципе предположить и сознательное умолчание противоречащих свидетельств. Дальнейшее сравнение текстов, однако, снимает с Лызлова это обвинение.

В рассказе о ханах Золотой Орды «по Батые» Лызлов продолжил использовать СК как источник фактических сведений. Так, в 10-й главе 8-й степени (с. 291-292) рассказывается, что «диявол… наостри бежбожных татар нудити христианом, да воиньствуют с ними», но поездка князя Александра Невского в Орду отвела от русских князей «нужду» участвовать в завоевательных ордынских походах. Лызлов же начинает текст конкретным сообщением, что «лета 6770-го умре царь Сартак сын Батыев, по нем же облада Ордою царь имянем Беркай. Сей злочестивый присла послов… к в. к. Александру Ярославичу, понуждающи его и прочих князей российских с воинствы их ходити на войну с собою» (л. 23).

Это сообщение не имеет аналогий в источниках и является результатом самостоятельных размышлений автора «Скифской истории». Ход их таков. Имя хана Берке упоминается в тексте СК ниже - именно его «умолил» Александр Невский отменить (свое?) распоряжение об участии русских войск в татарских походах. Было это перед тем, как по сообщению ХР князь умер при своем возвращении из Орды в 6771 г. (с. 48), т. е., по расчету Лызлова, в 6770 г. или в начале 6771 г. Но восстание 6770 г., рассуждал далее Лызлов, произошло против баскаков, поставленных Батыем и Сартаком, т. е. при жизни последнего,- следовательно, смена ханов (Сартака на Берке) датируется 6770 г. Для нас важно отметить не только значение использованного Лызловым приема исторической реконструкции, но и то, что в «Скифской истории» не использованы важные для рассуждения о правлении Сартака и его отношениях с Русью сведения Московского свода конца XV в., Воскресенской и Никоновской летописей

31.

Имя следующего хана - Менгутемира - Лызлов выявил в главе СК о мучении в Орде князя Романа Ольговича (л. 23об., {405} с. 300-301). Далее, в использованном уже Лызловым Житии св. князя Федора Ростиславича, СК упоминала некоего татарского царя, но кого именно? В ХР Лызлов обнаружил сведения о том, что в 6790 г. против вел. кн. Дмитрия Александровича выступила татарская рать Туратемира и Алына, но это, по определению автора «Скифской истории», были лишь «мурзы». Далее же ХР сообщал, что в том же году вел. кн. Дмитрий «поиде в Орду к царю Ногую (Ногаю)» (с. 48). Заключение, что с 6790 г. в Золотой Орде правил Ногай и именно он послал на Русь «мурз», Лызлов дополнил указанием Стрыйковского о походе Ногая на Польшу в 6796-м г.

Время смерти «царя» Ногая в «Скифской истории» устанавливалось по сообщению, что за 9 лет до нашествия на Русь Кавдыгая в 6823 г. в Орде уже царствовал Азбяк: «И посему умре царь Нагой 6815-го лета»

32. Согласно Житию, князь Федор Ростиславич умер в 6807 г. и, следовательно, облагодетельствовавшим его «царем» был Ногай (л. 23об.). Разрешив этот вопрос, Лызлов смог уже в хронологической последовательности изложить имевшиеся у него сведения о правлении Ногая.

Немало страниц спустя, в повести о мучении князя Михаила Ярославича Тверского, СК упоминала о принятии ханом Азбяком «срачиньской веры» (по определению «Скифской истории», хан «прелестника Махомета учение прият»)

33. Наиболее раннее событие, связанное с правлением этого хана, упоминалось в ХР (с. 46 - поездка в Орду князя Юрия Даниловича и убийство Михаила Ярославича под 6826 г.). Далее, Азбяк был назван в сочинениях М. Стрыйковского и А. Гваньини «сыном Батыевым», но Лызлов опроверг это утверждение, поскольку между известной ему датой смерти Батыя и вычисленной выше датой воцарения Азбяка (6815) прошло 59 лет - слишком много, чтобы поверить в прямое родство этих ханов (л. 24).

Суммировав известные ему сведения об Азбяке, Лызлов пропустил еще немало страниц СК и остановился на статье о страдании митрополита Феогноста. Под 6848 г. здесь упоминался золото-ордынский хан «Заннибек, или Жаннибек» (с. 345-346, ср. с. 344). Согласно 7-му титлу Жития св. митрополита Алексия он был «сын Озбяков» (с. 353), что подтверждала и Хроника М. Стрыйковского. Установив, таким образом, происхождение и наиболее раннюю дату правления хана Жаннибека, Лызлов передал сообщение Стрыйковского об убийстве ханом своих братьев и тут вспомнил аналогичное указание ХР, которое могло бы уточнить его сообщение о воцарении Жаннибека: «В лето 6849 умре Озбяк царь Ординьскый, а Жанибек седе на царство, а братию изби» (с. 53). {406} Здесь же в ХР говорилось, что князь Симеон Иванович вышел из Орды в 6848 г., т. е. еще при царе Азбяке. Но Лызлов, то ли больше доверяя СК, то ли утомившись предыдущими рассуждениями, не исправил написанное ранее о воцарении Жаннибека и просто продолжил рассказ о хане сведениями ХР: о море в Орде, заселении татарами Крыма и завоевании Жаннибеком «Царства Тавризского», справку о котором автор дал по сочинению Ботеро (л. 24-24об.).

Из Жития св. митрополита Алексия в СК Лызлов извлек краткое упоминание об исцелении митрополитом «царицы Тандулы» и убийстве Жаннибека сыном его Бердибеком, уточнив, что произошло это (согласно ХР, с. 55) «того же лета по взятии Тевризе» (л. 24об.). В том же Житии, в статье «Потребление Ординьских царей», Лызлов нашел подтверждение ХР (на который автор не сослался), Стрыйковским и Гваньини сведения о последовательных погибелях сначала самого Бердибека «и немилостиваго его советника Товлубия», затем их убийцы хана «Акулпы», от хана «Наруса», убийцы последнего Хидырая, убийцы Хидырая Темироссы, о воцарении ставленника Мамая хана Овдула и коротком правлении хана Килдибека, о хане Амурате (л. 25-25об.; СК, с. 355-357; ХР, с. 55-56).

Факты, приведенные в СК и ХР, образуют один из стержней повествования «Скифской истории». Рассматривая эти памятники как общеизвестные и широко доступные, А. И. Лызлов не стремился максимально включить их сведения в повествование. Так, говоря о Тимуре (Тамерлане), автор просто указывает на соответствующую главу ХР и отсылает «неленостного благохотного читателя летописцев» к СК, где тот может «обрести довольную повесть» (л. 28-28об.; ХР, с. 64-66; СК, с. 429-440). СК не служила автору «Скифской истории» простым материалом для выписок. А. И. Лызлов довольно последовательно извлекал из нее не цитаты, а фактические сведения, которые в сочетании со сведениями других источников позволяли реконструировать ход интересующих историка событий.

Лызлов извлек из СК сведения о походе хана Улу-Махмета на Москву, выбрал факты о войнах хана Седахмета и его орды против Руси и Польши, изложив их с дополнениями по сочинениям Гваньини и Кромера (л. 32об.- 33, с. 460, 472). Продолжая начатый по иностранным источникам и КЛ рассказ о хане Ахмате и освобождении Руси от ордынской дани, автор «Скифской истории» выбрал и весьма точно изложил основные факты из сообщения СК о набеге хана на г. Алексин и отказе великого князя ехать в Орду (л. 35об., с. 555-556). С дополнениями по Стрыйковскому и Ботеро Лызлов привлек сведения СК о победе крымского хана Менди-Гирея над ханом Большой Орды Ахмедом (л. 51).

Фактический материал из СК часто использовался для дополнений и исправлений сведений КЛ, ИАК и иностранных авторов {407} (см. ниже). Отсюда Лызлов почерпнул немало материалов для истории борьбы Руси с Казанским ханством, в частности: о набеге Улу-Махмета на Нижний Новгород и Муром и пленении великого князя московского Василия II Темного (л. 55-55об., с. 463-464); о набеге ордынцев хана Момотека (л. 56, с. 471); о капитуляци хана Ибраима (л. 56об., с. 530).

Довольно точно воспроизводит «Скифская история» последовательность сообщений СК в рассказе о казанских ханах после Алехама (л. 58-59, с. 566); Лызлов лишь вычислил точную (а не относительную) дату воцарения Махмет-Аминя и избиения в Казани русских купцов, а затем на основании приведенных в КЛ фактов уточнил, что это произошло 24 июня, «в день рождества… Иоанна Предтечи» как в Казани, так и «во областех казанских»; день этот был избран ханом потому, что тогда бывала «по вся годы в Казани ярманка знаменитая и зело людная, идеже приезжаху купцы от разных многих стран, паче же от Московских» (л. 58об).

Также без ссылки рассказ СК был дополнен сведениями КЛ об обогащении Махмет-Аминя и участии в его походе на Нижний Новгород двадцатитысячного ногайского воинства (л. 59-59об.)

34. В свою очередь, глухое упоминание КЛ о смерти Ивана III и вокняжении Василия III (КЛ, с. 232-233; КИ, с. 61) Лызлов заменил более точными сведениями СК (л. 60-60об., с. 578); там же он нашел указание на день пришествия рати Д. И. Жилки к Казани (с. 583).

Дополнения из СК сыграли важную роль в описании Астраханского взятия, сделанного в основном по ИАК с подтверждением отдельных фактов Хроникой М. Стрыйковского (л. 118-121; СК, с. 653-654; ИАК, с. 237-238). По разрядам А. И. Лызлов уточнил здесь отчество первого русского воеводы похода: «князя Юрья Ивановича Шемякина-Пронского», не упомянутое ни в ИАК, ни в СК (л. 120)

35.

Широко использованы сведения СК в рассказе «Скифской истории» о крымских делах. Ссылка на СК приведена в подтверждение сообщений иностранных источников о взятии Кафы и обложении крымского населения налогом турецким султаном (л. 138об., с. 580 - из 30-й главы 15-й степени). Из 17-й (в «Скифской истории» ошибочно - 19-й) главы той же степени Лызлов привел в пересказе известие, что «тогда же (выше указано «лето 6991».- А. Б.) советом и повелением великого князя Перекопьский царь Мин-Гирей взял град Киев и огнем зжег и землю Киевскую пусту учини, понеже король приводил царя (Ахмата.-А. Б.) со всеми силами на великого князя» (с. 565). Автор мотивировал этот союз, {408} добавив, что «с сим ханом примирися великий князь Иван Васильевич», и привел имя хана в более правильной транскрипции - Менди-Гирей (т. е. Менгли-Гирей; л. 141об.).

В 10-й главе 16-й степени Лызлов нашел подробный рассказ об инспирированном польским королем Сигизмундом I набеге крымских татар на Русь и разгроме этой орды русскими воеводами В. В. Одоевским и И. М. Воротынским. В пересказе «Скифской истории» прояснен смысл военных действий сторон и указана дата событий (для вычисления которой в СК не было необходимых указаний; л. 143-143об., с. 592).

Из следующей главы СК Лызлов извлек сведения о победе воеводы В. И. Шемячича над крымскими татарами за р. Сулой (л. 143об., с. 595), объяснив читателю причину этого набега. Описание посольства от хана Махмет-Гирея в Москву и последующего похода орды на Литву было основано на 16-й главе 16-й степени СК, с небольшими фактическими дополнениями по Стрыйковскому и Гваньини, точной датой и утверждением, что великий князь послал татар в набег с целью испытать верность хана московскому договору (л. 143об. - 144, с. 297-298). Здесь Лызлов прервал повествование по 16-й главе СК, чтобы дополнить рассказ о крымском хане Махмет-Гирее по иностранным источникам и ХР (л. 144-144об.). Продолжая затем переложение сведений 16-й главы СК об этом хане (с отдельными деталями из Хроник Гваньини и Стрыйковского), автор «Скифской истории» сократил легендарные сведения о «чудесах», а митрополита всея Руси Варлаама, видимо, утомившись, назвал Макарием (л. 144об. - 148об., с. 599-603).

Критической обработке подверглись и многие другие сведения СК. Так, рассказывая о русской службе и измене крымского царевича Ислама (в СК это «Ислам-царь».- А. Б.), Лызлов приводит его имя в транскрипции А. Гваньини - «Аслам-Салтан» (л. 149об., с. 610). Значительное исследование было связано с лаконичным сообщением 5-й главы 17-й степени (в «Скифской истории» - 16-й степени) о победе воевод князей С. Пенкова и И. Татя над татарами при р. Проне. Уточнив географическое расположение реки, вычислив точную дату (в СК было сказано, что событие произошло в первый год княжения Ивана IV) и отождествив сообщение СК с рассказом Гваньини, А. И. Лызлов смог подробно сообщить об этом эпизоде русско-крымских отношений: «Сет-Гирей, угождающи полскому кралю… лета 7040-го посла татар своих воевати… в Рязанских областех» - и т. д. (л. 150, с. 631). С уточненной датой и дополнением из Хроники А. Гваньини приведены в «Скифской истории» сведения СК о крымском набеге 7041 г. (л. 150об., без ссылки; с. 631). В свою очередь, известия 17-й главы 17-й степени были использованы для расширения сведений, почерпнутых в ИАК (л. 151-153, с. 654-655).

СК выступает основным источником сведений Лызлова о пере-{409}говорах и военных действиях Московского государства с крымским ханом в 7064 г.; из ее обширного текста для «Скифской истории» были выбраны важнейшие факты (л. 153-153об., с. 662-663). Вместе с сочинениями А. М. Курбского и А. Гваньини СК использована при описании крымских походов русских войск и князя Дмитрия Вишневецкого (л. 153об.- 155об.). В другой главе СК Лызлов нашел сведения о действиях против Крыма пятигорских: черкас; установив (на этот раз ошибочно.- А. Б.) имя крымского хана и точную дату, автор описал по СК набег царевича Махмет-Гирея, победу Вишневецкого при р. Айдаре и В. Бутурлина под Пронском, поход Д. Ф. Адашева на Очаков и в Крым

36, ответный поход крымского хана и его набег на Тульские места, действия храбрых казаков, сведениями о которых завершался текст СК (л. 155об.- 157, с. 672-675).

В повествовании об Оттоманской Порте А. И. Лызлов привел сообщение СК о посольстве византийского императора Мануила и константинопольского патриарха к великому князю Василию Дмитриевичу и митрополиту Киприану (л. 200об., с. 420). Семь вставок фактического характера, по подсчету М. Н. Сперанского, было сделано по СК в повествование «Скифской истории», основанное на «Повести о Царьграде» Нестора Искандера (по ХР)

37.

Не менее интересная работа была произведена А. И. Лызловым с хронографическим материалом. В ХР, например, был приведен обширный рассказ о начале ордынского нашествия на Русь: «В лето 6745 нашествие безбожнаго царя Батыя на Рускую землю. ‹…› Сей убо безбожный - молниина стрела - с безчисленным множеством агарян безвести прииде лесом, и сташа на Онозе, и взяша ея пленом, и вся истребиша, яко не остатися ни единому живущему. Посла ко князем рязанским, просяще у них во всем десятое: в князех, и людех, и во всяком животе. Князь же Юрьи Ингаревич, да брат его Олег, и муромстии, и пронстии князи отвещаша: „Коли нас не будет, тогда все ваше будет“. Посла же рязанстии князи к великому князю Юрью володимерскому, да поидет с ними противу безбожных агарян. Он же сам не поиде и силы не посла, занеже страх нападе на всех и трепет, являя божий гнев, и сего ради поглащена бысть премудрость могущих строити ратныя дела, и крепких сердца в слабость женскую преложишася, и сего ради ни един же от князей рускых не поиде друг к другу на помощ, не совокупишася вси, ни поидоша противу безбожных. Безбожнии же, не имуще многи противники, на кождо отечество приходяще, грады приимаху, князи и люди мечю и огню предаваху. Рязанстии же князи затворишася во граде, и много ратоваше, и не возмогоша. Сквер-{410} нии же град взяша декабря 21, и князя Юрья убиша, и вся люди изсекоша, жены же и инокиня оскверняху и девица пред всем народом, церкви и монастыри огневи предаваху. Епископ же тогда не бе ту» (ХР, с. 39).

В «Скифской истории» вместо слов о «безчисленном множестве агарян» приведено сообщение А. Гваньини о 600-тысячной численности монголо-татарского войска. Ситуация в «Резанских пределах» охарактеризована не только значительно короче, но и точнее с военной точки зрения: «В лето же от Сотворения света 6745, а от воплощения Слова божия 1237-го воздвигшися (Батый.- А. Б.) и яко молниина стрела безвестно притече чрез лесы к Резанским пределом. И посла ко князем резанским, прося себе послушания и дани. Они же ниже дани дати хотяху, ниже брани сотворити можаху, затворишася во граде. Нечестивии же, пришедше ко граду, многим воинством приступивши, взяша его декемвриа в 21 день, идеже князи и вси люди избиени быша и град до основания опустошен» (л. 15-15об.).

Используя приведенные в ХР факты, А. И. Лызлов по-своему осмыслял и строил на их основе аналитическое изложение хода событий. В ХР далее следовала статья: «О взятии Москвы. Потом же поидоша к Коломне. Князь же великий Юрьи посла сына своего Всеволода противу их, и князя Романа Ингворовича со всею силою, да воеводу Еремея Глебовича в Сторожевом полку. И ступишася у Коломны, и бысть сеча зла, и одолеша безбожнии, убиша князя Романа и многи ины избиша, а Всеволод в мале дружине убежа в Володимер» (с. 39-40). Рассказ «Скифской истории», сообщающий не только факты источника, но и авторскую реконструкцию логики событий, выглядит гораздо яснее: «По сем погании поидоша к Коломне. Великий же князь Юрье Всеволодичь московский, слышав такое бедство и видев себе не могуща брани составити с ними, неравности ради множества поганых, отъиде во град Владимир со княгинею и с чады. Старейшаго же сына своего Владимира на Москве остави, заповедав крепце бранитися с погаными. Воинства же, елико возможе собрати, собрав посла противо татаром. С ними же посла сына своего Всеволода, да князя Романа Иновороговича, да воеводу Еремиа Глебовича. Тии же шедше к Коломне и тамо учиниша велию брань с погаными. Всяко же от множества их побеждени быша христиане и толико избиени, яко едва сам князь Всеволод в мале дружине убежа во Владимир» (л. 15об.).

Работа с этим материалом отразила не только логические, но и концепционные установки Лызлова. В ХР, хотя статья и называлась «О взятии Москвы», само это событие занимало мало места: «Татарове же пришедше взяша Москву и великого князя Юрья сына Владимеря руками яша, а воеводу Филиппа Нянка убиша и вся люди иссекоша и поплениша». В «Скифской истории» сожжение татарами небольшой деревянной крепости приведено «в соответ-{411}ствие» с будущим значением Москвы в истории Российского государства: «Окаянный же Батый со многим воинством прииде под Москву и облеже ею, начат крепко ратовати. Сущии же во граде христиане много противишася им, биющеся исходя из града, обаче не могоша отбитися им до конца. Взяша град погании и великаго князя Юрья сына Владимера плениша, а воеводу имянем Филиппа. Нянка и прочий народ посекоша. И пролияся кровь их яко вода по стогнам града; и град пуст оставльше отъидоша ко Владимеру граду» (л. 15об.- 16).

Аналогичная работа была проведена и с дальнейшим текстом источника. Нетрудно заметить, что часть материала трансформировалась в пересказе Лызлова под влиянием чисто литературных требований. Так, описание битвы на р. Сити, начиная с «плача» о бедствовании Российской земли и кончая деталями сражения («падают трупи убиенных семо и овамо… идеже ужас бе видети дерзновения обоих воинств…»; «плещи вдав бегати начаша; погании же поле обретают, усты меча гонят» и проч., «и тако прият победы венец прекрасный…»), есть своеобразный компендиум излюбленных выражений русских историков-публицистов 1-й пол. XVII в. (л. 16об.- 17об.)

38.

Здесь мы видим и влияние более новой, не книжной, но ораторской публицистики: «Погании бишася славы и богатств обрести хотяще. Христиане же хотяще оборонити любимое Отечество, дерзновенно в густыя полки поганых впадающе, множество их побиваху»,- пишет Лызлов, как бы припоминая речь блестящего политического оратора предпетровского времени Игнатия Римского-Корсакова, обращенную к полкам русской рати (вместе с которыми А. И. Лызлов выступал в поход на Крым): «Сии татарове грядут к нам во множестве клятвы беззакония, еже расторгнути нас, и жены нашя, и чада нашя, еже покорыстоваться нами. Мы бо христианское российское воинство ополчаемся за святыя божия церкви, и за православную веру, и за пресветлых наших царей… и за все государство…» - и т. д.

Но и здесь заимствование Лызлова не слепое, не безоговорочное. Так, архимандрит Новоспасского монастыря Игнатий мог забыть свое боевое прошлое и в поэтическом взлете предать забвению военные реалии, доказывая, что «несть разньства пред Богом небесным, спасти во мнозе и в мале, яко не во множестве вой одоления брани есть, но от небесе крепость!»

39. Тут Лызлов должен был остановиться в своем «последовании», отметив решающую роль численного перевеса в битве: «Но убо погании пременяющеся бишася, христиане же едини, и того ради вельми утрудишася»; правда, он не идет на прямую полемику со старшим единомышленником {412} и приписывает «поганым» явно фантастический перевес: «… яко на единаго христианина по сту бяше поганых!» (л. 17).

Продолжая повествование рассказом о походе Батыя на Новгород, А. И. Лызлов «божественное спасение» города принимает как некое мнение: «И оттуду восхоте поити к Новугороду Великому, но возбранен, глаголют, от пути того грозным воеводою архистратигом небесных сил Михаилом». В ХР вмешательство архангела Михаила тоже трактуется как версия: «Глаголют же, яко (Батый.- А. Б.) виде архаггела стояща со оружием и возбраняюща ему» - но это версия лишь постольку, поскольку выше составитель ХР прямо утверждал, будто путь Батыя заступила провиденциальная сила: «…заступи бо его Бог и святая Богородица» (с. 42). Неслучайность осторожного подхода Лызлова к провиденциальному объяснению причин исторических событий в источниках «Скифской истории» подтверждается последовательным исключением многочисленных сообщений ХР о событиях церковной жизни и деяниях церковных деятелей, святых, имевших касательство к русско-ордынским отношениям и весьма известных, как, например, Михаил Черниговский (с. 43-44 и далее).

С другой стороны, рассказы ХР дополняются более важными, с точки зрения автора, сведениями. Так, «Скифская история» уточняет маршрут похода Батыя по русским землям, для чего автору понадобилось изучить вопрос об атрибуции летописного Козельска. На основе «Синопсиса» А. И. Лызлов расширяет описание штурма Киева. По Хронике М. Стрыйковского автор дополняет описание похода Батыя в Центральную Европу (л. 18об.-20об., с. 43). Для подтверждения рассказа ХР «О убиении Батыя» Лызлов ссылается на «Синопсис» и трактат А. Гваньини «О татарах» (л. 21-21об.).

Весь материал ХР, послуживший источником рассмотренного до сих пор текста Лызлова, присутствует также в Воскресенской летописи

40, однако текст «Скифской истории» отличается от нее более, чем от ХР. Еще заметнее различия между текстом «Скифской истории» и пространной редакции «Повести об убиении Батыя»
41; рассказ этот, впервые появившийся в Венгрии в XV в. и попавший в Московский летописный свод конца XV в.
42, был полностью легендарным но, судя по его распространенности, не вызывал сомнений у историографов XVI-XVII вв., в том числе и у А. Гваньини, когда тот писал о татарах. Однако А. И. Лызлов счел нужным проверить его, обратившись к специальной работе А. Гваньини по истории венгров, где сообщалось, вопреки «Повести об убиении Батыя», не о поражении татаро-монголов от легендарного короля Владислава, а об их победе над историческим коро-{413}лем Белой (л. 21об.); сам А. Гваньини не обратил внимания на противоречивость приведенных им версий
43.

Столь же вдумчивой и целесообразной обработке подвергнуты другие использованные в «Скифской истории» сообщения ХР: о названии Золотой Орды (л. 22); о восстании против баскаков (л. 23); о времени кончины князя Александра Невского, начала правления и смерти хана Ногая (л. 23об.); о ханах Азбяке и Жаннибеке (л. 24); об эпидемии в Орде, заселении татарами Крыма, взятии Тевриза и смерти Жаннибека (л. 24об.); о ханах Бердибеке, Кулпе, Нарусе, Хидыре, Темироссе, темнике Мамае, Килдибеке и Амурате (л. 25).

ХР стал основным источником «Скифской истории» в рассказе о нашествии хана Тохтамыша на Русь в 1382 г. Отбирая факты для этого рассказа, Лызлов опустил сообщения о небесном «знамении», малозначительные сведения о действиях суздальского князя Дмитрия и его сыновей, о распрях великого князя московского с князьями, подробности обороны и разорения Москвы, восстановил более верный хронологический порядок изложения. Заключение рассказа - о падении Тохтамыша и бегстве его к великому князю литовскому Витовту - было основано на другой главе ХР и подтверждено сообщением М. Стрыйковского (л. 27об.-28, с. 59-60).

Ряд сведений ХР А. И. Лызлов использовал в рассказе о Тимуре (л. 28, 29); оттуда он извлек основные сообщения (подтвержденные по СК) о ханах Жанибеке и Булат-Салтане (л. 30об.). В сочетании с материалами СК, рассказы ХР легли в основу текста «Скифской истории» о хане Улу-Махмете (как Лызлов, в соответствии с ЛЗЗ, называет Улуг-Мухаммада, именовавшегося в ХР и СК Махметом), о пленении его сыновьями Момотеком и Егупом великого князя Василия II Темного (об освобождении которого сообщается по Стрыйковскому). Любопытно, что, заимствуя часть сведений из СК, Лызлов отказался в целом использовать здесь ее обширное повествование, не дававшее указания на годы этих событий и сообщавшее явно недостоверные, особенно для военного человека, сведения вроде того, что тяжело раненный в голову и обе руки великий князь Василий сразил своей рукой 100 татарских воинов, и о прочих чудесах (л. 33, с. 83).

В сочетании с рассказами иностранных историков, ХР дал Лызлову важные сведения для истории турецких завоеваний. Здесь он нашел сообщения, легшие в основу текста «Скифской истории» о войнах султана Амурата во Фракии, Болгарии, Сербии и Македонии (л. 197об.- 199). С дополнениями по Хронике М. Стрыйковского ХР использован в рассказах о Лазаре, деспоте сербском, и битве на Косовом поле; с дополнениями по сочинению М. Бельского - о войнах султана Баозита в Македонии и Греции, его от-{414}ношениях со Стефаном Лазаревичем и осаде турками Константинополя (л. 200-200об.).

В свою очередь, сведения ХР послужили для расширения и уточнения рассказов Бельского, Кромера и Стрыйковского о войне султана Баозита с Тимуром, взаимоотношениях византийского императора с претендентами на султанский трон Мусолманом и Месией (л. 202-203). Большое значение сведениям ХР А. И. Лызлов придавал в рассмотрении вопросов о взаимоотношениях Стефана Сербского с детьми султана Махомета, о султанах Амурате и Мустафе (л. 204об.-205), о наследниках Стефана (л. 206об.).

Помимо основной, автор «Скифской истории» располагал и некоей особой редакцией ХР, но пользовался ею весьма ограниченно и осторожно. Так, изложив рассказ своего источника о походе Махмет-Гирея на Казань и взятии города, предшествовавшем воцарению там ханского брата Сафа-Гирея (л. 144-144об.)

44Лызлов отметил, что это сообщение не подтверждается «большей частью летописцев» и потому не использовано им в изложении политической истории Казанского ханства; с другой стороны, оно могло представлять интерес для характеристики политики крымских ханов.

Особенности работы А. И. Лызлова с источниками хорошо подчеркиваются сделанными М. Н. Сперанским наблюдениями над использованием в «Скифской истории» «Повести о Царьграде» Нестора Искандера. Текст этой повести в ХР соответствовал задаче Лызлова, детально описывая заключительный этап борьбы османских завоевателей против Византийской империи. В данном случае автору не было необходимости извлекать из ХР отдельные сведения и, сопоставляя их с материалами других источников, создавать собственное повествование. Тем не менее, приводя в тексте «Скифской истории» хронографическую повесть, А. И. Лызлов не ограничился сокращениями и поновлением ее языка.

Прежде всего, автор последовательно очистил текст от благочестивых размышлений Нестора по поводу предрешенной свыше неминуемости гибели Царьграда, а также и от многочисленных молитв. Одновременно Лызлов усилил эмоциональную направленность повествования, подчеркнул наиболее драматические эпизоды вооруженной борьбы за город. Он дополнил текст множеством фактических подробностей из СК и иностранных источников, рассуждениями о роли флота и артиллерии в осаде города, о низкой боеспособности византийской армии, сведениями о казни турками перебежавшего к ним знатного византийского Гертука (Луки Нотары), имевшими явно назидательное значение, дидактическим замечанием А. Гваньини о «сокровищах», которые, не будучи потра-{415}чены на оборону, все равно достанутся врагу, и т. п.

45 «Повесть о Царьграде» в «Скифской истории» стала ярким и содержательным военно-политическим трактатом, органически включенным в оригинальный текст.

Популярнейший во времена А. И. Лызлова «Синопсис» занял среди источников «Скифской истории» незначительное место, очевидно, в связи с его сравнительно небольшой информативностью. В дополнение к другим источникам, автор извлек отсюда сведения о поразившем венгров князе Мстиславе Мстиславиче галицком (л. 10), о походах батыевых татар на Киев и политической ситуации в городе (л. 18-18об.), использовал некоторые факты главы «О княжении киевском под лютым игом татарским» в рассказе о венгерском походе Батыя (л. 21-21об.), наконец, на одном листе изложил важнейшие сведения из огромной главы «Синопсиса» о борьбе Дмитрия Донского с Мамаем и Куликовской битве (л. 27); здесь же он почерпнул указание на обстоятельства гибели Мамая в Кафе

46.

Одним из важнейших источников «Скифской истории» стала История о Казанском ханстве в редакции КЛ. Как и в случае с повестью Нестора Искандера, А. И. Лызлов имел возможность во многом следовать тексту КЛ, но использовал эту возможность весьма умеренно. Первое обращение автора к КЛ отразилось в обширном рассказе об изгнании ордынского хана Улу-Махмета Едигеем, сражении первого с русскими воеводами «в Белевских местех» и «обновлении» им г. Казани (л. 31об.- 32об.)

47. Сообщая далее близко к тексту КЛ о воцарении Ахмата, «Скифская история» утверждает, что его предшественником был Седахмат, а не Зелед-Салтан, которого КЛ называет отцом Ахмата, но вновь возвращается к тексту КЛ, сообщая об отказе Василия III от ордынской дани и казни татарских послов в Москве (л. 35об., с. 200).

Восходят к КЛ, но значительно более четко изложены в «Скифской истории» сведения о местоположении Казанского ханства и первоначальной истории Казани в составе юрта Саина, сына Батыева (которого Лызлов отождествляет с Сартаком; л. 52об.- 53об.; КЛ, с. 206-210; КИ, с. 44-48). В этом же источнике автор нашел значительную часть сведений о казанских ханах и их войнах с Русью. Но Лызлов не доверился целиком этому вполне соответствующему его теме источнику, и постоянно уточнял и дополнял его данными других сочинений. В СК он нашел более точные сведения о набеге царевича Ектяка на Муром и походе князя Юрия Дмитриевича «воевати град Казань» в 6904 г. (в КЛ - 6903 г., в КИ - 6900 г.), которыми дополнил соответствующий {416} рассказ КЛ, исключив из того упоминание, что поход был совершен «по совету крымского царя Азигирея» (л. 53об.; КЛ, с. 211; КИ, с. 48-49). Далее автору пришлось отказаться от использования КЛ при вычислении даты смерти хана Зелед-Салтана. Согласно «Скифской истории», она произошла в 6929 г., через 14 лет (по КЛ - через 40 лет, по КИ - через 30 лет) после упомянутого взятия Казани князем Юрием Дмитриевичем, или за 10 лет до бегства хана Улу-Махмета от Едигея, которое произошло, по вычислению Лызлова, в 6939 г. (в 6-е лето княжения Василия Васильевича, начавшего править, по ХР, в 6933 г.; л. 54об.; КЛ, с. 211-212; КИ, с. 49).

Сравнение текстов показывает, что, работая с КЛ, так же как и с другими источниками, содержавшими подходящий по теме отрывок, А. И. Лызлов не просто сокращает текст, а именно извлекает из него факты для собственного рассказа. Текстологические параллели прослеживаются в случаях, когда речь идет об оценках и определениях, которые автор «Скифской истории» мог рассматривать с фактической стороны. Например:






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх