XI

Доступность Скобелева была изумительна. Нужно помнить, что оп принадлежал военной среде, среде, где дисциплина доходит до суровости, где отношения слагаются совершенно иначе, чем у нас. Тем не менее каждый от прапорщика до генерала чувствовал себя с ним совершенно свободно... Скобелев был хороший диалектик и обладал массой сведений, он любил спорить и никогда не избегал споров. В этом отношении все равно - вольноопределяющийся, поручик, ординарец или другой молодой офицер-раз поднимался какой-нибудь вопрос, всякий был волен отстаивать свои убеждения всеми способами и мерами. Тут генерал становился на равную ногу. Споры иногда затягивались очень долго, случалось до утра, и ничем иным нельзя было более разозлить Михаила Дмитриевича, как фразой:

-Да что ж... Я по дисциплине не смею возражать вам!

-Какая дисциплина! Теперь не служба... Обыкновенно недостаток знаний и скудоумие прикрывается в таких случаях дисциплиной...

Он терпеть не мог людей, которые безусловно с ним соглашались...

-Ничего-то своего нет. Что ему скажешь-то для него и свято. Это зеркала какие-то.

-Как зеркала?

-А так... Кто в него смотрится, тот в нем и отражается...

Еще больше оскорблялся он, если это согласие являлось результатом холопства...

-Могу ли я с вами не соглашаться, - заметил раз какой-то майор. - Вы генерал-лейтенант!

-Ну так что ж?

-Вы меня можете под арест.

-Вот потому-то на вас и ездят, что у вас не хватает смелости даже на это...

-...У нас всякого оседлать можно, - говорил Скобелев. - Да еще как оседлать. Сесть на него и ноги свесить... Поэтому что своего за душой ничего, мотается во все стороны... Добродушие или дряблость, не разберешь. По-моему, дряблость... Из какой-то мокрой и слизкой тряпки все сделаны. Все пассивно, косно... По инерции как-то - толкнешь - идут, остановишь - стоят...

Больше всего он ненавидел льстецов. Господа, желавшие таким путем войти к нему в милость, очень ошибались...

-Неужели они меня считают таким дураком? - волновался он. - Ведь это просто грубо... Разве я сам себя не знаю, что ж это он вздумал мне же да меня самого разъяснять... И не краснея... Так без мыла и лезет...

Зато прямоту, иногда даже доходящую до дерзости, он очень любил.

Ординарцы в этом случае не стеснялись...

-Вы всегда капризничаете и без толку придираетесь!..-отрезал ему раз молоденький ординарец.

-То есть как же это?

-Да вот, как беременная баба...

-А вам, кажись, рано бы беременных баб-то привычки знать...

Молодой, полный жизни - он иногда просто шалил как юноша...

-Ну чего вы, ваше превосходительство, распрыгались... зазорно...-заметил ему адъютант. - Ведь вы генерал...

Потом он стал куда серьезнее. Особенно после Ахалтекинской экспедиции. Но когда я его встречал во время русско-турецкой войны, он умел с юношами быть юношей и Едва ли не более веселым, шумным, чем они. Он умел понимать шутку и первый смеялся ей. Даже остроумные выходки на его счет нравились ему. Совсем не было и следа тупоумного богдыханства, которое примечалось в различных китайских идолах того времени... "Здесь все товарищи", - говорил он за столом - и, действительно, чувствовался во всем дух близкого боевого товарищества, что-то задушевное, искреннее, совсем чуждое низкопоклонства и стеснений... К нему иногда являлись старые товарищи, остановившиеся на лестнице производства на каком-нибудь штабс - капитанстве...

-Он с нами встречался, точно вчера была наша последняя пирушка... Я было вытянул руки по швам... А он: "Ну, здравствуй * * *..." и опять на ты...

Разумеется, все это-до службы. Во время службы редко кто бывал требовательнее его. А строже нельзя было быть... В этом случае глубоко ошибались те, которые воображали, что короткость с генералом допускает ту же бесцеремонность и на службе. Тут он иногда становился жесток. Своим - он не прощал служебных упущений... Где дело касалось солдат, боя-тут не было извинений, милости никогда... Мак-Гахан, с которым он был очень дружен, раз было сунулся во время боя с каким-то замечанием к нему...

-Молчать!.. Уезжайте прочь от меня! - крикнул он ему.

Полковник английской службы Гавелок, корреспондент, кажется, "Таймса", при занятии Зеленых гор 28 октября, сунулся было с указанием на какой-то овраг.

-Казак!-крикнул Скобелев.

Казак подъехал.

-Убери полковника прочь отсюда... Неугодно ли вам отправиться обратно в Брестовец? - обратился он к Гавелоку по-алглийски.

Скобелева обвиняли в том, что он заискивал в корреспондентах, что этим только и объясняются те похвалы, которые они расточали ему.

Я уже говорил выше о том, какая эта низкая и глупая клевета.

Он понимал права печати и признавал их. Он относился к прессе не с пренебрежением залитого золотом болвана, а с уважением образованного человека. Он давал все объяснения, какие считал возможным, разрешал корреспондентам быть на его боевых позициях. Они разом входили в товарищескую среду, окружавшую его. Знание пяти иностранных языков позволяло ему входить в теснейшие отношения с английскими, французскими, немецкими, итальянскими корреспондентами, и те, таким образом, могли лучше и ближе узнавать его, но я, ссылаясь на всех бывших около Скобелева свидетельствую, что перед нами там не лебезили и никакими особенными преимуществами мы в его отряде не пользовались. Напротив, у других в смысле удобств было гораздо лучше. Там корреспондентам давали казака, который служил им, отводили палатки и т. д. Ничего подобного не делалось у Скобелева. Когда один корреспондент попросил было у него казака, Скобелев разом оборвал его за неуместную претензию.

-Казаки - не денщики... Они России служить должны, а не вам!

Чем же объясняется, что они, несмотря на эти неудобства, постоянно приезжали именно к нему? Тем, что помимо искренности отношений тут всегда было интересно. Не только во время боя, но и в антракты молодой генерал со своей неугомонной кипучей энергией не оставался без дела. Он предпринимал рекогносцировки, приучал войска к траншейным работам, объезжал позиции... Тут всегда было что смотреть, о чем писать. Кроме того, его общество оказывалось поучительным. Тут слышались и споры и шли серьезные беседы, поднимались вопросы, выходившие совсем из пределов военного ремесла... А главное, сам он был полон обаяния, к нему самому тянуло...

Благоприятели, разумеется, все это объясняли иначе... Да позволено будет мне рассказать здесь один факт, касающийся меня лично.

После войны уже, года через полтора, еду я в Москву. В одном купе со мной - военный. Сначала было он на меня пофыркал, потом успокоился и разговорился. Зашла речь о войне.

-Вы участвовали тоже? - спрашиваю я его.

-Как же-с. Только ничего не получил.

-Почему же?

-Четверташников при мне не было.

-Каких это?

-А которые с редакций-то по четвертаку за строчку... Скоропадентов... Они меня не аттестовали - я ничего и не получил...

-Разве корреспонденты представляли к наградам?

-А то как же-с... Газетчики в большом почете были.

Зашла речь о Скобелеве... Мое инкогнито для него было еще не проницаемо.

-Его, Скобелева, Немирович-Данченко выдумал.

-Это как же?

-Да так... Пьянствовали они вместе, ну тот его и выдумал.

-Да вы Немировича-Данченко знаете?.. Лично-то его видели?

-Как же-с... Сколько раз пьяным видел... И хорошо его знаю... Очень даже хорошо.

-Вот - те и на... А я слышал, что он вовсе не пьет.

-Помилуйте... Валяется... До чертиков-с...

Под самой Москвой уже я не выдержал. Отравил генералу последние минуты.

-Мы так с вами весело провели время, что позвольте мне представиться.

-Очень рад, очень рад... С кем имею честь?

-Немирович-Данченко...

-Как Немирович-Данченко?..

-Так...

-Тот, который?..

-Тот, который...

Генерал куда-то исчез... На московской станции кондуктор явился за его вещами...

-Да где же гетерал-то?

-Господь его знает, какой он...

-Да где же он прячется?

-Они сядят-с давно уж... в... Запершись в...

Предоставляю читателю догадаться, куда сокрылся он от четверташника и пьяницы.

Но это еще тип добродушный. Были и подлее...





 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх