Загрузка...


  • 13. ГРОЗА НАД ВИЗАНТИЕЙ
  • 1. «Тот, кто крепко строил замок…»
  • 2. Святые государи Константинополя
  • 3. Колья Филлипополя
  • 4. Меч над Царьградом
  • 5. Битва загадок
  • 14. ДЛИННЫЕ СТЕНЫ ДОРОСТОЛА
  • 1. Измена
  • 2. «Освободители»
  • 3. Доростольское сидение
  • 15. «ПУСТЬ ДЕТИ НАШИ БУДУТ ТАКИМИ, КАК ОН»
  • 1. Перунов день
  • 2. Перунья рень
  • 3. Наследие и бессмертье
  • МЕРТВЫЕ СРАМУ НЕ ИМУТ

    13. ГРОЗА НАД ВИЗАНТИЕЙ

    «Варвары!» — в хрип переходит крик,

    Фыркнула кровь из груди часового.

    Всадник к растрепанной гриве приник,

    Вслед ему — грохот тяжелого слова:

    «Варвары!». Вздрогнул седой Ватикан.

    Тяжесть мечей и нахмуренных взглядов,

    Боли не знают, не чувствуют ран,

    Не понимают, что значит — преграда.

    Город ли, крепость, стена ли, скала —

    Что бы ни стало, едино разрушат.

    И византийских церквей купола

    Молят спасти христианские души.

    Только сам бог что-то бледен с лица.

    Страх, как комок перепутанных нервов.

    И под доспехами стынут сердца

    Старых и опытных легионеров.

    Хмурое небо знаменья творит,

    Тучи в движеньи томительно-сером.

    «Варвары!». Посуху плыли лодьи

    к окаменевшим от ужаса стенам.

    (С.Гнедин «Варвары»)

    1. «Тот, кто крепко строил замок…»

    Хитрости Цареграда,

    А и мудрости Ерусалима…

    (Былина «Соловей Будимирович».)

    Пока дружины Святослава шли на Киев, пока разгоняли от русских границ кочевничьи шайки, пока делил великий князь престолы-наместничества своей огромной державы между сыновьями и хоронил мать, в Болгарии люди цесаря Никифора Фоки не теряли времени даром. Очень скоро — быть может, Святослав еще не покинул страны — болгарское «посольство» стояло в Константинополе перед престолом того самого цесаря, который столь недипломатично обошелся с их предшественниками. Болгарские бояре «с воздетыми руками умоляли императора защитить их» от злого язычника.

    Кого могло представлять посольство? Болгарское государство? Но «царем болгарам», как мы помним, в то время считался Святослав, на основаниях не менее и не более законных, чем те, на которых сам Фока занимал престол Царя городов. Проще говоря — по праву сильнейшего. Он княжил над болгарами, чеканил монеты и облагал данью пограничные греческие города. Западной Болгарией, выделившейся в отдельное царство, правили Комитопулы — четверо братьев, сыновей комита покойного царя Петра, Николы — Давид, Самуил, Моисей и Аарон. Братья, с их ветхозаветными именами, были христианами. Их земли частично соседствовали, частично включали в себя земли сербов и хорватов, уже три века к тому времени принявших христианство. Но при этом, на протяжении всей истории Западно-Болгарского царства, оно будет непримиримым врагом Восточного Рима. Болгарский народ? Но многие болгары до конца, до «освободительной» резни Цимисхия и страшных дней Доростольского сидения, будут биться бок о бок с русами против «освободителей» из Второго Рима.

    Так кого же представляли люди, что, «воздев руки», стояли той весною перед императором? Надо полагать, то был, так сказать, актив христианской партии Болгарии, верные сторонники Константинополя, из тех, что окружал беспомощного Петра Сурсувула. Вовсе не обязательно все они были родственниками несчастных заложниц — «невест» малолетних царевичей. Разве болгарские христиане, за сто лет до того открывавшие ворота родных городов полчищам Михаила III, делали это из-за каких-то родственниц-заложниц? Нам, знавшим Россию ХХ века, легче — нет, не простить — понять таких людей. Разве германский генштаб держал ствол у виска маленьких дочурок большевиков-пораженцев? Разве Андрей Дмитриевич Сахаров юродствовал на трибунах из-за родни, взятой в заложники ЦРУ или Моссадом? Разве ковалевы или новодворские и их опогоненные «братья по разуму» унижали Россию перед крохотным племенем горных бандитов ради близких, сидящих в чеченских зинданах? Космополитическая идея делала их бескорыстными пособниками врагов своей нации. Идея «общечеловеческих ценностей», носивших в начале ХХ века имя коммунизма, в конце его — демократии, а в далеком Х столетии — христианства.

    И в «посольстве», явившемся к Никифору тоже были и болгарские сахаровы с ковалевыми. Конечно, император принял это посольство куда ласковей прежнего. Куда подевались «нищее, грязное, и во всех прочих отношениях низкое племя» и его «одетые в шкуры вожди, грызущие сырые кожи»?! Император внезапно «вспомнил», что болгары — братья ромеев по вере, и проникся величайшим сочувствием к бедствиям соседа. С послами обошлись в высшей степени любезно, но… никакой реальной помощи не обещали. Войска империи увязли на арабских фронтах. Все лучшие силы направлены туда. Вы, как христиане, должны понять…

    Еще чего не хватало — проливать лишний раз ромейскую кровь, или губить наемников, за которых дорого плачено из имперской казны и кармана подданных Второго Рима! Ради этого, что ли, Никифор Фока терял любовь своего народа, облагал его зверскими налогами, выгадывал каждую копеечку? Нет уж, пока только это возможно — пусть варвары бьют варваров!

    Вместо этого император отпустил с посольством на родину Бориса и Романа Петровичей, сыновей покойного царя болгар. Пусть у мятежников будет знамя, а у врага — соперники в праве на болгарский престол.

    Трудно сказать, что чувствовали в это время молодые сыновья Петра. Они, конечно, были христианами, выросли в сугубо христианской семье и полжизни провели в столице православия, Константинополе. Но вряд ли они были большими сторонниками Византии. О, я не подразумеваю, что братья-заложники были полными подобиями своего Великого деда. Но узник редко любит тюрьму, даже отделанную золотом и пурпуром, и подавно никогда не любит тюремщиков. В роскошных дворцах Города Царей царевичи чувствовали себя пленниками, да ими и были. О Святославе они могли слышать очень немногое. Скорее всего, они считали и его, и Никифора в равной степени врагами своей несчастной страны. Отделаться от византийцев пока невозможно — что ж, попробуем отбить хоть одного врага.

    Заговор, между тем, был сработан на совесть. Спецслужбы императора Фоки смело можно было поздравить. Никто не успел предупредить воеводу Волка о готовящемся мятеже, никто из других городов не пришел на помощь. Можно предположить, что кое-где гарнизоны русов и их сторонники были захвачены врасплох и попросту вырезаны. Да и население пребывало в некоторой растерянности — Петр мертв, новый «църъ българомъ» ушел куда-то на север, и неведомо, вернется ли еще, а воевода Волк явно не царь и не болгарин. Зато на стороне мятежников — царевичи, дети Петра, Борис и Роман. Вскорости Волк со своим войском молодых повольников был осажден в Переяславце. Пищи не хватало — никто не готовился к осаде, а в городе, кроме жителей, пребывало многочисленное русское войско. Приступ за приступом отбивало воинство воеводы Волка, но припасы таяли. Кроме того, некий доброжелатель известил воеводу, что в городе зреет заговор с целью открыть ворота войску царевичей…

    Никифор Фока мог потирать руки. Наконец-то все идет по его планам! Радостные вести шли и с восточного фронта. Там, в Сирии, войсками Второго Рима командовал патриций Петр, придворный евнух. Современники отмечали, что человек этот, невзирая на телесную ущербность, проявлял и мужество бойца, и мудрость полководца. Можно добавить — и безжалостную свирепость завоевателя. Когда отряд Михаила Вурцы влез на стены Антиохии, и, перерезав стражу, открыл ворота византийскому войску, победители подожгли город с четырех сторон, обратили в рабство всех жителей, а уцелевшее имущество Петр поделил между солдатами, лучшую долю, естественно, присвоив себе.

    Надо, впрочем, сказать, что, по византийским меркам, Петр вел себя еще довольно человечно. За четыре столетия до него другой решительный и умный полководец императора Юстиниана, Нарзес, тоже придворный евнух и армянин по происхождению, воюя в Италии, захватил шесть тысяч пленных. Поскольку у Нарзеса не было провианта на такое количество рабов, а охрана огромного полона парализовала бы его войско, евнух, не мудрствуя лукаво, приказал наемникам попросту перерезать пленных. Шесть тысяч безоружных людей, европейцев и христиан.

    Кроме успехов в Сирии, Никифора Фоку радовали и другие события. Удалось выкупить у египетских арабов взятого в плен в Сицилии византийского командира, патриция Никиту. Любопытно, что выкупом послужил… меч. Один-единственный меч, захваченный Фокой в одном из боев в Палестине. Но современники отнюдь не сочли выкуп малым, напротив, живший тогда в качестве посла кайзера Оттона при дворе Фоки лангобардский епископ Лиутпранд ехидно заметил, что Никиту выкупили за сумму, много большую, чем он того стоил. О том, как воспринял этот выкуп правитель Египта, стоит рассказать особо.

    Меч принадлежал Мухаммеду. Тому самому пророку Мухаммеду, основателю ислама.

    Скажем еще раз — Никифор Фока был хорошим командиром. Он действительно заботился о своих солдатах и офицерах.

    Потрясенный эмир Аль-Муиз, в чьих руках оказался клинок посланца Аллаха, повелел освободить из египетских зинданов не только Никиту, но и всех, взятых в плен вместе с ним. И более того — всех пленных ромеев, сколько их ни было в его государстве. Никакие деньги, никакие сокровища казны Восточного Рима не помогли бы добиться такого; никакие сокровища не стоили бы в глазах эмира этой полосы отточенного железа. Весть разлетелась по всему мусульманскому миру, и толпы паломников устремились в Египет, надеясь увидеть если не саму святыню, то хотя бы дворец, ставший ее вместилищем.

    А навстречу им по дорогам Египта брели, цепляясь друг за друга, щуря отвыкшие от дневного света глаза, брели десятки и сотни живых скелетов, еле прикрытых лохмотьями, со следами кандалов на руках и ногах. Начинали свой долгий, трудный и опасный путь на родину освобожденные щедростью своего государя и благочестием эмира византийцы.

    Когда первые корабли с возвращавшимися домой пленниками показались в гавани Царя городов, по всем церквям Константинополя зазвонили колокола. Император устроил праздник в честь освобождения из сарацинского плена своих подданных. И на сей раз ликование подданных было вполне искренним и не омрачилось безобразными инцидентами, вроде кошмарного происшествия на ипподроме.

    Кроме того, завершались мероприятия по подготовке к обороне Константинополя, теперь уже казавшиеся, наверно, самому Фоке излишней перестраховкой. Хотя Никифор всегда был очень осторожным человеком и полагал, что от северных язычников можно ожидать всего.

    Наконец, подходила к концу постройка крепостных стен вокруг императорского дворца.

    Помнится, у Дюма, в «Королеве Марго», несчастный король Карл все повторял зловещую песенку: «тот, кто крепко строил замок, в нем не будет жить». Не знаю, была ли эта песенка в ходу в Царе городов, но к цесарю Никифору она имела самое непосредственное отношение.

    В день празднования взятия патрицием Петром Антиохии — был праздник с жутковатым на наш слух названием «День сонма бесплотных сил» — к Никифору Фоке подошел некий неизвестный монах, сунул в руки императора записку и скрылся. В записке было сказано: «Провидение открыло мне, червю, что ты, государь, переселишься из этой жизни на третий месяц по прошествии сентября». Сама формулировка может показаться странной, но надо помнить, что православная церковь празднует Новый Год в сентябре. В сентябре, кстати, празднуют свой Новый Год, Рош — Хашана, и иудеи. Так что в письме, собственно, говорилось, что произойдет сие прискорбное событие на третий месяц византийского года. Поскольку День сонма бесплотных сил отмечался 8 ноября (почти Хеллоуин!), предупреждение сильно запоздало.

    Монаха, естественно, искали, и искали очень тщательно. Однако его и след простыл; не помогли даже хорошо развитые в Византии навыки сыска. Поэтому я склонен предполагать, что предупредивший императора монах не был святым провидцем. Такой возможности, разумеется, нельзя вовсе отрицать, но предсказатели такого рода — монах Авель, Серафим Саровский, святой старец Григорий Ефимович Распутин — все же редко ограничиваются единичным анонимным пророчеством, чтобы потом бесследно раствориться в толпе. В чудеса я верю. Как говаривал патер Браун, давненько не появлявшийся на наших страницах, «я верю и в тигров-людоедов, но они не мерещатся мне на каждом шагу» («Чудо «Полумесяца»»). Поэтому я и позволю себе предположить, что человек, предупредивший Никифора, не был святым провидцем. Собственно, он, по-моему, вообще мог не быть монахом. Какая бы еще одежда подошла лучше монашеской сутаны для того, чтобы беспрепятственно подойти вплотную к благочестивому государю, оставаясь неузнанным? Затем несколько шагов в праздничную толпу, пара мгновений на развязывание пояса, на стаскивание сутаны — и император, оторвавший изумленные глаза от пергамента, может сколько угодно звать стражу, приказывать «немедленно отыскать этого монаха», и тщетно шарить глазами вокруг. Его взгляд и не задержится на лице передавшего записку. Можно смело предположить — прекрасно знакомом лице. Оттого загадочный «отшельник» и выполнил свое дело в полнейшем молчании, что боялся — император узнает голос.

    А сейчас он вернулся к свите, встретился глазами с встревоженным, требовательным взглядом владыки, наверное, поклонился, разводя руками, наверное, сказал что-нибудь вроде: «Никаких следов, государь». Больше он ничего сделать не мог, кто бы он ни был — заговорщик ли, решивший подстраховаться на случай провала; или заговорщик же, внезапно почувствовавший угрызения совести; или, наконец, просто случайно узнавший о заговоре человек, скорее всего, небольших чинов. Впрочем, в заговоре были задействованы лица, становиться поперек дороги которым было небезопасно и высшим чинам.

    Даже императорам.

    К несчастью Фоки, рядом с ним не оказалось здравомыслящего патера Брауна. И император, постник, аскет и мистик, полностью уверовал в сверхъестественную природу предупреждения. Он еще сильнее ударился в изнуряющую аскезу, спал, по одним версиям, на камнях, по другим — на земле (в дворцовом саду, что ли?), постоянно и истово молился, особенно богородице, к которой этот человек испытывал, похоже, подобно пушкинскому «бедному рыцарю», личные чувства. В таком, кстати, случае, война с мусульманами, безусловно отрицающими святость матери Христа и непорочное зачатие, могла для него быть особенно святым делом… но мы уклонились от темы. Чувства Фоки приобрели еще более мрачное направление после смерти его отца, патриция Варды Фоки, которого венценосный сын очень любил и чтил; недаром в свое время евнух Иосиф Вринга, узнав о войске Никифора, идущем на столицу, пытался захватить Варду, чтобы использовать его в качестве заложника.

    Смерть престарелого патриция никак нельзя было назвать безвременной. Старик прожил долгую и небесславную жизнь, участвовал во многих войнах, и упокоился в семейном склепе. Тем не менее императора, по отзывам современников, жестоко подкосила кончина отца. Впечатление было таково, что она, обрушившаяся вслед за мрачным предупреждением в тот момент, когда измотанный треволнениями и заботами император имел неосторожность поверить в то, что все, наконец, идет на лад.

    Так поступают бывалые палачи. Дают измученному узнику тень надежды, смягчают условия заключения, быть может, даже позволяют гулять во дворе тюрьмы или видеться с близкими.

    И после этого вновь швыряют в пыточную.

    Говорят, так ломаются самые стойкие. Может быть, недаром эллины поместили надежду среди бедствий и болезней в ящик Пандоры, а норманнские язычники называли Надеждой струю ядовитой слюны, истекающей из пасти адского пса Гарма, прикованного у входа в преисподнюю.

    Крепко строил свой замок Никифор Фока, полководец и император.


    2. Святые государи Константинополя

    И, лик свой наклоня над сверженным врагом,

    Он наступил на труп узорным сапогом

    И в очи мертвые глядел, и с дрожью зыбкой

    Державные уста змеилися улыбкой.

    (А.К.Толстой)

    В один из дней, которые император проводил в скорби об умершем отце, к нему явилась его супруга, императрица Феофано. Одна, без придворных дам, общество которых, можно предположить, тяготило воспитанницу портовых закоулков. Феофано воспользовалась прострацией мужа, и накинулась на него с пламенной речью. Она требовала, умоляла, заклинала вернуть из ссылки Иоанна Цимисхия. Лев Диакон полностью привел ее речь, действительно достойную называться образцом красноречия, но… скорее всего, целиком вымышленную им самим. Кто мог быть его источником, кто передал речи, с которыми императрица наедине обращалась к своему венценосному супругу? В одном нет сомнения — она была красноречива, страстна и убедительна. Среди уличных женщин, особенно южных, это не такая уж редкость. А уж Анастасо, сумевшая женить на себе Романа II, наверняка умела убеждать.

    Удалось ей это и на сей раз. Никифор внял уговорам прекрасной супруги, и Иоанн был вызван из провинции, где пребывал в изгнании, в столицу. В должности доместика Востока он восстановлен не был, но получил право ежедневно являться при дворе. Иоанн этим правом воспользовался в полной мере, особенно он зачастил на женскую половину. Там он обнаружил вполне созревший заговор против Никифора, который его пригласили возглавить. Поскольку на сей раз предложение исходило не от «искусственной бабы» Иосифа Вринги, а от вполне настоящей, нестарой и привлекательной женщины, Иоанн охотно согласился.

    Кроме него, в заговор вошли Михаил Вурца — тот самый, что первым поднялся на стены Антиохии, тысячник Лев Авалант, другой Лев, из старой придворной фамилии Педиасимов, и даже неведомо как затесавшийся в эту компанию крещеный негр Феодор Аципофеодор. Во всяком случае, византийские источники именуют его темнокожим. Что это может означать, если типичного византийца Фоку наш знакомый, посол Лиутпранд, называл «черным эфиопом», судите, читатель, сами.

    Но, конечно, душой заговора была судьба императоров, прекрасная Феофано. Она обеспечивала связь между заговорщиками, принимая курьеров в «темной каморке» в глубине своего будуара. И можно не сомневаться, что именно она вовлекла в заговор львиную долю его участников.

    Цимисхий, этот армянский Бонапарт, рвался к власти, да и к мести Никифору за нанесенную обиду. Кстати, его прозвище, на родном языке полководца произносившееся как «Чмушк», значило то же самое, что и другое, латинское, под которым вошел в историю один из государей древнего, первого Рима. Гай Юлий Цезарь Калигула — Гай Юлий Цезарь Сапожок. Михаил Вурца злился на Никифора за то, что тот не оценил его доблесть при взятии Антиохии, не наградил, да еще и отчитал последними словами. Не иначе, осторожного Фоку взбесил лихой авантюризм Вурцы. Возможны и иные причины, которых уже не узнать, как не узнать мотивов иных заговорщиков. Мы можем только предполагать, что Авалант примкнул к заговору из личной преданности Цимисхию, а утонченного потомственного придворного Педиасима могли увлекать презрение и ненависть к солдафону Фоке. Что до загадочного Аципофеодора, то его уж наверняка вовлекли в интригу прелести падкой на экзотику Феофано.

    А вот что двигало самой императрицей? Просто женская тяга к новому, модному, не успевшему надоесть? Или многострастную императрицу вывел из себя аскетизм венценосного муженька?

    Или просто то, что Фока не стал покорной игрушкой ее прихотей, ее, собственноручно отравившей прежнего мужа, расчищая ему дорогу на трон? То, что он осмелился иметь какие-то дела, какие-то интересы кроме нее, единственной? «Меня использовали!» — вечный вопль разъяренной женщины, не сумевшей использовать мужчину. Что ж, она имела все основания полагать, что новый государь будет обязан ей много большим. Она извлекла его из ссылки, она нашла людей для заговора, она обеспечивала связь и проникновение во дворец. Фока был обязан престолом ей и армии, его преемник будет обязан ей, только ей!

    Но сам-то Фока… откуда такое безоглядное доверие к женщине, которой приписывали смерть свекра и уверенно обвиняли в смерти первого мужа? Возможно, Никифор и впрямь любил великолепную Феофано. Возможно также, что дело тут в столь же вечном мужском убеждении, что женщина, предавшая другого ради тебя, делает это из-за его пороков или твоих достоинств. Что она вообще предала ради тебя. Глубочайшая и очень опасная ошибка. Женщина либо не способна изменить, что случается крайне редко, либо способна, и это значит, что завтра она изменит тебе. А изменяет женщина исключительно ради себя любимой.

    Вот Цимисхий, как показали дальнейшие события, это отлично понимал. Но не будем опережать их, эти события.

    Итак, настал день «Ч» для заговорщиков, точнее, ночь — штормовая зимняя ночь 10 декабря. Вечером накануне на молебне в дворцовой церкви один из служек сунул императору в руку новую анонимную записку с сообщением о готовящемся убийстве и советом осмотреть женские покои дворца. Никифор отдал приказ об обыске, поручив его придворному евнуху Михаилу, брату патриция Никиты, того самого, которого Никифор выкупил у египтян за меч Мухаммеда. Увы, Михаил был преступно невнимателен в обыске. То ли евнух боялся Феофано, то ли сам был посвящен в заговор, и император напрасно доверился брату спасенного им человека. Впрочем, глава заговорщиков, Цимисхий, приходился двоюродным братом самому Фоке.

    Получив доклад, Никифор несколько успокоился и уединился в своих покоях, на войлоке, укрывшись вместо одеяла рясой своего покойного дяди, известного благочестием и святостью монаха по имени Михаил. Через некоторое время к нему пришла супруга, завела разговор о болгарских девочках-заложницах — тех самых «невестах». Забеспокоилась: «бедняжки, наверно, боятся — даже здесь слышно, как ревет море. Я схожу, проведаю их, а потом вернусь, так что не закрывай дверь, любимый». И, взглянув в последний раз в глаза обреченному ей мужу, Феофано покинула его. А Фока снова принялся молиться, но потом усталость и напряжение последних дней взяли свое — цесарь уснул.

    По жутковатой иронии судьбы, именно в этот день ему доложили об окончании строительства укреплений вокруг дворца. «Тот, кто крепко строил замок…».

    Убийцы уже были во дворце. На набережной дворцового парка они дожидались главы заговора. Вскоре показалась движущаяся по волнам пролива лодка с гребцами. Свистал северный пронизывающий ветер, мокрый снег хлестал по лицам убийц. С площадки набережной скинули веревку с корзиной, и по одному втащили в ней всех прибывших. Цимисхий, словно капитан, покидающий корабль, шел последним.

    На миниатюре византийской летописи, повествующей об этой достойной пера Шекспира сцене, изображена сама Феофано, помогающая соучастникам втащить корзину с Цимисхием наверх. Рядом — выведенный рукой писца комментарий: «Какое же блаженство ты испытала во время убийства? Себя пожалей, несчастная — из-за своего злодеяния печальную долю ты нашла в поцелуях». Современник убийства, араб ибн Аль Атир, рассказывает о проникновении убийц во дворец по иному. Этот романтичный земляк Шахрезады утверждает, что Цимисхий со товарищи проникли во дворец в женской одежде, под видом родственниц императрицы. Конечно, чего не бывает на свете… только очень сомнительно, чтобы у Анастасо-Феофано были принятые во дворце родственницы. Вообще, она, скорее всего, постаралась забыть о своей родне сразу же по восшествии на престол. Не уверен, что старания эти простерлись до «окончательного решения» проблемы нежелательных родственников, хотя… женщина, хладнокровно отравившая престарелого свекра и первого мужа и открывшая двери опочивальни второго супруга убийцам, могла пойти на многое. Так что разумнее предположить, что Ибн Аль Атир попросту на основании слухов об участии в убийстве Фоки «Ибн Шамушкой» (Цимисхием) коварной жены императора, сочинил историю в духе «Тысячи и одной ночи».

    Обнажив мечи, убийцы прокрались в оставленную незапертой доверчивым самодержцем дверь опочивальни. Тут их ждало немалое потрясение — кровать оказалась пустой. Заговорщиков охватила паника: предупрежден, ушел, ловушка, все погибло! Однако Цимисхий сумел обуздать охваченных ужасом соумышленников, а Педиасим напомнил об аскетических пристрастиях императора. Стали искать, и нашли на полу соседней комнаты, у камина.

    Император Фока, наверное, впервые в жизни проснулся от совершенно нового для него ощущения — его пинали несколько ног в тяжелых зимних сапогах. Он поднял голову — Лев Авалант ударил его по лицу мечом в окованных ножнах, рассек бровь и лоб. На лицо императора, заливая глаза, хлынула кровь. Отчаянный вопль Фоки, понявшего, что окружен убийцами «Богородица, помоги мне!», заглушил властный голос из соседней спальни «Волоките его сюда!».

    Ноги отказывались служить обессиленному раной и страхом Никифору, и его действительно приволокли к ногам восседавшего на царской кровати Иоанна Цимисхия. Схватив за бороду дрожащего императора, армянин рычал ему в лицо: «Или ты забыл, кто возвел тебя на престол, кто провозгласил императором? Да как ты осмелился меня, которому ты был обязан троном, отстранить от командования войсками, сослать в деревню к грязным мужикам?! Меня, превосходившего тебя, труса, мужеством, внушавшего ужас врагам, твою единственную опору? Кто теперь защитит тебя от меня? Ну, говори, оправдывайся, если можешь!». Никифор, которому только что несколько раз жестоко ударили по щекам рукоятями мечей, только сплевывал в крови выбитые зубы и размозженными губами взывал к царице небесной. Если он и надеялся в этот миг на чью-то помощь, то разве что на помощь небес.

    Чуда не произошло. Иоанн с силой пнул Никифора в грудь, и крикнул сообщникам — «Бейте!».

    И стали бить. Мечом еще раз, уже без ножен, рубанули по голове, расколов череп, арабским клевцом-акуфием ударили по спине, пронзив насквозь, и долго еще рубили и топтали уже безжизненное тело.

    В дверь личных покоев императора стали ломиться — это запоздало сбежалась на предсмертные вопли Фоки дворцовая гвардия. Цимисхий, раньше других потерявший интерес к телу своего врага, уже натягивал оставленные тем у кровати пурпурные сапоги — один из символов императорской власти. Позднее один мятежник про такие скажет — «Надев пурпурные сапоги, их уже не снимают». Действительно, их снимали разве что вместе с головой. Услышав грохот в дверь множества увесистых кулаков, Цимисхий отдал приказ чернокожему Аципофеодору. Негр сноровисто отделил от тела изуродованную голову жертвы, и, подойдя к выходившему в коридор зарешеченному окну, показал жуткий трофей гвардейцам. Мгновенно воцарилась тишина, лишь несколько мечей из ослабевших рук звонко брякнулись на пол. Окованные железом двери личных покоев распахнулись, и в тишине перед гвардейцами предстал Иоанн Цимисхий. С мечом в руке и в красных сапогах.

    Через секунду тишь под пурпурными сводами древнего дворца расколол отчаянный вопль наиболее догадливого гвардейца: «Иоанн цесарь! Слава самодержцу Иоанну Цимисхию!». «Слава!» — подхватили остальные, падая ниц, к обутым в пурпур ногам узурпатора-братоубийцы.

    Что ж, это на далеком севере дикие язычники почитали своим долгом умереть вместе с вождем… здесь же была просвещенная, христианская Византия. Не сказано ли в Писании: «Живой пес лучше мертвого льва»?

    Довольный Цимисхий прошелся вдоль согбенных спин, отыскал одну, в ливрее придворного слуги. Ткнул пурпурным сапогом, и, встретившись с исполненным преданности и обожания взглядом, мотнул черной бородой на черневшую разрытой могилой дверь опочивальни: «Прибрать!».

    Труп убитого самодержца выбросили на улицу, под снег, где он и провалялся больше суток, прежде чем Иоанн вспомнил о нем и отдал приказ пристойно похоронить убитого им предшественника. А так же государя, друга, боевого соратника, командира и двоюродного брата.

    Поневоле вспоминаешь — тела убитых им Оскольда и Дира Вещий Олег похоронил под огромными курганами, по почетному обряду. Но то ж дикий язычник…

    Все эти дни по улицам Царя городов разъезжали воины, провозглашая Иоанна, вкупе с маленькими царевичами, самодержцами ромеев. За ними следовал с юношами-слугами глава придворных евнухов Василий Ноф, сын Романа Лакапина от славянской рабыни. Этот прожженный интриган служил еще при дворе Рожденного в Пурпуре, после его смерти был отстранен и сменен на посту своим недругом Врингой. Он принял деятельнейшее участие в возведении на престол Фоки, и был награжден высоким чином проедра, изобретенным специально для него. Отблагодарил он самодержца не менее активным участием в заговоре против него. Лев Диакон дипломатично определяет характер этого типа: «отличался предприимчивостью, изобретательностью и умением применяться к обстоятельствам». Проще говоря, Василий Ноф был законченный подлец. Незадолго до покушения осторожный и хитрый евнух «тяжко заболел» и слег в постель, однако весть о победе заговорщиков немедленно исцелила его, и теперь он, с отрядом юношей-слуг следовал поодаль за воинами и возглашал славы и здравицы новому цесарю. Отметившись таким образом, он поспешил во дворец, где они, вкупе с Иоанном приступили к государственным делам. Первым из таковых оказался указ, воспрещавший ограбления под страхом смертной казни. В просвещенном и богоспасаемом граде почиталось хорошим тоном выражать народное одобрение смене правителя, грабя дома сторонников его предшественника. Узурпатор с евнухом безжалостно лишили горожан столицы этого любимейшего развлечения. Вторым государственным делом было… но не будем спешить.

    Вскоре Цимисхий двинулся со свитой соучастников и Феофано к собору святой Софии, чтобы быть там помазанным на царство по всем правилам. Но тут дорогу им заступил патриарх Полиевкт. Об этом человеке следует сказать особо. Не только в византийской церкви, но и во всей многовековой истории православия Полиевкт составлял редчайшее, почти исключительное явление. В то время, как для остальных иереев главной заповедью были, судя по всему, не Христова «Любите друг друга», а Павлово «Несть власти, аще не от бога», в то время, как верхи церкви из века в век кланялись не только перед православными императорами, но и перед ханами-язычниками Золотой Орды, магометанскими султанами, безбожными коммиссарами-большевиками, такие редкие люди, как Полиевкт, решительно отказываются «властям предержащим повиноваться со страхом». Полиевкт был головной болью еще для Рожденного в Пурпуре, и это именно по поводу его устранения с поста главы церкви ездил император советоваться в олимпийский монастырь. С его сыном Романом он ссорился, настойчиво требуя удалить от двора монаха-расстригу Иосифа, изгнанного из монастыря за множество всяческих мерзостей. Знакомство с Фокой духовный глава православных начал с требования отбыть епитимью за вступление во второй брак, а из-за вмешательства Никифора в церковные дела совсем с ним рассорился. Но это не значило, что убийство императора вызвало у строгого священнослужителя теплые чувства. Напротив, он громогласно обвинил нового государя в цареубийстве, в сожительстве с чужой женой, распутницей и мужеубийцей. В общем, патриарх наотрез отказался впускать в храм новоиспеченного самодержца.

    Иоанн ответствовал, не моргнув глазом, что не убивал государя, даже рукой к нему не прикоснулся (что правда, то правда — «прикасался» он к Фоке ногой!). «А убивали моего несчастного родственника и государя вот они», продолжал хитроумный армянин, указуя на своих сообщников. «Эй, стража, взять негодяев!». Оторопелых убийц тут же радостно скрутили и поволокли в темницу.

    Возможно, Феофано молчаливо одобрила расправу своего нового возлюбленного со сделавшими свое дело маврами. Может, даже польщенно приняла за проявление ревности — ведь наверняка догадывался Иоанн, как императрица «убеждала» их примкнуть к заговору! Она еще не догадывалась, какой сюрприз умница-армянин приготовил ей. В отличие от Фоки, он не испытывал к прелестной интриганке ни малейших нежных чувств, и уж подавно — не доверял ей. Оставлять в своем дворце, в своей постели убийцу трех императоров?! Помилуйте, Иоанн Цимисхий не был самоубийцей! Судьба императоров отыгралась в дворцовые игры. Она возвела его на трон, а никакой другой роли в своей жизни для кабацкой императрицы Цимисхий не отводил.

    «Соблазнила же меня и их на участие в этом богопротивном деле вот эта нечестивая женщина, про которую ты, владыко, столь справедливо говорил сейчас. Увы мне — и я пал, как Адам, соблазненный женою! Но более не могу терпеть рядом со мной соблазнительницу и мужеубийцу. Взять ее!» — не веря своим ушам, услышала Феофано. После минутного замешательства дюжие евнухи, которым мигнул Василий Ноф — ох, не об одних грабежах беседовал с ним Иоанн! — схватили визжащую и вырывающуюся императрицу, быстро припомнившую язык своей кабацкой юности, и впихнули в неприметную, но крепко сбитую повозку без окон, тихо следовавшую за кортежем к собору.

    Приятно удивленный столь немедленным и деятельным раскаянием грешника, патриарх потребовал немедленного изгнания из государства ромеев всех цареубийц. Иоанн покорно склонил голову. Воодушевленный Полиевкт стал требовать ссылки для императрицы — Цимисхий и тут не возражал. Не для того он прилюдно обвинил в мужеубийстве эту обольстительную гадину, чтобы оставаться с ней в одном городе. Порешили заточить Феофано в отдаленный монастырь в Армении. Больше у главы церкви не было никаких претензий к главе империи, и патриарх впустил братоубийцу в главный храм православных. Вскоре под его куполами загудел торжественный канон помазания на царство.

    Феофано удалось вымолить перед ссылкой единственное свидание со старшим сыном. Мать на прощание отхлестала будущего Болгаробойцу по щекам — то ли чтобы запомнил и не забывал этот день, то ли безо всяких осмысленных причин, просто в приступе слепой ярости. Для коронованной потаскухи в этот момент монастырь казался хуже смерти. Вот уж поистине — «печальная доля в поцелуях»!

    Про дальнейшую судьбу Феофано сохранилось два предания. Одно — что она вернулась из ссылки через семь лет, после того, как Василий Ноф вкупе с юным наследником отравили самого Цимисхия, а потом достойный сын Феофано отправил на тот свет своего искушенного в интригах сообщника. Но мне, читатель, почему-то хочется верить в другую, пусть менее достоверную версию — версию средневековой славянской «Повести об убиении Никифора Фоки», называвшегося также «Повестью о злой жене». По этой версии, разъяренные убийством Фоки горожане перехватили повозку Феофано по дороге в порт, вытащили прекрасную злодейку наружу и прикончили. «И уличные псы — передает древний автор, — долго трепали кишки из ее распоротого чрева». В самом деле, должна же была хоть тогда существовать на земле справедливость! Очень не хочется думать, что это существо так и не получило по заслугам.

    А право, жаль, что авторы современных романов столь безграмотны! Какая героиня могла получиться из Феофано! Как вздыхали бы чувствительные читательницы над ее нежной, искренней страстью к каждому новому возлюбленному! Как любовались бы феминистки ее «сильным характером», «независимостью», «яркой индивидуальностью»! Право, жаль. Ведь это законное место Анастасо-Феофано, рядом с Анжеликой и Скарлетт О’Хара. Дарю эту идею любому небрезгливому автору. Роман можно так и назвать — «Судьба императоров».

    Иоанн же вскоре сочетался браком с юной девушкой из знатного рода по имени Феодора. Она не обладала ни ослепительной красотой Феофано, ни ее искусством обольщения, ни ее изощренностью в постели. Это была тихая, скромная и послушная, а главное — верная простушка. Иоанн был счастлив с нею все те семь лет, что отвела им судьба.

    На этом, читатель, я с несказанным наслаждением покидаю дворцы Константинополя. В сам Город царей мы ненадолго вернемся еще, но не во дворец, хвала Богам! Как невыразимо приятно покинуть навсегда его пурпурные своды, под которыми свивались в змеиные клубки властолюбие, ненависть, гордыня, зависть, ложь — и предательство, предательство, череда бесконечных непрестанных измен! Как приятно покидать царственные чертоги столицы родины православия! Вдохнуть свежего, чистого воздуха!

    Напоследок сообщу, читатель, одну подробность. Официальным обращением к православным самодержцам богоспасаемой Византии было — «агиос дэспотэ» — «святой государь»! Их при жизни изображали с нимбами вокруг голов, и рисовали всегда анфас, как Христа и святых на иконах. Всех — и сквернавца Михаила III, и Василия Македонянина, шагнувшего на трон через труп своего благодетеля и государя. И беспутного Романа II, соучастника отцеубийства, и Никифора Фоку, и его убийцу. И обоих сыновей Феофано — кровожадного Василия и гулящего Константина — будут изображать и величать точно так же.

    Да оберегут Боги нас от подобной «святости», а с нечистью помельче мы как-нибудь управимся сами!


    3. Колья Филлипополя

    Перед Господом не роняй головы,

    Перед кесарем не склоняй головы.

    А с друзьями речь:

    «Только я да вы»,

    А с врагами речь:

    «Я иду на вы».

    (С.Наровчатов «Василий Буслаев»)

    Мы оставили воеводу Волка в осажденном Переяславце. Мятежные бояре-христиане, сторонники уже помазанного на царство Бориса II, стояли под стенами с огромным войском, в городе зрел заговор против русов, подходили к концу припасы еды. К воеводе Волку можно отнестись очень по разному. Привычные к позднейшей, московской форме русского патриотизма, несомненно, осудят его. Они вспомнят, как отбивались защитники Смоленска, без надежды на помощь, без видимого смысла — в Москве в тылу уже сидело польско-литовское войско. Но я напомню иное — «С потерей Москвы еще не потеряна Россия». Была, была у нас и иная традиция — жертвовать землями ради сохранения жизни людей. Отдавать Москву, сохраняя армию, способную, отдохнув и окрепнув, эту Москву отбить. Воевода Волк, несомненно, полагал себя не воеводой крепости Переяславец, но воеводой русского войска. И это войско — а не крепость — он хотел сохранить. Поэтому он прибег к тактической хитрости. На городской площади прилюдно объявил о решимости отстаивать Переяславец до последнего, Волк повелел забивать коней, солить и вялить мясо. Само по себе решение вполне оправданное, да и символический жест, по силе не уступающий пресловутому сжиганию мостов или кораблей.

    Вот только в оборот этот образ не вошел, потому как оказался военной хитростью. Той же ночью воевода собрал войско, подпалил город в нескольких местах (можно поспорить, это были как раз дворы горожан, стакнувшихся с мятежниками), и, пока болгары за стенами гадали, чтобы это могло означать, вырвался из города к реке, захватил ладьи сторонников царя Бориса, и в них ушел вниз по Дунаю.

    У самых пределов Руси, в устье Днепра, ладьи воеводы Волка повстречались с войском Святослава и новой силой — союзными печенегами. Не сохранилось сведений, как великий князь отнесся к весьма неоднозначному поступку Волка. Однако, судя по тому, что рассказ о переяславском сидении воеводы до нас все же дошел, причем без единой нотки осуждения, можно предположить, что — сравнительно благосклонно. В смысле, никого не казнил. Свой гнев Святослав берег не для выполнившего, как мог и умел, свой долг воеводы.

    Кому не стоило ждать для себя ничего хорошего, так это — болгарским мятежникам. Вспомним, как русы относились к нарушившим клятву. Вспомним окрестности Царьграда, залитые кровью воинами Аскольда и Дира. Вспомним Бердаа. Вспомним, наконец, записку топарха, и города, что «под предлогом нарушенной клятвы сделались добычей меча». Ведь Святослав в Переяславце княжил. Чеканил монету. Следовательно, ему присягали. А теперь присяга эта оказалась нарушена.

    Святослав мог быть снисходителен к поверженному врагу. Примером тому был недавний мир с печенегами да и сами болгары. Но он, как и все русы, был совершенно беспощаден к предателям. Дружины Святослава, поволье Волка и печенежская конница ворвались в Болгарию. С другой стороны в Болгарию вторглась мадьярская орда. Кстати, в этом походе Святослав по-настоящему показал свой авторитет — воины двух разделенных кровной враждою племен, мадьяр и печенегов, не смели и думать рядом с ним о сведении старых счетов.

    Устюжский летописец говорит, что переяславцы пытались обороняться от Святослава и даже решились на вылазку. Силы у сторонников царя-христианина были немалые, и какое-то время даже казалось, что они побеждают, но князь переломил ход сражения мощным ударом и на плечах бегущего неприятеля ворвался в город. Он вновь провозгласил Переяславец своей столицей — «Се град мой» — и начал возобновленное правление Болгарией с расправы над «изменниками». В число таковых могли входить как жители города, по сообщению Волка, сговаривавшиеся с воеводами Бориса, так и сами попавшие в плен бояре, особенно те, кто присягал «царю болгарам».

    Болгария всколыхнулась. Ревнители старой веры, ненавистники греков воспряли. Весь север Болгарии оказался ненадежной опорой для сторонников Бориса, и им пришлось отступать на юг — на близкие к Царьграду земли, к большим городам, в которых правили тесно повязанные с греками торговцы. Центром мятежа стал Филлипополь, будущий Пловдив, основанный и нареченный в свою честь еще отцом Александра Македонского Филиппом. Ни в наших летописях, ни у византийцев не сохранилось и намека на хотя бы попытку болгар отстоять столицу царства — Преславу. Видимо, его население мятежники сочли неблагонадежным. И правда — уже много позже Преславацы будут бок о бок с воинами Святослава отбиваться от греческого войска.

    А Святослав шел по Болгарии за отступающим противником, страшный, как гнев его золотоусого Бога. Замки-«грады» мятежного боярства, на века превратившиеся в руины, отмечали его путь.

    Святослав взял Филлипополь едва ли не с налета. Победу он ознаменовал деянием, которого Балканы не видели со времен нашествия славян в VI веке, и не видели потом много лет, вплоть до Влада Цепеша. По сообщениям византийцев, он приказал посадить на колья под стенами города двадцать тысяч пленных. Пусть даже византиец увеличил число казненных в десять раз — картина все равно жуткая. Не один год, надо полагать, окрестности Филлипополя считались потом у болгар «дурным местом». Это ж только представить себе — лес кольев, тяжкий дух мертвечины, стоны тех, кто по природной ли живучести, по толщине ли кола еще не отмучился, сытое карканье воронья…

    Но, если вдуматься, это не хуже множества подобных расправ православных правителей Византии. И вполне в духе ненависти русов к клятвопреступникам. Ведь и первые казни Цепеша, когда эта страшная расправа еще не стала у него откровенной манией, валашский воевода объяснял, что с теми, кто ведет себя «по-женски» — неверен, не держит клятвы — и поступать следует, как с женщинами. Показательно два обстоятельства этой жуткой истории. Во-первых, сами болгары вполне поняли князя и долго еще сражались на его стороне. Во-вторых, в Филлипополе ли или раньше, в Преславе, Святослав захватил в плен Бориса и его брата. Казалось бы, именно их следовало бы казнить — но, как выяснилось впоследствии, сыновья Петра Сурсувула не были не только казнены, но даже не были лишены свободы передвижения и царских регалий!

    Мнимый парадокс объясняется просто — братья никогда не приносили Святославу присяги. Не клялись ему в верности. А следовательно, и расценивал их Святослав не как предателей, а как военнопленных, как побежденных врагов. А к ним, как мы уже не раз видели, и отношение было совершенно иное. И в летописи, и в былинах русский князь или богатырь может сидеть с побежденным врагом за одним столом, или попросту отпустить его восвояси, но предательницу-жену или побежденного и прощенного, но пытающегося коварно, в ночи, взять реванш супостата убивает безжалостно и жестоко.

    Какой контраст с нашими, в худшем смысле слова варварскими временами, когда казаков Краснова, никогда не присягавших советской власти, эта власть обвинила в измене и обрекла на участь не лучшую, чем у жертв Филлипополя! Впрочем, в той войне и к побежденным врагам относились без призрака языческого рыцарства минувших веков. O tempora, o mores!

    Возможно, Святослав просто хорошо знал — от Бояна или Калокира, неважно — о сложившейся в Болгарии за десятилетия царствования византийского холуя Сурсувула «партии» таких же, как он, «агентов влияния» Восточно-римской империи. Конечно, молодые царевичи, выросшие в «почетном» заточении в Царе городов, попав на родину, не могли не оказаться в их тесных объятиях. И мятеж, и попытки сопротивления Святославу — не столько дело рук молодого царя и его брата, сколько работа их «советников» из близких к покойному Петру людей.

    Святослав не стал лишать Бориса и Романа знаков царской власти. Он уже не был “царем болгарам”. Он был правителем исполинской державы от Волги до Родопских гор, от Ладоги до злополучного Филлипополя. В Новгороде от его имени правил его сын Владимир, в Киеве — Ярополк, во Вручае — Олег, в Тмутаракани — загадочный “Сфенг”. И пусть в новой вассальной столице правит по-щаженный, то есть — вспомните “Ряд людской” — как бы усыновленный им Борис. Князьком “под рукою” великого князя Переяславецкого и всея Руси Святослава больше, князьком меньше…

    Борис явно сумел оценить отличия пребывания под властью князя-язычника от золотой клетки “братского” Константинополя. Это показывает то, что он и не пытался использовать предоставленную ему свободу, чтобы бежать к ромеям или как-то связаться с ними, просить о помощи, о вызволении. Более того, он решил, если уж не удалось избавиться от русов с помощью ромеев, расправиться с помощью русов с Византией. Он подробно объяснил Святославу, что весь мятеж был провокацией Царьграда. Князя, в общем-то, и не надо было настраивать против Второго Рима. Еще осенью 969 года — доживал последние месяцы злополучный Фока — дружины русов вторглись на земли империи. Что, кстати, само по себе разрушает предположения некоторых исследователей — того же В. Кожинова — что до убийства Фоки наш герой был-де лояльным союзником этого последнего. А весной Иоанн Цимисхий выслал посольство, и в ультимативной форме потребовал, чтобы варвар, сделав то, за что получил плату от Фоки, ушел в свои земли или к Босфору Киммерийскому (Тмуторокани), а Болгарию оставил… ромеям, ибо та-де является законной частью византийской провинции Македония.

    Это было обычное для греков, мягко говоря, вольное обращение с исторической правдой. На самом деле за полвека до того, при Симеоне Великом, именно Македония стала на время частью Болгарии. И тон для общения со Святославом, и тему Цимисхий выбрал самые неподходящие. Святослав презирал наемщину, и мало чем можно было заслужить большую ярость князя, нежели обращением с ним, как с наемником. Просто трогательно читать рядом с этим образчиком имперского «дипломатического» хамства слова Диакона, что-де Святослав «проникся варварской наглостью и спесью». Боги благие, ну чья бы корова…

    Святослав — в изложении Диакона — ответил на имперскую наглость и спесь армянина вполне соответственно. Он издевательски потребовал «приплатить» — выдать… выкуп за каждый город и каждого болгарина. В противном же случае пусть азиаты-византийцы «покинут Европу, на которую они не имеют права, и убираются в Азию, если хотят сохранить мир». В этом заявлении видят воспоминание о тех временах, когда славяне владели Балканами безраздельно — мы говорили, что и в Византии их помнили. Рожденный в Пурпуре писал про ту эпоху: «Ославянилась и оварварилась целая страна». Я же склонен видеть здесь, во-первых, проявление ясно различимого в былинах расового чутья русов. Былины четко делят мир на европейцев, с которыми не зазорно заключать браки, а войны с ними следует, словно семейные ссоры, предавать забвению, и азиатов, войны с которыми составляют главное содержание эпоса. Брак же и вообще сожительство с ними столь постыдно, что мужчина может пойти на них лишь под чарами колдуньи-азиатки, женщина же должна избегать их любым путем — вплоть до самоубийства или убийства. К первым относят «Землю Ляховецкую (или Политовскую)» и «Землю Поморянскую», королевство «Тальянское», загадочный Леденец за Виряйским (Варяжским) морем, из которого приплывает Соловей Будимирович. Ко вторым — всевозможных степных «татар», Хазарию («Землю Жидовскую» или «Задонскую»), племена лесных дикарей («Корела проклятая, неверная», «Чудь белоглазая» и «Ливики»), и… Византия в лице «царя Константина Боголюбовича» и ведьмы «Маринки Кайдаловны», повелительницы Корсуни-Херсонеса. Обязательно надо заметить, что это не расизм рахдонитов и Рожденного в Пурпуре, когда всех, кроме самих себя, считают за «песок», «холопов» или «особей». Это именно здоровое расовое чутье, деление мира на «своих» и «чужих». Притом, как уже говорил я в этой главе, самого отъявленного чужака могли пощадить, но «своему» предателю пощады не было. Во-вторых же, здесь получило явное продолжение киевское заявление Святослава. Помните — «Середина земли моей»? Святослав явно собирался присоединить к своим владениям всю европейскую часть Византии.

    Что означает, самое малое, захват и разрушение Константинополя.

    Иоанн ответил посланием столь же наглым, как и первое. Он требовал «по-хорошему» убраться из Болгарии, грозя в противном случае изгнать русов из нее. Более того, он язвительно напомнил Святославу о гибели флота его отца под струями византийских огнеметов. Он даже приплел здесь и последующую печальную участь Сына Сокола. Именно из письма Цимисхия стали известны историкам подробности про два дерева, меж которых его разорвали, и про участие в его гибели загадочных для большинства историков «германцев». И вряд ли эти подробности появились здесь случайно. Версия, предложенная мною в главе «Убийство в Древлянской земле», полностью оправдывает упоминание об участи Игоря в послании Иоанна. Цимисхий недвусмысленно намекает на участие пособников Византии в его убийстве и угрожает Святославу, подразумевая, что очередные «германцы» могут оказаться и рядом с ним. Увы, как показали последующие события — император не совсем блефовал. «Если ты вынудишь ромейскую силу выступить против тебя, — грозил император, — ты найдешь погибель здесь со всем твоим войском, и ни один факелоносец не прибудет в Скифию, чтобы возвестить о постигшей вас страшной участи». Скифия здесь, конечно, Русь. Факелоносцами же в древней Спарте называли полковых жрецов, сопровождавших войска спартанцев в походы, и почитавшихся неприкосновенными. Гибель факелоносца была метафорой, символом гибели всей армии до единого человека. Намекает ли здесь Цимисхий на эту метафору (что было бы странно в письме кавказского солдафона вождю варваров), или подразумевает, что в русском войске были подобные жрецы? Трудно сказать. Наверняка, какие-то полковые жрецы в воинстве Святослава были. Можно вспомнить искалеченного тевтонами жреца Стойгнева и Накона, захваченного в плен после битвы на Раксе. Но это — все, что мы можем по этому поводу сказать.

    И снова хамство Цимисхия получила достойный ответ. В своем послании Святослав вежливо советует цесарю не утруждать себя путешествием в далекую горную страну варваров. Скоро он, Святослав, намерен сам разбить свои шатры под стенами Царя городов. Если же сам Цимисхий осмелится встретить русов в чистом поле, то он на деле узнает, что русы — «не какие-нибудь ремесленники, добывающие средства к пропитанию трудами рук своих, а мужи крови, оружием побеждающие врага. Твои же угрозы способны напугать разве что очень уж изнеженную бабу или грудного младенца», презрительно завершает послание Святослав. Он подтверждает свое намерение захватить Константинополь.

    Русская летопись передает речи князя более лаконично, но смысл остается тот же. «Хочу на вы идти и взяти ваш град, аки сей», сообщал Святослав, согласно ей, в Царьград из Переяславца.

    Прозвучало грозное «иду на вы». И вслед за спешащими с ответом князя в Константинополь гонцами двинулось войско Святослава.

    Разумеется, подготовка Цимисхия к войне не исчерпывалась написанием злобных и хамских ультиматумов. Прежде всего, император позаботился о своей личной безопасности в готовящейся войне. Он окружил себя «живым доспехом» — гвардией отборных воинов, получивших название «Бессмертных», как и телохранители древних владык Персии. Командовал отрядом с персидским названием сын критского эмира Абд эль Азиса Анемас, урожденный Аль Ну Мин. Владыка-армянин, окруженный отрядом телохранителей с персидским названием, возглавляемым арабом — можно ли удивляться, что Святослав называл византийцев азиатами, и считал, что им не место в Европе?

    Затем Цимисхий, прекратив столь близкие сердцу его предшественника войны против арабов, вызвал с восточного фронта двух уже становившихся легендами полководцев — Варду Склира и знакомого нам храброго скопца, патриция Петра. Про этого последнего Диакон рассказывает, что он отражал набег «скифов»-русов на провинцию Македония. Там якобы во время сражения некий вождь русов богатырского телосложения, «надежно защищенный панцирем», вызывал ромейских смельчаков на поединок. Петр вызов принял и варвара одолел. И все бы хорошо, вот только Диакон проговаривается, внезапно раскрывая обстоятельства «поединка»: «Тогда Петр… мощно развернулся и с такой силой направил обеими руками копье в грудь скифа…». «Развернулся»… ромеи в это время бежали, и их вождь, внезапным ударом сумевший свалить увлекшегося преследованием руса, исключением не был. «Вызов» руса, вероятно, был простыми насмешками над удирающим неприятелем. А участие в битве Петра, покорителя Антиохии, яснее ясного раскрывает подлинное значение «стычки», «отражения набега». Маршал Рокоссовский или Жуков несколько неуместны в ликвидации отряда немецких диверсантов, проникших через линию фронта, не находите, читатель? Полководцев масштаба Петра бросают только на серьезные сражения. И они, как, например, Петр, эти сражения иногда проигрывают. Ибо, закончись бой победой византийцев, в труде Диакона он, конечно, стал бы не «стычкой», а генеральным сражением. Впрочем, о Диаконе, его братьях по перу и о войне Византии с Русью мы расскажем чуть позднее. Пока же закончим рассказ о приготовлении к войне противника нашего героя. Итак, Варда Склир и Петр должны были расположиться со своими войсками в пограничных областях и зимовать там, готовя воинов к боям в новых для них краях, при совершенно ином климате, и оберегать границу от русов. Как мы только что увидели, получалось последнее не всегда.

    Третьим мероприятием Цимисхия была подготовка корпуса шпионов для засылания их в тыл врага. Для этой работы были необходимы люди, владевшие языками и болгар, и русов. Их снабжали «скифской», то есть русской одеждой, едва ли не снимавшейся с павших в боях русских воинов. Не хочу думать, что среди шпионов Цимисхия были крещеные русы из армии Византии. Все-таки русы и воины!

    Все эти меры рисуют нам лицо Цимисхия — полководца и человека — с поразительной ясностью. Это уже не «православный крестоносец» Фока. Это умный, хитрый, расчетливый и циничный человек. Никаких нравственных ограничений у него нет. Ему нужна победа, победа любой ценой. Он охотно заплатит за нее своей честью и чужими жизнями. В общем, перед нами очередное подтверждение того портрета, что можно было нарисовать еще по дням заговора против Никифора. Амбициозный и беспринципный хищник, не ведающий запретных путей к единственному своему идеалу — Победе. Не победе Византии или православия, не победе Христа и богородицы — победе Иоанна Цимисхия! Противником может оказаться старый враг или вчерашний друг, христианин, мусульманин, язычник, вождь варваров или свой собственный государь — Цимисхию все равно. Задолго до Борджиа, Сфорца, Макиавелли православная Византия породила этот человеческий тип. В Никифоре Фоке могло найтись нечто, достойное уважения. Цимисхия, воплощавшего все наиболее мерзкие для руса черты Византии, Святослав мог лишь ненавидеть. Словно сама Судьба, почитавшаяся язычниками, как сила, правившая и людьми, и Богами, поставила против нашего героя человека, во всем ему противоположного. Впрочем, довольно пока о нем.

    Вернемся к войне, что вели два настолько разных человека, настолько разных народа, настолько разных державы и религии.


    4. Меч над Царьградом

    К вам средь моря иль средь суши

    Проложу себе дорогу

    И заране ваши души

    Обрекаю Чернобогу!

    (А.К.Толстой «Боривой».)

    Очень показательно сказание, которым начинает рассказ об этой войне летопись. Она говорит, будто греки, якобы испугавшись войны со Святославом, прислали посольство с согласием на уплату дани. Послы также смиренно просили сообщить им число русских воинов, для установления размера этой дани. Святослав, чтобы дань была больше, вдвое завысил число своих воинов. Но хитрые ромеи интересовались численностью русских полков вовсе не для уплаты дани. «Выведав» путем этой несложной уловки количество бойцов Святослава, они выдвинули вдвое большее войско. Князь оказался лицом к лицу с четырехкратно превосходящим его воинство полчищем византийцев. «Ибо лживы греки и до сего дня», добавляет летописец.

    Очевидно, в этом простодушном предании отразились впечатления русов от столкновения с методами агентурной работы той самой шпионской сети Цимисхия. Хотя странно представление здесь русского князя этаким мелочным корыстолюбцем, занимающимся самыми настоящими приписками. Это противоречит всем данным той же летописи и прочих источников.

    Но для нас сейчас любопытен не сам рассказ чернеца-летописца. Обратим внимание на последние его слова. Это не единичный навет обиженного за предков славянина. Точно так же о характере подданных Второго Рима — двуличных, коварных, изворотливых лгунов — отзываются европейцы. Хитрость, как их основную черту, подчеркивает Исидор Севильский (VI-VII вв.), а папа Иоанн VIII упрекает их в лукавстве. Анастасий Библиотекарь уточняет: греки исполнены «лукавства, точнее, коварства». А вот как знакомый нам злоязыкий лангобард Лиутпранд отзывается о Фоке: «Речь у него — бесстыжая. По уму он — лисица, по вероломству и лживости подобен Уллису». Фока, как мы помним, на фоне своих соплеменников выглядел довольно бесхитростным человеком. И даже азиат Дизавул, каган тюрок, разгневанный лицемерием и изворотливостью византийских послов, заметил им: «У вас, ромеев, десять языков, у меня — всего один».

    Про славян источники ничего подобного не сообщают. Напротив, все, даже недоброжелательные к язычникам немецкие монахи, подчеркивают правдивость и честность славян. У их соседей скандинавов ни один скальд не посмел бы приписать своему вождю деяний, которых тот не совершал. Это считалось не хвалой, а оскорблением и насмешкой.

    К чему это я? К тому, читатель, что у очень многих историков складывается странноватая привычка судить об отношениях Византии с русами исключительно по византийским источникам. Не упоминают ромеи о победах русов — значит, не было их, это все русы выдумали. Мы уже встречались с этой разновидностью «критики источников», когда говорили о Вещем Олеге. Но то же самое пишут и про Игоря. Византийцы молчат об его победоносном походе в 944 году, о взятой на греках дани — стало быть, ничего этого не было, все выдумка русского летописца, из патриотических соображений приписавшего князю победу, которой он не совершал. Было только поражение 941, которое и хронисты Второго Рима, и русские летописи описывают примерно одинаково. И в походе Святослава не было никаких побед над греками, ведь Скилица, Зонара, Диакон ничего об этом не пишут!

    Нет, не пишут. Если судить о Балканской кампании Цимисхия по источникам Второго Рима, то была это сплошная цепь «побед и одолений». То тут, то там очередной византийский удалец поражает безымянного варварского вождя, после чего «россы» исправно обращаются в бегство. Вот так они и бежали … до Аркадиополя, который отделяло от столицы империи всего дня два пути. Впечатление складывается такое, будто непобедимое воинство Византии гнало врага на собственную столицу! А чего стоят несусветные множества русов, от шестидесяти тысяч у Диакона, до… 308 тысяч у Скилицы. Или доблестные победы имперской армии над этими ордами, в которых византийцы теряли, скажем, пятьдесят пять воинов, а их противники — «более двадцати тысяч». Да… тут уж все агитпропы ХХ века вкупе с «Кавказ-центром» Мовлади Удугова просто отдыхают.

    Именно по освещению авторами Восточно-Римской империи войны с русами можно судить об их правдивости. Она, «правдивость» эта, полностью укладывается в общее мнение современников-соседей о греках. «Ибо лживы греки и до сего дня…». Пропаганда, обычная военная пропаганда, по меркам ХХ века иногда наивная и безыскусная, но для раннего Средневековья — оголтелая, безоглядная брехня. Зерна правды из нее приходится добывать, как жемчужное зерно из той кучи. На наше счастье, историки Второго Рима жили все же не в ХХ веке, и часто проговариваются, как это вышло с «поединком» патриция Петра.

    Как же рассказать о Балканском походе нашего героя? По русским летописям? Но их писали через много лет после похода, а большинство его участников погибло. Придется использовать крупицы сведений и оттуда, и отсюда. Кое-что можно почерпнуть из независимых источников, вроде армян или арабов, кое-что — восстанавливать по косвенным данным. И еще — сильно помогают сведения о воцарившейся в Константинополе в это время самой настоящей панике.

    Мы уже говорили о барельефе-пророчестве, изображавшем разрушение Царя городов русами. Вообще, славяне и русы были давним кошмаром Константинополя. Мало кто знает, что «Акафист богородице» («Взбранной воеводе»), сложенный не то Романом Сладкопевцем, не то патриархом Сергием, создан во время нападения на Константинополь русов в VII веке. Акафист этот перешел и в русскую церковь, и тысячу лет русские князья, цари и императоры просили победы и воодушевлялись на брань строками, прославлявшими разгром и гибель их предков. Такая вот исконно русская религия… но это — к слову.

    Об ужасе, охватившем Константинополь при известии о приближении Святослава, в самом прямом смысле вопиют камни. Сохранилась эпитафия, начертанная на саркофаге Никифора Фоки новым патриархом, Иоанном Милитинским. Старый, Полиевкт, к тому времени преставился — не то взяли, наконец, свое немалые годы желчного старика, не то армянин-император счел, что дешевле будет разориться на дозу известного снадобья, чем и дальше ссориться на виду у державы с вздорным первосвященником.

    Вот строки из этой эпитафии:

    «Ныне встань, владыка, построй фаланги и полки своего войска: на нас устремилось росское всеоружие. Скифские племена рвутся к убийствам. Все те народы, которые раньше трепетали от одного твоего образа, грабят твой город. Если же не сделаешь этого — дай нам приют в твоей могиле!».

    Свидетельство, что и говорить, красноречивое. Особенно, если помнить, что его выгравировал посреди столицы на гробнице убитого глава имперской церкви, а на престоле в это время сидел убийца. Ужас перед Святославом сделал то, что не всегда удавалось страху божьему — пересилил страх пред государством!

    Вот что пишет в это время византийский поэт Иоанн Геометр:

    А кто опишет бедствия на Западе?
    Там скифов орды рыщут вдоль и поперек,
    Вольготно им, как будто на своей земле!
    Иссяк источник силы, чести, мужества…
    Повергнуты во прах большие города;
    Где люди жили, там сейчас коней пасут.
    О, как мне не заплакать, поглядев вокруг!
    Горят поля, деревни гибнут в пламени.
    Но что с тобой, Византий, город царственный?
    Ты бедами всех превзошел, как раньше всех
    Превосходил благополучьем — каждый день
    Не ты ль трясешься, рушишь стены, весь дрожишь?
    Из тех, кого ты вырастил своим теплом,
    Одни уж пали в битвах, посеченные…
    Другие ж бросили прекрасные дворцы,
    Бегут в ущелья, на пустынных островах
    Нашли убежище, от страха чуть дыша…

    Заслуживает внимания, что поэт, мирянин, заканчивает стихотворение отчаянным воплем к христианскому небу, к Спасителю. А патриарх, глава церкви, взывает к мертвому императору. В одном этом — чудовищный лик паники, рушащей веру в привычное, повседневное, заставляющее искать крайних средств.

    Поверив летописцам Второго Рима, мы не поймем их современников. Но все становится ясным, если предположить, что старательно расписанные Скилицей и Диаконом уже после гибели нашего героя «победы» их земляков — и впрямь победы в поединках с безымянными русами. Поединках, происходивших на фоне проигранных имперскими войсками сражений.

    Под Адрианополем против русского войска вновь выставили патриция Петра.

    А. Н. Сахаров предположил, что именно про это сражение сохранилась память в летописи, как про битву, где Святославу противостояло вчетверо превосходящее его численно войско. Именно там, по мнению историка, Святослав произнес свои ставшие бессмертными слова:

    «Некуда нам деться, надо биться — волею или неволей. Не посрамим земли Русской, но ляжем здесь костьми, ибо мертвые сраму не имут. Если же побежим — будет нам срам. Так не побежим же, но встанем крепко. Я буду впереди вас. Если паду я — сами о себе позаботьтесь».

    И дружина ответила, как и надлежало «мужам крови»:

    «Где твоя голова ляжет, там и свои головы сложим».

    Впрочем, другие относят эти слова к Аркадиопольской битве или даже к страшному Доростольскому сидению.

    Важно другое. По словам того же А. Н. Сахарова, после этой битвы храбрый скопец со своим войском исчезает из византийских летописей.

    Перенесемся, читатель, в последний раз в Город царей. Перенесемся в те дни, когда вольнодумец-поэт вспомнил о небесах, а патриарх молил мертвеца об убежище в его гробу — для себя и всех православных. Пройдем по его улицам, вдохнем пропахший едкой, словно дым пожарищ, паникой воздух.

    Вон толпа уличных босяков встревожено окружила инока, почтительно внимая строкам пророчества о «князе Рос». И кто-то испуганно спрашивает: «Отец, а имя его, Сфентослава этого самого — оно как будет по-нашему?».

    Инок хмурится. Трудный вопрос, хотя многие жители Царя городов понимают с пятого на десятое язык варваров, торгующих с ними, служащих в императорском войске.

    «Сфен-то-слав… это будет… это по-нашему… по-нашему — Люциф…»

    И осекается, испуганно захлопнув сморщенной ладошкой рот.

    Поздно. Услышали. Поняли.

    Да и чего уж тут не понять…

    Вон, что ни день — идут с запада подводы с беженцами. После того, как пал перед варваром Адрианополь — только на столичные стены и надежда, да на святыни града Константинова. Иные — чуть не из самой Мизии-Болгарии бредут. И каждый рассказывает о знаменах цвета адского пламени, о вышитых на них поганских знаках — птице хищной, что на вилы бесовские похожа, и кресте с богохульно переломанными концами.

    И про стального вепря бронированной пехоты варваров. И про черные стаи диких всадников, «гуннов»-мадьяр и печенегов, кружащие вдоль его пути. Помните, у Иоанна Геометра: «Горят поля, деревни гибнут в пламени».

    Воет над Константинополем сорвавшийся с цепи Северный ветер. Словно до срока, до конца земного мира, вырвался из оков Тот, кого когда-то приковали к нему архангелы.

    А может — срок?

    Мы уже говорили, что в те годы христиане и на Востоке, и на Западе ожидали конца мира. В труде того же Диакона это ожидание сквозит очень явственно. И кого должны были видеть христиане города царей в непобедимом язычнике, идущем на их город от северных «Ворот зла», очень хорошо можно представить.

    И впрямь — впору политического убежища в гробу искать.

    К Царю городов подходили авары и арабы, болгары и венгры. Но никогда враг, стоявший у стен города, не вызывал такого страха. Священники и патриархи привычно молились Христу, поэты столь же привычно прославляли оружие императора — вполне здравствующего — если вообще замечали, творческие натуры, со своих парнасов какую-то суету грязных варваров и грубой солдатни у древних стен Византия. Лишь один раз патриарх воззвал к мертвецу, прося спрятать его в могиле, лишь один раз поэт возопил к богу, и вспомнил о грехе и покаянии...

    Остановить русов войска Второго Рима смогли лишь под городом Аркадиополем. Ныне это Люле-Бургаз в Турции. Читатель может взять атлас или карту этой страны с указанием масштаба и проверить по линейке — от Константинополя, ныне Стамбула, поле битвы отделяли 120 километров. Два дня пути по хорошей дороге — а дороги в этой части империи сохранились еще с римских времен. Два дня пути отделяло Святослава от воплощения его мечты, от пира на руинах Константинополя. «За малым не дошел Царьграда» — отмечает летопись.

    Впрочем, об этой битве — потом. Рассказ о ней полон недомолвок и загадочен — а ведь именно эта битва решила судьбу войны. Он заслуживает особой главки. Именно эта битва явилась одной из тех самых развилок истории, о которых сейчас так любят рассуждать и историки, и писатели-фантасты. На нее, однако, не обращают внимания, начиная рассказ о вероятностях в истории Руси с ее крещения. А что, мол, если бы Русь приняла ислам, или западный вариант христианства? Хоть где-нибудь прочитать бы — а что могло произойти, продержись Русь в язычестве еще век-другой, как Литва, или вообще сохрани она древнюю веру до наших дней, как Индия или Япония? Но нет — и в христианах, и в атеистах крепко засело, что язычество — это «первобытность» и «племена»… как будто не бывало в истории языческих империй и до, и после Святослава!

    Между тем такой православный автор, как Вадим Кожинов, при всем своем несочувствии язычеству, подчеркивает, что на те рубежи международных отношений, на которых стояла Русь Х века, христианская Россия выйдет лишь к XVIII столетию. А видный историк И. Я. Фроянов еще в 1988 году писал, что возможности языческого общества на Руси Х века далеко еще не были исчерпаны.

    Даже если бы Святослав не взял Константинополя, а только осадил его, как Симеон или, точнее, как Крум, история могла бы измениться серьезнейшим образом.

    Недавно еще за незыблемую истину почиталась — естественно, на словах — невероятная глупость: история-де не терпит сослагательного наклонения. Естественно, это «правило» то и дело нарушали. Ведь как оценить то или иное событие, не прикинув хоть на глазок — а что было бы, если б все обернулось по другому? Вот вам и сослагательное наклонение готово. Поэтому, читатель, не обращайте внимания на попугаев, затвердивших эту нелепую фразу. История, возможно, его и не знает, а вот историкам без сослагательного наклонения шагу не шагнуть.

    В те времена Второй Рим раздирала распря между столичной бюрократией и местной военной знатью. Помните топарха и его «советников»? Вот так было по всей империи. И если бы столицу взяли штурмом варвары, местная военная знать растащила бы империю на княжества. Ведь, кроме бюрократии, в империи не было иных сильных централизованных структур. На Западе полному распаду препятствовала церковь с папой во главе, а на Востоке церковь была элементом бюрократической машины. От потери столицы Византия бы уже не оправилась, и превратилась бы в федерацию полунезависимых феодальных державок, масштаба Грузии.

    А Средневековье без Византии — это совсем иное Средневековье. И не только в смысле сильной и независимой Грузии, которой не пришлось бы воевать на два фронта — с мусульманами и хищными «братьями по вере». И даже не в смысле на век-другой отложенного (а то и вовсе не случившегося) крещения Руси. Это и совсем иная Европа. Василий II никогда не переселит в Болгарию павликиан из Малой Азии. И эта ересь так и останется одним из пятен в ярком и пестром ковре Востока. В крайнем случае, станет государственной религией в одном из остатков Византии, как ересь монофизитов в Армении. Но не будет богомилов, не будет и катаров, и альбигойцев. А значит, не возникнет созданная в нашем мире для борьбы с этими ересями инквизиция. И суровый рыцарь Симон де Монфор, и строгий монах Доминик прославятся чем-нибудь совсем другим. Это раз. Не возникнут также трубадуры и труверы с миннезингерами — вся эта полувосточная-полухристианская певчая братия, пропитанная идеями альбигойцев. А это направит по другому пути всю культуру и искусство Запада. Скажу одно — это принципиально иное отношение к любви и к женщине. Это два. «Аристотелева революция» Фомы Аквинского тоже пройдет как-то совсем иначе. Потому что не будет ни угрозы «манихеев» из катарского Лангедока, ни притока греческой философской литературы с ее вопросами и ее ответами на основные вопросы бытия. Это три.

    Иная церковь. Иная культура. Иная философия. Даже архитектура не переживет того византийского влияния, что в XII-XIII веках смыло тяжеловесность романского стиля. Будет что-то другое, совсем другое.

    Вот какое влияние на мир окажет только уничтожение Царьграда. А оно «технически» было вполне возможно. За плечами Святослава стояла огромная северная Держава — не кочевые становья полудиких мадьяр, не небольшие государства болгар или аваров. Крестоносцы Константинополь взяли. Вооружены они в 1204 году были немногим лучше воинов Святослава, а организованы, не имея единого вождя, говоря на разных языках, и вовсе хуже.

    Но ведь изменения не ограничатся исчезновением Второго Рима. Будет та самая северная Держава, от Волги до Адриатики, от Ладоги до Пелопоннеса… то есть, в этом варианте, конечно, Мореи. Со столицей в Переяславце… то есть, конечно, Переяславле Дунайском, в устье главной реки Европы. И не важно, что она вряд ли переживет своего основателя. Пусть его сыновья или даже внуки поделят ее. Нужно только, чтобы Святослав прожил еще лет двадцать пять-тридцать. Чтоб выросла поколение, привыкшее к существованию в едином культовом, культурном и геополитическом пространстве. Привыкшее смотреть на достижения культуры Средиземноморья не как на откровения Неба, а как на добычу отцов. Чтобы были свои каменные здания, а не подражания чужеземным. И — чем рок не шутит — чтобы успела появиться действительно своя, русская (а не переводы с апокрифами) литература, на пять-шесть веков раньше, чем в нашей реальности. Чтобы славяне покрепче уцепились корнями за плодороднейшие черноземы Дона и Кубани. Одно поколение — и никаким половцам не выжить их оттуда. И не будет набегов каждые три года. И «Волга, и Поморье, и Посулье, и Сурож, и Корсунь, и Тмутаракань» никогда не станут для русов «землей незнаемой», становьем степных хищников. И Орда три века спустя упрется в густозаселенную богатую и сильную страну вольнолюбивых, привычных к оружию (казаки!) подданных потомков Сфенга Тмутараканского. Как в нашей истории она уперлась в языческую Литву. Уже одно это — Русь без Орды и ига, несожженый Киев… даже если эта страна и примет христианство — это уже совсем иная Русь.

    На западе эта держава станет за спиной варяжских княжеств по Лабе и Балтике. Даже если и не включит их в себя — они больше не будут загнанными, обреченными бойцами против всего христианства Европы. Христианская Польша князя Мешко не осмелится бить им в спины, опасаясь, в свой черед, поворачиваться спиной к русам — родичам и единоверцам варягов. А когда в Польше заполыхает восстание язычника Маслава, кто-нибудь из Святославичей может и воспользоваться моментом. На самой Балтике авторитет исполинской языческой империи Рюриковичей станет гарантом торговли вендских городов со странами Востока. С оглядкой на восточного великана погодят креститься многие вожди в Скандинавии — а это не одно лишнее десятилетие эпохи викингов. Славянские колонии в норманнских землях не заглохнут, а сохранятся. В целом для язычников и христиан Средней Европы русы станут противовесом германцам и в мирной жизни, и в военных делах.

    Вот на северо-востоке дела будут похуже. Гнет азиатской религии, а с XV века — и полуазиатского государства не будет выжимать варягов-новгородцев в безлюдные пустыни Севера. Такими темпами Русь нескоро дойдет до Тихого океана — если вообще дойдет.

    А зачем, собственно? Ведь Русь Святослава осуществит мечту геополитиков ХХ века — осуществит “непрерывную пространственную связь между Северным морем и Персидским заливом” (Артур Дикс), захватив “европейскую геополитическую диагональ”. Так на кой шут русам захватывать дикие земли — и дичать там самим рядом с их дикими племенами?

    В этом варианте истории нет никакой “Евразийской державы”. Русь — это четкость границы, рубеж между азиатами и Европой. Ничего смутного, “вечно бабьего”, никакой безответственности, бесформенности, бестолочи, безалаберности, безобразности. Гораздо меньше грязи, скотства и рабства, столь любезных нашим “евразийцам”-азиопцам, пытающимся выдать их за некую исконно русскую «особость». Здесь Константин Леонтьев не станет сетовать, что понятие “славизма”, “славянской культуры” не имеет образа, четкой формы. Здесь Алексей Толстой не сложит горьких стихов про то, как “наглотавшись татарщины всласть, вы Русью ее назовете”.

    Сталь волн Варяжского моря. Сталь глаз соколят из Рюрикова гнезда. Ясность. Четкость. Ответственность. Прямые полосы тяжелых клинков, беспощадных и справедливых, несущих честное имя кузнеца-руса на своих стальных телах. Четкость строя “стены” кольчужников-русов и четкость каст-“родов”. То, что пытался выразить в своих полотнах прозревший сквозь века Константин Васильев. Не мутненькая холопья славянщина “голубиных народцев” и “мужичка-богоносца”, а стальная ясность славянства — жрецов, воинов, господ.

    Вот она — несбывшаяся Русь. Уже в XII-XIII веках это необратимо иная страна в необратимо ином мире.

    Несбывшаяся. Под городом Аркадиополем в провинции Фракия колесо на прялке Макоши-Судьбы повернуло в другую сторону. Что ж, пора поведать об этой битве, воистину изменившей мир.


    5. Битва загадок

    Не корова лижет соль языком,

    Ветер в полюшке ласкает траву.

    Возвратился юный князь в отчий дом.

    Осень сбила крылом смерти листву.

    Будут долго тучи плакать навзрыд

    Будут долго листья плыть по реке.

    Взгляд яснее стал; и сокол парит,

    Отражаясь на остывшем клинке.

    (Велеслав «Юный князь»)

    Кажется, что ничего нельзя придумать однозначнее битвы. Вот павший побежденный, вот торжествующий победитель. Так может подумать кто угодно, но только не историк. И дело не только в неполноте или неточности источников, хотя и она вносит немало путаницы. Это, пожалуй, еще мягко сказано — источник способен вообще перевернуть факты с ног на голову.

    Вот пара таких примеров. Расшифровав египетские иероглифы, ученые, помимо прочего, узнали, как фараон Рамсес II в страшной битве при Кадеше одолел малоазиатское племя хеттов, северного соседа Страны Пирамид. Перечислялись побежденные полководцы царя хеттов, хвастливо описывалась добыча и гордо — названия воинских частей египтян-победителей. Все историки так и записали — при Кадеше Рамсес разгромил хеттов. Эта битва вошла во все учебники военного дела. Дельбрюки и клаузевицы вычерчивали схемы битвы при Кадеше, стараясь вычислить, откуда какое египетское войско ударило на злокозненных северян.

    На немногочисленных историков, умудрившихся заметить, что после этой эпохальной победы граница между хеттами и египтянами сильно сдвинулась… к югу, смотрели, как Петрухин на антинорманниста. То есть, как на чудака, неведомо зачем наводящего тень на ясный день. Да и как могли хетты одолеть Рамзеса? Ведь про хеттов историки почти ничего не знали, и, следовательно, они были дикари и варвары. А египтян историки знали очень хорошо, знали, что у них было государство, пирамиды, храмы. Не понятно ли, кто тут одержал победу, а кто — просто не мог ее одержать? Так что не лезьте со своими глупыми границами и прочими — ха-ха — фактами.

    Уверяю вас, читатель, я далек от шуток. Образцы такой же точно логики наполняют сегодня ученые книги об отношениях Руси и Второго Рима.

    Так продолжалось до тех пор, пока в начале ХХ века чешский археолог Бедржих Грозный не расшифровал письмена хеттов. И тогда ученые прочли надпись хеттского царя в честь славной победы при Кадеше, где доблестные хетты наголову разгромили подлого Рамзеса и его нечестивцев-египтян. Тут уж пришлось вспомнить «чудаков» с их границами. И конечно, выяснилось, что множество маститых, видных ученых просто «не так поняли», что они всегда сочувствовали этим «чудакам», а смеялись над ними в своих статьях — так, для виду.

    Впрочем, в учебниках и популярных книжках для детей по сию пору расписывается великая победа могучего Рамсеса над хеттами в битве при Кадеше.

    Я бы не вспомнил об этой истории, но в нашей истории тоже существует такая «битва при Кадеше». Это война хазарина Пейсаха против руса Х-л-гу из так называемого «Кембриджского документа». Его анонимный автор рассказывает, как Пейсах победил Х-л-гу, напавшего по наущению «злодея Романа» на хазар, и заставил его воевать против самого Романа. Там Х-л-гу был побежден огнем, бежал оттуда в Персию, где и погиб.

    И вот на основании этого документа Л. Гумилев и В. Кожинов рассказывают ужасные истории о победе хазар не то над Игорем, не то над самими Вещим Олегом, осаде Киева (про которую в документе ни слова) и т. п.

    И совершенно не обращают внимания, что ни один современник Олега и Игоря почему-то не знает об их «зависимости» от хазар. Что Лев Диакон называет русским «Босфор Киммерийский», а Масуди называет «русской рекой» Дон, что никак не сочетается с «зависимостью». Сколько на сей раз ждать, пока историки обратят внимание на такую мелочь, как государственные границы?

    «Кембриджский документ» — это просто очередная «битва при Кадеше», попытка задним числом превратить поражение в победу. Странно, почему столь строгие к данным летописца историки так доверчиво уверовали в этот клочок пергамента. Хотя… они и летописные байки глотают, словно голодные птенцы, не задумываясь, лишь бы там говорилось о проигрышах русов (вспомним историю «Игоревой смерти»). Нет, странные все-таки люди.

    Но битва при Аркадиополе не из этого числа.

    У нас есть несколько описаний этого сражения — особенно, если считать, что описанная в летописи битва Святослава с греками — это и есть аркадиопольское сражение.

    Но все равно невозможно понять, кто победил в этой битве. То же, что с битвой на Каталаунских полях, что с битвой при Бородино. Историю этих битв писала победившая в войне сторона — и они превращались в ее победы. Но когда всматриваешься в источники повнимательней, однозначность исчезает. Так и с битвой при Аркадиополе. Мы достоверно знаем, что после нее в войне русов с империей наступила передышка. Но кто победил?

    Поверить византийским летописцам очень трудно. И не только из-за подробностей, достойных Удугова или Мюнхгаузена. Да-да, та самая битва, где ромеи, по Диакону, потеряли-де пятьдесят пять бойцов, а «россы» — свыше двадцати тысяч. На одного византийца — пятьсот русов? Воля ваша, читатель, но таких соотношений потерь не было, наверно, даже в колониальных войнах другой, Британской империи, где бравые Томми Аткинсы садили из автоматических винтовок по полуголым зулусам и масаям, прикрытым лишь щитами из зебровых шкур. Но Скилица собрата по перу переплюнул. У него из трехсот восьми тысяч русов, вкупе с «порабощенными» болгарами, «пацинаками»-печенегами и «турками»-мадьярами, «только совсем немногие спаслись», а византийское войско потеряло… 25 человек!!! Да кто после такой победы вообще сопротивлялся ромеям? На кого на следующий год пошел в поход Цимисхий?

    И еще — в таком случае русского летописца снова придется заподозрить во вранье из «патриотических соображений». Он ведь пишет, что поход Святослава на Царьград закончился выплатой греками контрибуции-«дани» русскому князю и его войску. Опять-таки, воля ваша, но тут в патриотическом вранье легче заподозрить кое-кого другого. По крайности, наш летописец не жонглирует такими фантастическими цифрами. Более того, один раз в описании Балканского похода он явно грешит против истины, причем отнюдь не патриотично. Он пишет, что окончательный мирный договор этой войны был заключен русскими послами, пришедшими к Иоанну Цимисхию «в Доростол». То есть император вроде бы взял этот город, чего не утверждают даже греческие удуговы — Диакон со Скилицей. Доростол как раз и был последней твердыней русов на Балканах. Договор с Цимисхием был заключен под ним, что летописец, очевидно, и понял неправильно. Так что летописца в чем — в чем, а в чрезмерном патриотизме не обвинишь. Так же, как его коллег из Второго Рима — в чрезмерной преданности фактам.

    Тогда получается — победили русы? И опять-таки не выходит. Главнокомандующего имперской армией под Аркадиополем, одного из талантливейших полководцев Восточного Рима, Варду Склира после этой битвы отсылают на восток. Не против арабов, а на подавление мятежа в восточных провинциях империи. Его поднял Варда Фока, родственник убитого императора, а шла за ним местная знать, воины и землевладельцы, опирающиеся на крестьянские общины, предпочитавшие служить близкому господину, а не кормить налогами и податями бездонное брюхо чиновничьего Константинополя. Помните, читатель, мы с вами говорили о раздоре между столичной и местной знатью? Вот это он и есть, так сказать, в действии. Но если бы над столицей висели войска победоносных варваров — кто бы отправил лучшего полководца на подавление какого-то мятежа в дальней провинции? Кто спасает ногу ценой головы? Да и как, в таком случае, Царьграду удалось бы избежать если не уничтожения, то хотя бы осады?

    Единственный вывод, позволяющий согласовать и объяснить все имеющиеся у нас данные — в чудовищной сече с армией Варды Склира не получила преимущества ни одна из сторон. Даже Диакон, при всех его вольностях, сообщает, что «успех битвы склонялся то в пользу одного, то в пользу другого войска и непостоянство счастья переходило бесперечь с одной стороны на другую». Не было победителей. Войско Святослава не смогли разбить лучшие воины империи. Его удалось только остановить. Только убедить пойти на переговоры.

    Попробуем реконструировать ход битвы, исходя из того, что византийские авторы не погрешили против истины в описаниях деталей хода сражения, а наш летописец — в общей оценке его итогов.

    Итак, при приближении варварского войска Варда Склир с войском заперся за стенами Аркадиополя. К битве он приступил, выйдя ночью, тайком, из города, и расположив на местности засадные полки. В разведку навстречу неприятелю он выслал отряд патриция Алакаса, крещеного печенега. Мда, арабы, сирийцы, армяне у нас уже были, даже один негр — только печенега в высоком сане патриция нам и не хватало! Патриции, настоящие патриции настоящего, первого Рима, наверняка перевернулись в своих мраморных склепах, когда этим саном наградили дикаря, родившегося в кибитке и не стыдившегося поедать своих вшей!

    Крещеный печенег столкнулся с конницей своих сородичей и отрядами мадьяр. Притворным бегством он заманил степняков в расположение византийских войск. Те, привыкнув, очевидно, к зрелищу удирающей от них византийской кавалерии, ничего не заподозрили и на полном скаку влетели в засаду. Очень возможно, что конникам враждующих племен помутило разум и соперничество, стремление первыми настигнуть улепетывающих ромеев, захватить добычу (Склир наверняка нарядил своих «живцов», как на парад), и отличиться пред Святославом.

    Пропели трубы условный сигнал, и за спиной кочевников повалила из укрытия, торопливо смыкая строй, пехота из засадного полка. А навстречу им на неторопливо — покуда неторопливо — ступающих исполинских жеребцах выехали закованные в латы клибанофоры-броненосцы. Когда-то печенеги мгновенно бросились бы наутек, и возможно, многие бы успели спастись. Помните: «отступление их тяжело и легко в одно и то же время, тяжело от множества добычи, легко от стремительности бегства»? Но… эти печенеги слишком долго воевали рядом с русами. Слишком долго шли под стягами Святослава. Может быть, они отвыкли бежать, привыкнув быть частью непобедимой силы? Или… или дикари усвоили русское убеждение в постыдности бегства? Как бы то ни было, печенеги не побежали. Они атаковали окруживших их ромеев. И погибли все.

    Любопытно, Алакас испытал хоть что-нибудь, глядя на истребление заманенных им в ловушку сородичей? Или настолько уж проникся христианской заповедью «Кто не отречется от брата своего ради Меня, тот не достоин Меня»?

    В это время Варда Склир с главными силами ударил на войска русов. Битва длилась долго. У обоих византийцев ее описание наполнено типовыми лубочными образами поединков византийских удальцов с огромными и страшными русами, в которых, конечно, неизменно побеждают христиане. Однако один такой поединок неизменно привлекает внимание. Некий «скиф, гордившийся размерами тела и неустрашимостью души», в «блестящих доспехах», возбуждал мужество в своих воинах. Варда напал на него. Рус ударил мечом византийского полководца. Однако шлем Варды выдержал удар, а сам магистр страшным ответным ударом развалил противника надвое. Этот поединок переломил, согласно византийским авторам, ход сражения.

    Без прикрытия с флангов, которое осуществляли печенеги, боевые построения основной силы Святослава, тяжелой пехоты, были очень уязвимы для атак византийской кавалерии — тяжелых клибанофоров и легких акритов. Поэтому не удивительно, что воины Святослава не вышли победителями в этой битве. А вот в их бегство с поля сражения я верю не больше, чем в цифры потерь у Скилицы. Скорее всего, Варда отошел назад в крепость, а понесшее тяжкие потери войско русов отступило в свой лагерь.

    Следует также отметить, что приемы войны, использованные Вардой Склиром против Святослава — заманивание врага ложным бегством в ловушку, засадные полки, по сигналу бьющие в спину неприятелю — все до одного были азиатскими. Столь же азиатскими, как, скажем, кривые сабли. На Руси их впервые применили в Куликовской битве, причем, как справедливо отмечал писатель С. П. Бородин в романе «Дмитрий Донской», происходили эти приемы прямиком из заветов азиата Чингиза. В Европе подобного не было до самого конца Средневековья. Империя лишний раз обернулась к Европе варваров «своею азиатской рожей».

    В этот момент к Аркадиополю и подошло высланное Иоанном Цимисхием посольство. Послы пришли в лагерь Святослава, просить о мире. И опять принесли золото. Святослав, не глядя на него, мотнул чубом: «Уберите». Послы, говорит летопись, возвратились к императору и доложили о провале своей миссии. Один из приближенных цесаря посоветовал попробовать еще раз, но в качестве даров послать варвару меч и прочее оружие. Святослав новый дар принял, и просил поблагодарить цесаря. «Лют будет муж сей, — доложили послы императору — богатством пренебрегает, а оружие любит». Дошло, слава те господи, с третьей попытки подкупа дошло! Советники предложили Цимисхию уплатить дань, чтобы отвести опасность от столицы.

    Святослав дань принял, брал и на живых воинов, и на погибших — для их осиротевшей родни. Он согласился на мир. Слишком много русов полегло под Аркадиополем. Требовалось подкрепление, требовался отдых для войска. А для этого нужна была передышка и мир. После Аркадиополя Царьград мог оказаться русскому войску не по силам. Этот мир стоил князю союза с печенегами. Во всяком случае, под Аркадиополем печенеги шли в его войске, а в конце войны Святослав говорит: «печенеги с нами ратны». Скилица прямо утверждает, что печенеги «были раздражены тем, что он заключил с ромеями договор». Возможно, печенеги не простили Святославу мира с теми, кто убил, коварно заманив в засаду, их детей и братьев. Дикарям из степного племени были чужды абстракции вроде государственных нужд или соображений стратегии. Ничто не могло оправдать отказ от мести за побратимов! И еще — Святослав пошел на мир с врагом. Он поступил не как Бог, а как человек, он, бывший для степняков Богом Войны! Впервые он удовлетворился чем-то меньшим, чем полная покорность побежденных. Впервые согласился всего лишь на дань!

    Страшное это чувство — разочарование в кумире. Печенеги, возможно, простили бы князю гибель сородичей, и мир с их убийцами. Но того, что Он, их бог, вдруг оказался всего лишь человеком, они простить не смогли.

    Но что случилось с князем? Почему он все же пошел на этот мир, он, сам до тех пор рассуждавший исключительно категориями воинской чести, бывший идеальным вождем для русов, богом для их диких союзников. Что с ним случилось? Отчего он вдруг почувствовал себя всего лишь человеком?

    После этой битвы Святослав производит страшное впечатление сломавшегося человека. Человека, разуверившегося в своей судьбе. Что случилось, что могло произойти? Не могло же так подействовать на воина и вождя банальнейшее поражение в битве! Тем паче, что и поражения-то, как такового, скорее всего, не было.

    Здесь я снова вступаю на тропку предположений. Мне кажется, ответ на этот вопрос скрывают два других вопроса.

    Почему Святослав так благодарил цесаря за подарок? Мечи у византийцев вовсе не отличались таким уж отличным качеством скорее, наоборот. Арабы, столь восторженно оценивавшие русские клинки, о мечах ромеев отзывались более чем сдержано. Да и сами воины Второго Рима в эту войну не стыдились обшаривать поля сражений, собирая мечи убитых русов. Тем самым они без слов, но очень красноречиво высказались о качестве своих и русских мечей. Престижность подарка? Но Святослав вовсе не трепетал перед престижем цесарей Византии, лично же к Цимисхию он, как покажут дальнейшие события, питал лишь заслуженное презрение.

    Так, может быть, правильней будет поставить вопрос по-иному: чей меч принесли Святославу византийские послы? Чье оружие?

    Второй вопрос: кого убил под Аркадиополем Варда Склир?

    В описание этого поединка многое вызывает, скажем так, сомнения. Как я только что сказал, клинки византийцев не блистали качеством. Не были они и тяжелыми рыцарскими мечами. Вспомним малоприятные подробности смерти Никифора Фоки. Помните, как несчастному императору били «по щекам» рукоятями мечей, вышибая зубы, а он бормотал молитвы к богородице? Если бы злополучного Фоку ударили бы рукоятью русского «харалужного», каролингского клинка, ему, как минимум, напрочь разнесли бы кость челюсти, если не убили бы попросту на месте. Меч византийцев той эпохи — это легкая кавалерийская спата, подобие позднейшей шашки. Зарубить ей, конечно, можно. Но разрубить пополам защищенное доспехами тело? Не верю. Да и Варда Склир отнюдь не был богатырем. Во всяком случае, нигде не говорится про его сверхъестественную силищу. В общем же все описания русов и славян византийцами и людьми схожего с ними телосложения — арабами, сирийцами — начиная с VI века, с Феофилакта Симмокаты и Захарии Ритора наперебой твердят, что это «люди с огромным телом», император «удивлялся величине их тел», «они высоки и стройны, как будто пальмовые деревья» и т. п.

    Так как же ромейский клинок мог развалить надвое руса в доспехах? По-моему, это могло случиться лишь в одном случае.

    Если рус этот не был взрослым мужчиной.

    Романтически настроенный читатель может предположить, что вместе со Святославом в поход отправилась одна из жен, настолько любившая молодого государя (нашему герою 28 лет), и так сильно любимая им, что у них не было сил перенести разлуку. Вообще-то это вполне вероятно. Позднее византийские мародеры будут находить на полях битв женщин в русских доспехах, так же, как после разгрома под Константинополем в VII веке, того самого, про который сложен «Акафист богородице». «Небесную царицу» благодарили и за гибель русских женщин… и этими самыми словами их правнуки будут славить ее же за «защиту» православной Руси.

    Но мне самому представляется более вероятным иной вариант. Возможно ли, чтобы Святослав всех своих сыновей оставил в Киеве, на попечение и воспитание не очень любимой матери? Ему самому было два года, когда от его лица говорил посол Вуегаст на переговорах с Византией, четыре — когда пришлось ехать впереди войска на бой с древлянами. Он был сиротой, но не был сиротой Владимир Мономах, в 13 лет с отцовской дружиной отправляясь в опасный путь по земле вятичей. И младший сын Игоря Святославича, Олег, в десять лет отправившийся с отцом на половцев, тоже сиротой не был.

    Где место сыну князя? С обряда постригов, что совершали над трех, пяти, семилетним мальцом, его место с мужчинами, с воинами. С отцом.

    Мы ведь уже знаем («Сфенг»!), что летопись называет не всех сыновей Святослава Храброго. Так что он вполне мог быть, этот действительно «отличавшийся размерами тела» от прочих воинов вождь русов. Мы даже не знаем его имени. Просто Княжич…

    У молодости острые глаза. И Княжич — так уж случилось — первым заметил, что воевода болгарских язычников-скамаров заваливается в седле, пробитый стрелой. Что его молодцы, увидев это, начинают придерживать коней. А то и вовсе поворачивать.

    Они сейчас побегут!

    Княжич помнил, что рассказывал ему на привале старый скамар. Они никогда не сходились с латниками ромеев или царской дружины в открытом бою. Для них это — смерть. Поход вместе с «братушками господаря Светослава» — первый, в котором не они бегут от латников, а те убегают от них.

    И еще Княжич помнил: «Велик зверь, а головы нет — так и полки без князя». А отец не успеет. Они с дядей Глебом — там, в переднем полку. И если сомнут болгар — ромеи пройдут в тыл и ударят им в спину…

    У него был хороший печенежский конь. Отец старался, чтоб у него было только лучшее. И старый дядька-боярин только отчаянно крикнул вслед, да пришлось пригнуться к гриве и пришпорить коня, уходя от пятерни гридня-телохранителя.

    Они уже бегут!

    Княжич, пришпоривая Печенега, несется туда, где разворачивают коней черноусые скамары. Сзади — топот коней телохранителей. Пусть, уже неважно, главное — другое, главное — успеть…

    — Стойте! Стойте! Перун! Перун с нами, братья!

    Услышали ли? Неизвестно. Откуда-то сбоку — гремящая железной чешуей скала — ромейский конник. В черной кудлатой бороде — белый оскал.

    — Перун!

    Меч, направленный нетвердой рукой подростка, соскальзывает с чужого шлема. В ответ взблескивает перечеркнувшая небо спата. И разрубленное пополам небо плещет кровью в лицо.

    — Пер… ру…

    Спафарий-оруженосец магистра Фоки спрыгнул с коня. Ну и мечи у этих нехристей! Да и ножны с перевязью в золотых бляхах тоже хороши. Просто грех будет оставлять ее на зарубленном господином варвареныше…

    Тело Княжича лежало на погребальном костре. Тела дядьки и гридней — на другом. Только этим мог гневный князь-отец наказать их — отпустивших его первенца на верную гибель, хуже того — допустившим, чтоб с его тела содрали перевязь с ножнами, а из коченеющих пальцев вырвали меч. Тот самый меч, которым он, Святослав, некогда благословил сына. Тот, с которым в руках он принял смерть.

    Как он предстанет теперь перед Метателем Молний? Что скажет ему Золотоусый? Да, можно положить на костер и иной клинок, но это будет… все равно, что обвенчаться с сенной девкой вместо сговоренной невесты-княжны.

    Даже себе Святослав не сознавался, что мыслями о мече отгоняет чудовищную боль. Сын. Любимый сын, первенец. Именно его он видел на престоле огромной державы посреди Переяславля Дунайского.

    Боги, Боги мои, за что?!

    Когда ему доложили о появлении греческих послов, погасшие было глаза князя страшно вспыхнули.

    Вот кто ляжет на костер сына. В ногах, как рабы или собаки — те самые собаки, с которыми рабы Мертвеца равняют чтящих Древних Богов.

    Он приказал позвать послов. Сел, наслаждаясь ожиданием. Какие у них будут лица, когда поймут, зачем их позвали сюда…

    Но он вскоре забыл обо всем этом. Забыл, когда воин в доспехах с золотой насечкой, с пышными белыми перьями на шлеме шагнул вперед, держа на протянутых руках меч.

    Тот самый меч.

    Князь вскочил, почти не слыша голоса толмача: «Божественный Иоанн Цимисхий выражает соболезнование катархонту россов и посылает…».

    Тот самый. Узор рукояти с переплетенными в поединке чудовищами. Имя кузнеца на голомени. Красная кожа ножен и бляшка в виде Сокола, знака Рюриков.

    Его сын не один уйдет сегодня за небо. Не один.

    Слезы, которых он тщетно ждал весь этот страшный вечер, хлынули на скулы. Он сморгнул.

    — Передайте… — голос сорвался, — Передайте мою благодарность… цесарю.

    Возможно, вот так все и было. «Я не могу ничего доказать. Я вижу — это гораздо важнее».


    14. ДЛИННЫЕ СТЕНЫ ДОРОСТОЛА

    Дымом горящих крад

    Память в сердце стучится.

    Проклят будь, Цареград!

    Мертвых застыли лица.

    Нет дороги назад.

    Ветрам о скалы биться,

    Вечно волнами яриться,

    Брызги ронять в закат

    (Велеслав «Поход»)

    1. Измена

    А и где это слыхано, где видано:

    Брат на брата с боем идет?!

    (Былина «Данила Ловчанин»)

    Итак, Святослав заключил мир с Цимисхием. Русские войска, получив выкуп, покинули провинцию Фракия. В Болгарии и в Македонии хозяином оставался Святослав. Возможно, его даже устраивало такое положение. Ведь не Олег Вещий взял Саркел. Не взять Царьград — закрепиться на Балканах, создать здесь державу, что, пусть поколением позже, сможет свалить проклятый Город царей.

    Беда была в том, что Цимисхий тоже отлично понимал, чем грозит его власти, его государству создание на Балканах языческой державы. К войне он готовился всерьез. Он употребил все силы к тому, чтобы развязать себе руки для войны на западе. Он торопил Варду Склира — надо поскорее покончить с мятежом Варды Фоки. Варда Склир, отправившись на восток, в охваченные мятежом провинции, действовал очень по-византийски. Для начала он снесся с вождем мятежников, уговаривая его сдаться на милость императора.

    Варда Фока в милость Цимисхия верил слабо. Цимисхий убил его дядю, императора Никифора, а отца, того самого, ненавистного византийцам из-за спекуляции хлебом в голодные годы Льва Фоку вместе со старшим братом Варды, Никифором, ослепил и сослал на остров Лесбос. Сдаваться палачу своих родичей Фока не спешил.

    Тогда Варда Склир отправил шпионов к его ближайшим сподвижникам, обещая полнейшее прощение и даже почести, если они предадут Фоку. Те, поразмыслив, решили, что синица в руках лучше журавля в небе, и вместе со своими войсками примкнули к имперской армии. Среди них были Симеон Ампел и патриций Андралест, двоюродный брат предводителя мятежников. Впрочем, магистр Варда Склир приходился своему мятежному тезке свояком — на сестре Фоки был женат его брат Константин Склир. Свояком был магистр и императору — его сестра Мария была Цимисхию первой женой. А сам армянин-самодержец был, как мы помним, двоюродным братом убитому им Никифору, и, таким образом, двоюродным же дядей вождю мятежа. Это не история, а какая-то «Санта-Барбара», право! Сколько здесь родственных предательств, сколько братских убийств из-за угла…

    Потрясенный предательством близких ему людей, Варда Склир обращался к оставшимся, заклиная не предавать его, уверяя, что победа еще возможна, напоминая о принесенных им клятвах, о боге. Те, истинные православные византийцы, слушали, кивали в нужных местах, крестились в нужных местах, а потом по ночам сбегали один за другим в лагерь Склира. В полном отчаянии Фока с тремя сотнями личной охраны тайком покинул лагерь и бежал в крепость Антигус. А на брошенных предводителем мятежников обрушился с непомерно разросшимся из-за перебежчиков войском Варда Склир. Уступавшие в числе, оставшиеся без командира воины Фоки сопротивлялись недолго. Всех их, захваченных в плен в лагере Фоки, Варда Склир приказал ослепить. Чтобы в следующий раз предавали побыстрее. Фока заперся в Атигусе, Склир осадил крепость, не переставая слать к мятежнику послов с требованиями сдачи, обещая сохранить жизнь и ему, и его близким. Иоанн торопил своего полководца. Мир, мир на востоке как можно быстрее! Армия нужна на западе!

    Поразмыслив, Фока, прекрасно осознававший безнадежность своего положения, согласился. На сей раз Цимисхий сдержал обещание. Бунтаря всего лишь постригли в монахи и сослали вкупе с семьей на дальний остров в Средиземном море. А исполинская армия Склира, впитавшая в себя отряды перебежчиков Фоки и его последних защитников, двинулась на запад.

    Не терял времени и сам Иоанн Цимисхий. Он, не скупясь, вербовал наемные армии («Щедрость помогла ему собрать воинов», поясняет Скилица), начисто выскребал гарнизоны, толпами гнал из деревень рекрутов-стратиотов. Из Средиземного моря в Черное друнгарий-адмирал Лев вел армады грозного флота Восточного Рима. Сообщающие все эти сведения византийские авторы не упоминают об одном немаловажном обстоятельстве. А оно должно бы учитываться всяким, кто пишет про эту войну.

    Для столь полного сосредоточения всех сил империи на единственном участке ее границы нужен мир со всеми соседями Второго Рима. Со всеми! Так и представляешь, как хмурится, оглаживая бороду, Повелитель Правоверных в Багдаде, внимая послам Цимисхия, как Аль Муиз, эмир Египта, кладет смуглую руку на рукоять меча Пророка — да благословит его Аллах и приветствует!

    «Сват-Саклаб? Это тот, что жег мечети в Хазарии? Русы? Те, что тридцать лет назад захватили Бердаа? Да, конечно, мы подпишем мир. Не сказано ли в Коране: «самые близкие по любви к уверовавшим те, которые говорят «Мы — христиане!» (сура 5, аят 82)».

    Суровые полководцы императора Оттона в Италии хмурили брови, внимая латинским монахам-переводчикам:

    «Свентосклав? Тот, что изгнал епископа Адальберта, потомок дикарей с Рюгена? О да, кайзер подпишет мир!».

    А в тени престолов калифов и кайзеров, эмиров и пап ползло змеиным шорохом:

    «Проклятый язычник, дерзнувший поднять руку на народ божий! Истребитель избранников Предвечного! Разрушитель каганата! Мы, хозяева жемчугов Персидского залива, хозяева рабских торжищ, банкиры Востока и Запада, говорим вам, наши вечные должники в коронах, чалмах и тиарах — мир Византии!».

    Против Святослава ополчилась не армия ромеев. Не империя Второго Рима. Даже не христианский мир. Все единобожие, все почитатели завета, данного в бесплодных недрах палестинских пустынь Абрахаму-Аврааму-Ибрагиму, весь Юг ополчился против вождя языческого Севера. Не армии, не государства, не народы, — две Веры, два взгляда на мир сошлись в смертельной схватке на берегах Дуная. По длинным горным ущельям — «клисурам» — византийская армия одним броском вышла к столице Болгарского царства — Преславе. В это же время в Дунай вошел огромный имперский флот, снабженный последним словом византийской военной техники, «напалмом Средневековья» — «греческим огнем».

    Но как армия Второго Рима могла пройти через ущелья незамеченной? Этот кратчайший путь от сердца Болгарии к Византийским пределам и обратно был уже не один век известен воинам и полководцам обеих стран. Именно в одной из «клисур» Крум настиг Никифора I и разгромил его армию. Возможно ли, чтобы болгары, сражавшиеся на стороне Святослава, не рассказали князю об этом опасном месте? На мой взгляд, нет. Возможно ли, чтобы Святослав, опытный воин и полководец, не поставил охраны около ущелий? Тоже невозможно. Кому он доверил их охрану? Мы не знаем. Но догадываться можно… впрочем, об этом — позже.

    Разумеется, Иоанн Цимисхий и не подумал предупредить врага о нападении. Пусть дикие язычники посылают врагам свое «Иду на вы». А он — просвещенный правитель цивилизованной христианской державы. К чему ему какая-то варварская «честь»?

    Впереди византийского войска двигался в окружении закованных в броню «бессмертных» сам император, а за ним — отборные воины империи — 15 тысяч пехоты и 13 тысяч всадников. А в отдалении движется остальные полчища. Численности их византийские авторы не сообщают, дабы не портить картину «героизма» своих земляков, но легко можно представить себе хотя бы порядок — если одних отборных почти 30 тысяч, то остальная рать, надо думать, исчислялась сотнями тысяч. С войском шли осадные машины и камнеметы. За арьергард отвечал уже известный нам Василий Ноф. Цимисхий взял его в поход, надо полагать, не столько из-за его выдающихся воинских или полководческих качеств — таковых у Василия, в отличие от его собратьев по несчастью, Нарзеса и патриция Петра, не наблюдалось, — а просто потому, что опасался оставлять в своем тылу, да еще в его родной дворцовой стихии, этого прожженного интригана. Подобравшись к Преславе в момент, когда русский гарнизон почти полностью находился на учениях за стенами города, ромеи, под вопли, грохот тимпанов и рев труб кинулись в атаку.

    Теперь представьте, читатель, эту сцену. За стенами города, в чистом поле, находится 6 тысяч русских воинов. Они вышли на учения — то есть вряд ли с полным вооружением. В абсолютном большинстве — пехотинцы. И на них накидываются с диким шумом готовые к бою отборные вояки, наполовину — конные. Да и превосходящие их числом в пять раз — это реально, а каким показалось превосходство врага внезапно атакованным русским ратникам, можно себе представить.

    Цимисхий, безусловно, рассчитывал, что русы испугаются и побегут. А там можно будет настигнуть их в распахнутых воротах Преславы и на плечах бегущих ворваться в крепость. Так поступали многие полководцы до и после Цимисхия.

    Они воевали не с русами.

    Лев Диакон сообщает: «их (русов — Л.П.) охватил страх, и они почувствовали себя беспомощными». То ли удугов Второго Рима был незаурядным телепатом, то ли судил по себе и своим соплеменникам. Из описанного им поведения русов такой вывод сделать невозможно. Кто-то из них, скорее всего, самый старший и опытный, прикинул расстояние до ворот. Понял: добежать до них раньше ромейской конницы они не успеют.

    Византийцы не верили своим глазам. Варвары, вместо того, чтобы в панике броситься бежать, построились. Сомкнули огромные щиты. И с ревом, «наподобие диких зверей, испуская странные, непонятные возгласы», рванулись на впятеро превосходящее войско врага. Они понимали, не могли не понимать, что обречены. Тех, кто стоял против них, было впятеро больше. А за их спинами уже выливалась из жерл ущелий стальная лава несметных полчищ Иоанна Цимисхия. Смертников это уже не пугало.

    Надо было дать время другим русам, там, за стенами Преславы, закрыть ворота, подготовиться к отражению штурма.

    Они успели. Но полегли все до единого.

    Стальное море византийского войска захлестнуло окрестности Преславы. Сколько их было — триста тысяч? День и ночь били тараны — во все ворота города. Над стенами висели тучи стрел и камней, выпускаемых метательными машинами византийцев. Русы не успевали скинуть одну лестницу — на ее место, жадно дрожа под чьими-то сапогами, подсовывались две новых. Шли на приступ арабы, сжимая в зубах кривые клинки зеленоватой дамасской стали, лезли по лестницам угрюмые наемники-франки… день и ночь шел непрерывный штурм. Иоанн Цимисхий мог позволить себе не беречь «человеческий материал» — в его распоряжении было более чем достаточно солдат. Ратники православного воинства, как простодушно сознается Диакон, «сражались храбро, надеясь получить достойную награду».

    А на какую награду рассчитывали те русы, что своей гибелью выкупили соратникам этот день?

    Странно читать в иных сегодняшних изданиях, что наемщина-де не совместима с православием. С русским духом, вырастающим из наследия язычества, она действительно не совместима, но при чем тут православие? Скилица и Диакон ясно дают понять — на родине православия это явление процветало.

    Дешевая храбрость наемника — впятером на одного, за щедрую награду клиента…

    Только к утру следующего дня войско православного владыки Иоанна Цимисхия прорвало первый круг обороны руссов, и ворвалось в крепость. Рухнули под напором таранов ворота, муравьиное полчище латников Второго Рима захлестнуло стены. Тут же, вне дворца — а стало быть, на свободе, а не в русском плену, был захвачен вместе с женой и малолетними детьми молодой царь Борис, у которого, по словам Диакона, «едва пробивалась рыжая бородка». На нем были взяты захватчиками и царские регалии. Так что царь, судя по всему, не был лишен русами ни свободы, ни престола — как мы об этом и говорили.

    Русское войско отступило в царский дворец. Командовал им воевода Сфенкел, по Диакону, или Сфангел, по Скилице. С. Гедеонов давно предположил, что это и есть воевода, вошедший в русские летописи под именем Свенельд. В некоторых списках этого персонажа называют Свенгельдом, что еще больше сближает звучание летописного имени с именем вождя русов у Диакона и Скилицы. Сфенкела греческие авторы называют первым по Святославу, а наша летопись называет таковым Свенельда. Иногда это отождествление пытаются отвергнуть: мол, Сфенкел-Сфангел, как будет видно в дальнейшем, погиб, а Свенельд пережил Святослава. На это возражение ответил еще Гедеонов. Данные греческих источников можно отнести и к просто тяжело раненому человеку. В конце концов, на поле боя судмедэкспертизы никто не проводил, а Диакон со Скилицею не пишут, чтобы византийцы захватили тело Сфенкела. Никак нельзя исключить того, что русский воевода попросту упал, получив ранение, с коня, а ромеи — а может, и иные русы — сочли его убитым. Имя Свенельд звучит по-скандинавски, но скандинавские источники — море саг, надписей и средневековых документов — этого имени не знают. Гедеонов сопоставлял Сфенкела-Свенгельда с литовцем Свенкеллом. Могло это имя и сохраниться в Поднепровье с готских времен, или, наконец, быть греческим (Сфенел — «сильный», Сфенелид, Свенельд — «сын сильного»). Как видите, определять происхождение человека по имени — непростое дело. Об этом человеке мы поговорим подробнее позже.

    Вместе со Свенельдом в Преславе находился и Калокир. Как видим, Святослав относился к своему побратиму с полнейшим доверием. Вот кому уж точно не следовало попадаться в руки соотечественникам живьем. Медный бык Феодосия был бы для Калокира, скорее всего, благодатным прекращением долгих мук. В православной державе умели убивать по-азиатски — мучительно и очень долго.

    Запершись во дворце, воины Свенельда и Калокира дали ромеям отчаянный отпор. В конце концов, император, на исходе вторых суток штурма, не желая более терять наемников, приказал закидывать дворец горшками с зажигательной смесью. Когда огромные чертоги царей Болгарии были уже объяты пламенем, главные ворота дворца вдруг со скрежетом распахнулись — и в византийское войско врезался строй русской дружины. Страшным стальным плугом шли русы по железному полю царьградского войска, оставляя за собою кровавую борозду с отвалом из трупов. Они пробились к воротам, и ушли из горящей Преславы. Так страшен был их натиск, что ни устоять против него, ни задержать отчаянных смертников наемники Византии не сумели. К тому же большинство из них погрязли в грабежах захваченного города и уже не слушали ни командиров, ни самого императора, интересуясь только добычей. Войско Свенельда и Калокира вырвалось из кольца и двинулось на соединение с главными силами русов, к Доростолу.

    Узнав от Свенельда и Калокира о вероломном нападении Цимисхия и падении Преславы, Святослав пришел в ярость. Лев Диакон рассказывает, что он, «поняв по зрелом размышлении, что если мисяне склонятся к ромеям, дела его закончатся плохо, созвал около трехсот наиболее родовитых и влиятельных из их числа и с бесчеловечной жестокостью расправился с ними — всех их он обезглавил, а многих других заключил в оковы и бросил в тюрьму». Другой византийский Мюнхгаузен, Скилица, присовокупляет, что в тюрьму было брошено двадцать тысяч человек. Наиболее вменяемый из этой компании, Зонара, попросту говорит, что Святослав заточил часть жителей Доростола, «боясь, как бы они не восстали против него». Но и Скилица, и Зонара относят репрессии Святослава уже к более позднему времени, к осаде армией Восточного Рима Доростола. Кого же казнил Святослав, узнав о падении Преславы?

    Иоакимовская летопись говорит, что именно в это время князь Святослав казнил своего брата-христианина Глеба, и обрушил кары и казни на бывших в войске христиан. Таковые, преимущественно, могли быть именно знатными болгарами («наиболее родовитых и влиятельных»). Потом князь, по той же летописи, отправил гонцов в Киев с приказом истребить все церкви. Ранее она упоминает, что именно Святослав уничтожил церковь Николая Угодника на могиле лжекнязя, отступника Оскольда. Это известие Иоакимовской летописи находит два подтверждения — во-первых, археологическое. Главное капище Перуна и четырех других Божеств в Киеве оказывается вымощено обломками штукатурки с остатками христианских фресок, и плинфы — плоских кирпичей, использовавшихся при строительстве церквей. Во-вторых, мало обращают внимание на такой факт — придя в Северную Болгарию, войска Цимисхия отчего-то обнаруживают князя с дружиной не в Переяславце, как следовало бы ожидать, а в Доростоле. Доростол же, как я уже говорил, был резиденцией патриарха Болгарского и, соответственно, церковным, христианским центром Болгарии. Что мог там делать князь-язычник? Складывается впечатление, что он прибыл туда лично руководить расправой над служителями Распятого Мертвеца. Иоакимовская летопись как раз и сообщает, что наш герой «наипаче же на презвитеры (священников — Л.П.) яряся, якобы тии чарованием некиим людей отврасчают и в вере их утверждают». Надеюсь, самая буйная фантазия не измыслит собственных «пресвитеров» при войске русского князя. Так что летопись здесь проливает свет на причины пребывания Святослава в последние дни его последней войны в Доростоле.

    Но… почему же сначала он казнил своего брата-христианина?

    Кому Святослав доверил охрану ущелий? Почему православная орда просочилась сквозь них незамеченной? Эти вопросы взаимосвязаны; и ответить на два последних вопроса — означает ответить на первый.

    Оправдались зловещие намеки Цимисхия. Нашлись и в стане Святослава свои «германцы».

    «Предаст брат брата на смерть, и отец — сына; и восстанут дети на родителей, и умертвят их… Не мир пришел Я принести, но меч; ибо Я пришел разделить человека с отцем его, и дочь с матерью ее и невестку со свекровью ее. И враги человеку домашние его. Кто любит отца или мать более нежели Меня, недостоин Меня» (Мф, 10: 21, 34-37).

    И предал брат брата. И восстал на родителей, на пращуров своих, на Древних Богов. И отрекся от Матери-Руси, от Отца Рода ради Распятого Мертвеца…

    И ясными глазами праведника смотрел в лицо преданному. А за его спиной стояли восемь тысяч русов, павших в горящей Преславе. Не надеявшихся на «царствие небесное», на райское блаженство — умиравших за Русь, за государя, за Родных Богов. Стояли, смотрели, беззвучно спрашивали: «Простишь?».

    И выла над стенами Переяславца голосом Северного ветра мертвая вельва, оплакивая погибающий мир:

    Щадить человек человека не будет,
    Родичи близкие в распрях погибнут,
    Братья начнут биться друг с другом…
    Тягостно в мире!

    И казнил брат брата. И презрение к христианству превратилось в его душе в лютую ненависть к ворожбе, разлучающей, превращающей в смертельных врагов ближайших родичей. Тогда он и послал в Киев гонца с указом о разрушении церквей. Тогда и отправился сам в Доростол — выкорчевывать корень сорняка, сносить голову пакостному гаду.

    Там и застали его войска Цимисхия.


    2. «Освободители»

    Они несут на стягах черный крест,

    Они крестами небо закрестили…

    (Н.Рубцов)

    На руинах захваченной Преславы Цимисхий принял пленного Бориса. Хитроумный армянин оказал пленнику царские почести, именовал его царем мисян — чего от владык Города царей, как вы, читатель, хорошо помните, дождаться было очень трудно. По Скилице, император заявил, что прибыл не для того, чтобы повергнуть болгар в рабство, но чтобы их освободить, и утверждал, что одних только россов он считает врагами и относится к ним по-вражески». В изложении Диакона ложь Цимисхия еще наглее: у него император «заверил, что он явился отомстить за мисян, претерпевших ужасные бедствия от скифов». Не знаю, кому принадлежит эта достойная «Кавказ-центра» наглость: Иоанну или самому Диакону.

    А что это была именно ложь, со всею очевидностью показали действия византийцев уже в самой Преславе. Свенельд с Калокиром еще отбивали натиск «бессмертных» гвардейцев Иоанна Цимисхия, сам Иоанн рассыпался в уверениях в дружбе перед пленным Борисом, а византийские наемники уже «рассыпались по узким улицам, убивали врагов и грабили их добро». Вполне естественно, что никаких русов в узких улочках Преславы не было — там убивали и грабили горожан, болгар, «освобождая» их от имущества, а тех, кто сопротивлялся — и от самой жизни. Скилица сообщает, что в тех же «узких проходах» византийские «освободители» захватывали в плен женщин и детей. Нигде, ни у византийцев, ни в русских летописях, не говорится, что на войну русы отправились с семьями. Напротив, Диакон, как мы помним, говорит, что Святослав поднял в поход против Второго Рима «все молодое поколение» русов, то есть холостую молодежь. Такую же, что уходила в набеги викингов с вендских и скандинавских берегов, в поволье на ушкуях из Ладоги и Новгорода. Так что женщины и дети в Преславе могли быть только болгарские. И именно их захватывали в плен православные «освободители» Преславы. Более того, как я уже говорил, византийское православное воинство разграбило царскую казну Болгарии. Казну, два года пролежавшую в неприкосновенности рядом с «грабителями» и «варварами» Святослава! Впрочем, что казна… православные захватчики не щадили даже православных болгарских церквей!

    Иоанн Цимисхий впоследствии переименует взятую столицу Болгарии в Иоаннополь — скромный человек — а Доростол, в честь своей супруги, в Феодорополь. Славянский Средец, древняя Сердикка, станет Софией. Яхья Антиохийский пишет, что Цимисхий «назначил от себя правителей над этими крепостями. В Иоаннополе останется наместником-стратигом некий Лев по прозвищу Сын Сарацина. Азия торжествовала на Балканах. Задолго до албанской резни в Косово, до янычар и башибузуков, до горького Косова поля, под православными стягами император-армянин назначал в Болгарии наместника сарацина. По дороге к Доростолу, как сообщает Скилица, Цимисхий «отдал на разграбление своему войску захваченные многие города и крепости». По возвращении в Царьград Иоанн Цимисхий устроил триумф, но как символы победы там везли не доспехи и оружие убитых «россов». Впереди триумфаторов на особой повозке ехали снятые с Бориса регалии царя болгар и икона богородицы из разграбленного ромеями православного собора Преславы. Словно ассирийский владыка, везущий в свою столицу «пленных» идолов побежденного народа. Не над язычниками-русами, а над «освобожденными» братьями по вере будет отмечать триумф православный государь Второго Рима. С самого Бориса официально при всем честном народе, на Плакотийской площади, заставят снять с себя корону, багряную мантию и царские сапоги, и разжалуют в «магистры», дабы имеющие уши слышали — славянской Болгарии больше нет, есть новая провинция богоспасаемой Византии.

    Итоги подвели двое историков, соотечественник Иоанна Цимисхия и его соплеменник. Лев Диакон пишет, что император «покорил мисян». Армянский историк Стефанос Таронский вообще смотрит на всю войну, как на завоевание империей Болгарии: «потом он (Цимисхий — Л.П.) отправился войною на земли болгар, которые при помощи русов вышли против кир-Жана (Иоанна Цимисхия) и когда завязался в бой, русы обратили в бегство оба крыла греческого войска». Описывая победу Цимисхия, его соплеменник говорит так: «он многих истребил на месте, а остальных разогнал в разные страны, и принудил болгарский народ покориться». Современники заявлениям лукавого армянина-императора не поверили, да и подданные проговаривались — как Диакон.

    Понимали ли болгары истинные цели азиатских «освободителей»? Судя по всему, отлично понимали. Еще в Преславе многие из них отчаянно сражались против ромеев. Объяснение этого Львом Диаконом заслуживает приза за самый наглый пропагандистский ход до ХХ века. Болгары, оказывается, сражались против ромеев вместе с русами, ибо были злы на ромеев за то, что те призвали русов в их страну. Ну как вам, читатель? Не во всякой нынешней газете прочтешь столь беспардонную ложь. До того, оказывается, ненавидели болгары русов за учиненные ими «ужасные бедствия», что даже против войск Второго Рима бок о бок с ними сражались только оттого, что ромеи на них русов натравили. Прямо не знаешь, что сказать. Однако сказать придется: болгары, очевидно, хорошо представляли, кто причинил их стране «ужасные бедствия», а кто — пришел их освободить. По крайней мере, некоторые из них. Те же, кто имел глупость поверить пропаганде завоевателей, и открыть им ворота своих городов, очень быстро об этом пожалели. Вспомните «многие города и крепости», отданные Цимисхием на разграбление своему войску. По дороге к Доростолу несколько болгарских скамаров уничтожили разведотряд византийцев и оставили трупы на дороге. Император велел прочесать окрестности. Убежище скамаров было найдено, они сами захвачены в плен, и изрублены в куски телохранителями Цимисхия на его глазах.

    Еще и на стенах Доростола вместе с русами до последнего оборонялись болгары. Некоторые авторы относят также к примерам болгарского сопротивления сообщение Скилицы, что среди павших под Доростолом русов византийские мародеры находили тела женщин в мужской одежде и доспехах. Это, однако, можно отнести и к русским богатыркам, поленицам наших былин. Славянкам было не чуждо воинское искусство. Так, Саксон Грамматик пишет про славянскую богатырку Визну, потрясавшую даже врагов своей доблестью и ратным умением, погибшую в VII веке в битве при Бравалле.

    Большинство же болгар, по всей видимости, сочло войну оконченной после падения державы и захвата в плен их царя. Христианская верхушка городов, в первую очередь — торговых портов на Черном море, посылала к Цимисхию гонцов с изъявлениями верности и открывала ворота его отрядам и наместникам. Что ж, они сами выбрали свою судьбу — судьбу провинции в чужой, иноязычной стране, судьбу рабов чужого бога и полурабов чужеземного цесаря. Мне не жаль их, мне жалко тех, кто до последнего сражался за Богов и свободу своего, согласившегося на рабство народа.

    Предвидя мощное и ожесточенное сопротивление славян, способное, самое малое, уравновесить подавляющее численное превосходство его интернациональной орды, Цимисхий и прибег к хитрым мерам вроде заявлений об «освободительной» цели своего похода или приказов отпустить пленных болгар. Кроме того, лукавый император отправил к Святославу послов с новыми требованиями немедленно признать себя побежденным, сложить оружие и покинуть Болгарию.

    Численные соотношения войск определить трудно. Порядок количества воинов в византийской армии мы уже определили. Численность войска русов ромейские источники определяют по разному. Лев Диакон, который, как предполагают, не то сам сопровождал, в качестве летописца и духовника императорское войско, не то беседовал с каким-то участником похода, как-то пытается остаться в пределах приличия. Он не скрывает огромного численного превосходства своих соотечественников, а войско русов определяет в шестьдесят тысяч воинов. Цифра, в общем-то, выглядит вполне достоверно, но… она уже встречалась у Льва Диакона, когда он говорит о первом появлении русов в Болгарии. Особенно хорошо то, что Диакон, по-видимому, в отличие от Скилицы, ничего не знал о временном возвращении Святослава на Русь, и получается, что под Доростолом армии Второго Рима противостояло ровно столько же русских воинов, сколько Святослав привел в Болгарию два года назад. Словно не было страшных битв с ромеями, аркадиопольской мясорубки и ловушки в Преславе. Однако, повторяю, он все же придерживается каких-то приличий, чего никак нельзя сказать об обращении с цифрами Иоанна Скилицы. Тут мы встречаем какие-то совершенно уж бесстыжие пересказы фронтовых баек, рассказывал которые ему, по всей видимости, некий Феодор из Мисфии. Во всяком случае, именно он то и дело выступает в качестве «храброго портняжки». Чего, скажем, стоит рассказ об том, как он, с тремя сотнями солдат, обращает в бегство семь тысяч русов! Тут войско Святослава оценивается аж в триста тридцать тысяч воинов! Стоит напомнить, что под Аркадиополем, согласно ему же, полегло около трехсот тысяч русов. Сколько же тогда первоначально было в войске великого князя? А вот отражение одной из вылазок русов — ромеи «многих перебили в этой стычке, и всего более — всадников. Ни один из ромеев не был ранен и только три лошади убиты». Говоря проще, рассматривать эти подсчеты всерьез нет никакой возможности. Не удивляюсь «правдивости» летописцев Второго Рима. Удивляюсь нашим, отечественным историкам, пытающимся на этом материале оспаривать данные русских летописей! Впрочем, не будем чрезмерно осуждать ромейских летописцев. Во-первых, тот же самый Диакон — единственный из авторов Восточного Рима, удосужившийся описать внешний вид, вооружение и обычаи русов. Во-вторых, и Диакон, и Скилица все же были людьми Х века, и потому — благороднее наших современников. У того же Скилицы можно встретить фразу о «геройски сражавшемся» вожде русов. Попытайтесь представить сводку Совинформбюро: «После героической обороны немецко-фашистские войска вынуждены были сдать Кенигсберг»… про «Кавказ-центр» я вообще молчу. Горько, но факт — мы хуже самых неблагородных и лживых людей Х века.

    Можно уяснить лишь одно — перед осадой Доростола произошла еще одна битва войска Святослава с армией Цимисхия. Битва длилась целый день, до самого вечера. Перевес клонился то на одну сторону, то на другую, и Скилица даже насчитывает двенадцать переломных моментов, изменявших ход битвы. Конечно, красивое число названо, скорее всего, для красного словца, но одно несомненно — сражение, в котором схлестнулись лучшие воины Севера с самой многочисленной и хорошо оснащенной армией Юга, было, конечно, ожесточенным. К вечеру русы, однако, отступили в Доростол, и поле битвы осталось за их противниками.

    Утром Иоанн Цимисхий первым делом отдал приказ возводить против ворот Доростола укрепленный лагерь. Войско расположилось на холме, который обнесли рвом. Земля изо рва образовывала насыпь, служившую лагерю дополнительной защитой. Гребень насыпи укрепили «рогатками» из щитов и кольев.

    После этого произошла как бы проба сил противников. Ромеи сходили на штурм, но русы без труда отбили приступ. После этого осажденные предприняли попытку вылазки. Здесь мы опять сталкиваемся с загадкой — и Диакон, и Скилица сообщают, что в этой вылазке русы в первый раз сражались верхом. Никак нельзя с этим согласиться. Русы действительно не выдерживали сравнения в конном бою с арабскими легкими конниками и их противниками и учениками — византийскими акритами. Но Масуди, когда писал о набеге русов в 912 году на берега Каспия, говорил, что пришедшие на судах северяне «рассылают всадников» по подвергшейся набегу земле. И действительно, на лодьях варягов-вендов, в отличие от норманнских драккаров, всегда было место для нескольких коней. В 920 году отец Святослава нанес сокрушительное поражение ордам печенегов и превратил их в вассалов Руси. Это было бы невозможно сделать, не имея конницы. Военный историк Дмитрий Зенин заметил, что после изобретения стремян, позволивших рубить с седла, стрелять верхом из лука и наносить таранные удары копьем, пехоте атакованной конниками, «оставалось только с честью погибнуть». Ибн Мискавейх, описавший захват русами Бердаа, тоже говорит, что они не умеют сражаться на коне. Однако он не объясняет, как русам при том удалось раз за разом одерживать верх в столкновениях в чистом поле с войсками мусульманского правителя Шемахи. В этих войсках, конечно, было немало отличных всадников, и биться с ними, не имея своей конницы, было бы невозможно. В промежутке между Бердаа и Доростолом русы разгромили Хазарский каганат, что тоже было бы немыслимо без умения хоть какой-то части войска биться верхом. На сама форма русских каролингов с удлиненной рукоятью и скругленным перекрестьем, говорит об их приспособленности именно для верхового боя. Найдены многочисленные погребения русских воинов тех лет с боевым конем. Наконец, сами Лев Диакон с Иоанном Скилицей в описании первого балканского похода Святослава постоянно говорят о стычках их соплеменников с русскими всадниками. Говоря кратко, трудно объяснить это заявление византийских летописцев. В любом случае, оба автора сходятся на том, что вылазка русов была мгновенно пресечена атакой кавалерии Второго Рима. Русы без больших потерь отступили за стены Доростола, к которым византийские конники не решились последовать за ними, по недавнему штурму помня меткость стрельбы русских лучников.

    Но тут произошло событие, превратившее бои у Доростола в затяжную осаду этого города. На Дунае завиднелись многочисленные паруса византийского флота. Шли огромные триеры с таранами-рострами под форштевнем. Шли галеры для переброски солдат. Однако страшнее их для русов были небольшие, верткие, словно поджарые охотничьи псы, хеландии. Над их бортами поблескивали трубы огнеметов. Прибыл чудовищный «греческий огонь», кошмар врагов Восточного Рима. Русы отлично помнили его по рассказам стариков о злосчастном походе отца Святослава в 941 году, где русские лодьи были сожжены этим огнем. Корабли встали на якорь у противоположного берега Дуная, пресекая возможные попытки русов покинуть крепость по воде. Цимисхий хорошо запомнил прием, использованный воеводой Волком!

    Кольцо вокруг города было замкнуто. Началось долгое, трехмесячное Доростольское сидение.


    3. Доростольское сидение

    Мужайтесь, боритесь, о храбрые други!

    Как бой ни жесток, ни свирепа борьба.

    Над вами — безмолвные звездные круги,

    Под вами — глухие, немые гроба.

    Пускай Олимпийцы завистливым оком

    Глядят на борьбу непреклонных сердец.

    Кто, ратуя, пал, побежденный лишь Роком,

    Тот вырвал из рук Их победный венец.

    (Ф.Тютчев)

    У каждого народа была своя роковая битва. Роковая в полном смысле слова. Нет, не та, что спасла государство от чужеземного ига, как Грюнвальд для поляков и литовцев, Куликово поле для русских. И не то, с которого началось многовековое иго иноземцев — вроде нашей Калки или сербского Косова поля. Я говорю о битве, начиная с которой народ начинает жить какой-то сугубо человеческой жизнью, покидает мир Богов и Волшебных Народов. О, Их помнят, Их иногда видят, но такие встречи уже воспринимаются как нечто из ряда вон выходящее. Для Тесея или, скажем, Геракла, встреча с Аполлоном или Артемидой почти обыденность, для Перикла или Аристомена — уже чудо. Эти битвы знаменуют конец века Героев-полубогов, Медного века древнегреческих аэдов, Трета-Юги арийских мудрецов-брахманов. Для культуры Индии, Великой Бхараты, то была битва на поле Куру, где погибли величайшие герои и мудрецы, и наступил Черный Век — Кали Юга. Для эллинов это Троянская война, в которой пали Герои, в чьих жилах, пополам с кровью смертных, тек божественный ихор Олимпийцев, ознаменовавшая начало Железного века. Для кельтов — битва при Камланне, где полегли почти все рыцари Круглого Стола во главе с самим королем Артуром. Кончается Эпос, начинается история. Мы, историки, всегда приходим слишком поздно, когда все достойное изучения уже свершилось и сгинуло во тьме бесписьменных или, во всяком случае, безлетописных столетий. Когда Боги, оставляя землю, уже свели на очередном поле Куру Своих лучших потомков, нужных Им для неведомых смертным дел в иных мирах.

    Нам, потомкам русов, несколько повезло. Эта битва, пусть и не отразившаяся в нашем эпосе, сохранилась в подробнейших описаниях иноземцев, врагов. Британские историки дорого бы дали за летописи Мордреда времен битвы при Камланне. У нас есть нечто подобное — сочинения Диакона и Скилицы, запечатлевшие Курукшетру, Трою, Камланн языческой Руси.

    Описание это, особенно у Диакона, действительно очень подробно. Возвращаясь к затронутой нами в первой части книги теме, надо отметить, что одних данных Диакона достаточно было бы, чтобы раз и навсегда предать, наконец, земле Магометов гроб норманнизма. Однако тот же А. Л. Никитин, чьими предположениями мы пользовались, говоря об апостоле Андрее, Асмунде и Бояне, вдруг заявляет, что воины Святослава, описанные Львом Диаконом, более всего походят на норманнов, а исследователь боевых искусств А. Панченко называет их… шведами. В полную слепоту погружает ученых тень Магометова гроба! Я буду останавливаться на том или ином событии Доростольской эпопеи, служащим лишним подтверждением славянского происхождения Святослава и его воинов.

    В первый же дань осады русы вышли в поле, построились в «фалангу» или «стену». Сам этот строй, так часто и подробно описываемый Диаконом, сохранился в русских деревнях до начала ХХ века именно под именем стены, стенки! Ухватки русского кулачного боя были выработаны именно в таком строю. Отсутствие блоков и уверток, сосредоточение на удерживании строя, работа по корпусу и голове сильными прямыми ударами, почти полное отсутствие работы ног (ограниченной подсечками и затаптыванием) — вот наследство, оставленное «стеной» стенке. Все это — память о ровном ряде воинов в тяжелом кольчужном доспехе, защищенных прикрывающими ноги огромными щитами. Зачем блоки, если тело защищено кольчугой и огромным щитом? А для уверток просто нет места в плотно сомкнутом строю кольчужников. Естественно, в таком бою мало возможности развить навыки поединщика, и, возможно, византийцы не так уж врали, описывая проигранные русами одиночные схватки. Подобная ситуация сохранялась спустя века: никто иной, как А. В. Суворов говаривал, что один турок одного русского побьет, десять русских десятерым туркам не уступят, а тысяча русских тысячу турок всегда погонят. Между прочим, воины непобедимых легионов настоящего, первого Рима в поединках тоже не были сильны, и им приходилось брать уроки у гладиаторов. Вообще, многие черты варягорусского воинского искусства очень напоминают древнеримское. Наследие ругов — федератов-верингов Великого Рима?

    Так что, как поединщики, русские дружинники, и, особенно, ополченцы действительно могли уступать наемникам Восточного Рима. Зато в строю… вспомните прорыв Свенельда с Калокиром из горящего царского дворца Преславы. Вспомнить как раз ко времени — в первом бою трехмесячного Доростольского сидения и был не то убит, не то тяжело ранен Сфангел-Сфенкел… Свенельд? Право, не знаю, что лучше… если то были разные люди, то Сфенкел-Сфангел погиб, как подобало воину-русу. Но если — один, если бы он выжил, то, увы, лучше бы он все же погиб. Ибо на его имя, как мы увидим, упадет черная тень подозрения в предательстве государя и соратников. Но всему свое время.

    А пока — обещанное примечание. Как раз скандинавский боевой строй — клин или ромб — предполагал изрядную открытость воинов, идущих первыми. Скандинавские щиты, как о том говорят абсолютно все источники, от изображений на рунных камнях до языка скальдов, называющего оковку щита «кольцом», это небольшие легкие щиты для боя вне строя. И сами норманны очень плохо, судя по сагам, умели держать строй, но зато были отличными поединщиками. Например, заглавный герой саги о Греттире в прыжке так ударил по нижнему краю щита сидящего в седле противника, что щит разбил тому челюсть и разорвал рот. Картина, прямо противоположная созданному Диаконом образу русов! О кольчугах викингов не сохранилось восторженных отзывов, зато сохранился рассказ о знатном вожде, ярле Торире Собаке, что носил вместо доспеха оленьи шкуры. Дело было на исходе Х века. А в следующем столетии Харальд Гардрада, тот самый, что учинил в Константинополе резню верингов, во время набега на Англию умудрился оставить кольчугу в ладье. Его дружина, в обороне еще державшая строй, в разгар боя не выдержала и кинулась врассыпную преследовать отступающих англов. И именно в этот момент на поле боя возникли конные рыцари-кольчужники английского короля. Этот бой стал для истребителя верингов последним, как, впрочем, и для его дружины. А вот у славян еще Маврикий Стратег упоминает «прочные, но труднопереносимые» щиты, немыслимые вне строя и сильно сковывающие маневренность владельца. Тот же Панченко подчеркивал принципиальное различие в тактике скандогерманцев, рассыпающей любой бой на поединки, и строевой тактике славян. И как он мог не узнать в описании Диакона ярчайшее проявление этой самой строевой тактики, им же отлично описанной русской «стенки» — ума не приложу! Страшная вещь этот Магометов гроб.

    После гибели — или ранения — вождя русы отступили в крепость. Скилица, конечно, пишет, что их поголовно истребили удалые ромеи, но я ему не очень верю. Диакон как-то точнее и честнее своего собрата по перу. А он свидетельствует, что русы не были отрезаны от ворот и истреблены, а благополучно укрылись в Доростоле. Иоанн Цимисхий после каждого боя выплачивал солдатам жалование и устраивал пиры, накачивая наемников вином «для храбрости».

    Святослав же укрепил город вырытым ночью глубоким рвом под его стенами. А через несколько дней лично возглавил «операцию по снабжению». Безлунной дождливой ночью русы во главе со Святославом (Скилица утверждает, что их было две тысячи, в чем я, скажем так, сомневаюсь), и под носом у византийского флота отбыл. Русы «где кто мог» (и наверняка не без помощи сочувствующего местного населения) собрали мешки зернового хлеба, пшена и прочего припаса, и отплыли в крепость. На обратном пути они высадились на берег и атаковали один из обозов армии Второго Рима, разогнав обозников по кустам и присоединив обозное добро к своей добыче. Эту ночь трудно было назвать приятной и для императора, и для остальных ромеев. Утро было еще менее приятным, особенно для друнгария Льва. Взбешенный Цимисхий наорал на адмирала, пригрозив вздернуть его на мачте одного из кораблей его флотилии, если подобная ночная прогулка еще раз повторится.

    Да, если для читателя неясны причины моих сомнений в очередной цифре Скилицы, поясню — дело не в моей предвзятости, и даже не в уже известной нам буйной фантазии этого византийца. По единодушному утверждению Константина Багрянородного и наших летописцев, русская ладья вмещала сорок бойцов. Представляете, какой флот нужен был, чтоб вывезти две тысячи?! Неужели капитаны друнгария Льва были настолько слепы?

    Тем временем подошел Василий Ноф с арьергардом армии, в котором находились и стенобойные устройства. Командование над «артиллерией» Иоанн Цимисхий вручил уже знакомому нам родственнику, Иоанну Куркуасу. В крепости же воины, уцелевшие в Преславе, рассказывали князю, на что способна эта деревянная нежить.

    На следующий день русы вышли на новую вылазку. Ее целью стала деревянная «батарея» Куркуаса. Строй русов прорвался через ряды ромейских солдат и начал поджигать и рубить деревянных чудищ. Обслуга бросилась врассыпную. Иоанн Куркуас, хоть и маялся сильнейшим похмельем, вскочил на коня и поскакал на русов. Увы, похмельная отвага не помогла толстяку-армянину. Он попросту вывалился из седла уже рядом с рядами русов. От похмелья он немедленно был избавлен — вместе с головою. Приняв из-за роскошных позолоченных лат и не менее роскошного плаща (а так же, подозреваю, характерной армянской внешности) Куркуаса за его августейшего родственника, русы снесли ему голову, а жирное тело изрубили в куски и разбросали. Голову они надели на копье и с этим жутковатым трофеем удалились за стены Преславы. На следующий день ее, на том же копье, выставили над стеной крепости и кричали ромеям, что обошлись с их владыкой, словно с жертвенным животным.

    Надо сказать, то действительно был ритуал жертвоприношения. У Ибн Фадлана русы, отрубив голову жертвенному животному, насаживают ее на кол в ограде капища. Что-то подобное, по всей видимости, имеет в виду житие Григория Амастридского, обвиняя «россов» в «таврическом избиении чужеземцев». Дикари античного Крыма, тавры, тем и прославились, что, убив чужака, выставляли его голову на колу над оградой жилища. И, может быть, именно поэтому византийские авторы, в первую очередь тот же Диакон, именуют русов «таврами» или «тавроскифами». Уж больно обычай, скажем так, приметный. Мы уже говорили, что так же поступают с поверженными врагами Илья Муромец и Алеша Попович, любимцы русских былин. В тех же былинах отрубленные головы врагов украшают ограды дворов, и не только врагов, вроде Маринки Кайдаловны или Соловья Разбойника, но и вполне русского богатыря, Чурилы Пленковича. Говорили и о том, что именно так поступили варяги-ободриты с Иоанном Мекленбургским в 1066 году и поляки со святым Войтехом. Вот о чем мы не упоминали, так это о том, что у скандинавов подобного обычая никогда не было. Ни в отношении людей, ни в отношении животных. Человеческие жертвы там приносили совершенно иным способом — либо повешением, либо — оглушая ударом ярма по голове и выпуская кровь из разрезанной яремной вены. Последний способ был жертвой Тору (первый — Одину), и описан франкским хронистом Дудо Квинтилианским. А голова на шесте упоминается единственный раз… в ритуале насылания порчи знаменитым скальдом, берсерком и колдуном Эгилем сыном Лысого на оскорбившего его короля. И то голову он употребил не человеческую, и даже не жертвенного животного, а просто подобрал лежавший на песке конский череп. Ну не были норманны «охотниками за черепами»! А вот балтийские славяне, варяги — были. О том говорит множество источников, как бы это не шокировало современных славянофилов. Про это говорит не только житие святого Вацлава и «Деяния Гамбургских епископов» Адама Бременского, поведавшие о судьбе епископа Иоанна, но и послание епископа Адельгота (1108) — «отсекая головы на своих нечестивых алтарях» — и, самое главное, археологические источники. Последние приведены в книге Русановой и Тимощука.

    Так что, хотя участь Иоанна Куркуаса и восходит еще к арийским представлениям (побежденного врага уподобляют жертве еще в ведическом гимне Индре Громовержцу: «Как жертвенное животное лежит тот, кто мнил себя самым мудрым»), она еще и доказывает нескандинавское происхождение русов. Любопытно, что в одной былине упомянут враждебный русским богатырям «царь Куркас». Уж не злополучного ли армянина вспомнили сказители тысячу лет спустя? Впрочем, кроме имени и царского достоинства (в случае с реальным Куркуасом — мнимого) этих персонажей не объединяет ничего, и вполне возможно, что это лишь случайное созвучие. Сколько таких созвучий смущало ученых, изучавших былины! Можно (и, наверное, нужно) написать целую книгу о том, как из коренного славянина Тугарина делали «половецкого хана Тугоркана», как… но еще раз скажем — это тема не абзаца, а книги.

    Русы добились своей цели лишь отчасти — метательным машинам был нанесен невосполнимый урон, и штурмы города прекратились. Однако жертвы их, судя по всему, Боги не приняли. Не того пожертвовали. Единоверцы же «жертвенного животного» объясняли его участь просто. Иоанн Куркуас имел милое обыкновение грабить… болгарские церкви. Вот, мол, и «наказал господь». Хочется напомнить, что, во-первых, болгары были такими же православными, как и византийцы. А во-вторых, в Болгарии к тому времени третий год стояли войска язычника, ненавистника христиан Святослава, «варвара», «захватчика» и «грабителя». Варвар, язычник пощадил святыни болгарских христиан. А византийские «братья» и «освободители» их грабили! И очень сомнительно, чтобы Куркуас был одинок в этом увлечении. Причем священные сосуды он превращал в личные вещи (даже не хочется думать, как это «жертвенное животное» с Кавказа их использовало — дай бог, чтоб только для вина!). Хорошо вознаградили «братья во Христе» предательство болгарских христиан! Впрочем, как я уже говорил, такова участь предателей.

    Скилица сообщает, что Иоанн Цимисхий пытался вызвать Святослава на поединок, мол, чем губить войско, не лучше ли «решить дело смертью одного мужа; кто победит, тот и будет властелином всего». Практичному, циничному и абсолютно бессовестному армянину подобные романтические порывы были совершенно чужды. Поэтому надо полагать, что речь шла о хитрости, и Цимисхий попросту хотел завлечь врага в ловушку, сыграв на отваге и благородстве князя и обычае русов решать судьбу битвы поединком. Именно так это понял Святослав, попросту велевший передать цесарю, что он, Святослав, в своем уме, и сам знает, чего ему надо, если же императору ромеев неймется на тот свет, то в его распоряжении множество иных, известных ему способов. Последняя фраза, несомненно, была намеком на грязную историю с убийством Иоанном его друга, брата и вождя Никифора Фоки. Поединок был привилегией, которой удостаивали не всех. Поединок с братоубийцей, вероломным клятвопреступником и законченным лжецом унизил бы князя, даже происходи он по всем правилам. А на это, имея дело со столь скользким типом, как Иоанн Цимисхий, рассчитывать не приходилось. Так Алеша Попович не удостаивает честного боя распутника, нечестивца и колдуна Тугарина.

    Вновь потянулись дни осады. В одной из вылазок погиб еще один русский вождь, которого Скилица считает третьим после Святослава и Сфангела, а Диакон — просто вторым среди русов. Оба автора описывают его как великана, но у них что ни рус, то и великан. Может, это и впрямь отражало впечатление сравнительно щуплых греков, армян и арабов от нордического телосложения русов, а может — было домыслом авторов, чтоб победы (подлинные или вымышленные) византийских «храбрых портняжек» выглядели покрасивее. Звали его Икмор, и русская летопись не сохранила никаких сведений о нем. Скилица сообщает, что Икмор пользовался общим уважением среди русов не столько из-за высокого рода или расположения великого князя, сколько из-за его личной доблести. Не знаю, сколько в этом утверждении домыслов Скилицы, а сколько правды. Не знаю и того, откуда он мог почерпнуть такие сведения. Но на правду очень похоже. Дело в том, как погиб отважный Икмор. Его зарубил в поединке араб Анемас, тот самый вождь критского эмира и глава телохранителей Цимисхия. Причем Диакон отмечает, что поединков со знатными русами он стал искать уже после победы над Икмором. А значит, с ним самим сын эмира столкнулся, так сказать, при исполнении обязанностей. Икмор, очевидно, пытался прорубиться к цесарю и окончить войну одним богатырским ударом. Кстати, еще одно доказательство лицемерия вызова Цимисхия, посланного Святославу — он никогда не искал стычки с вождями русов на поле битвы, на глазах у всех. Если бы он и впрямь хотел честной схватки, то незачем было посылать к Святославу гонцов-«секундантов». Буквально в каждой битве вождь русов был, так сказать, к его услугам. Однако же тут Цимисхий даже не пытался искать с ним встречи, отгораживаясь от сечи живою стеной «бессмертных».

    Русы чрезвычайно скорбели по Икмору, и шум тризны был слышен далеко за стенами осажденного Доростола. Кстати, про тризну Сфангела-Сфенкела ничего подобного не говорится — лишний довод в пользу того, что он и был Свенельдом русских летописей, не погибшим, а сумевшим выжить после тяжелой раны.

    Шел третий месяц Доростольского сидения, второй месяц лета. Приближался столь важный для русов и их вождя праздник — Перунов день.


    15. «ПУСТЬ ДЕТИ НАШИ БУДУТ ТАКИМИ, КАК ОН»

    Всех любимее был ты, о сыне родной, Святославе!

    И заплакал Словутич, и огненно пали дожди,

    Как жемчужную душу — на горе Руси и бесславье —

    Изронил ты в ночи из порубанной катом груди.

    И пока печенег, до краев наполняя твой череп

    Сладким фряжским вином, торжествует, похабен и лют,

    Я несу твою душу к Сварогу в блистательный терем,

    Там, где Ирия ирисы светло-лилово цветут.

    Я несу твою душу в ладонях все выше и выше,

    И уходят за нами, уносят тепло очага

    Оскорбленные Боги, пророчества страшные слыша:

    Матерь Сва бьет крылом, возвещая Лжебога века.

    Всех любимее был ты, и все ж оступился, великий!

    Позабыв, что земля в испытание смертным дана.

    И Жар-птица Вселенная никнет главою двуликой,

    И в сердцах угасают славянских Богов имена…

    (Злата Багряна «Плач Берегини»)

    1. Перунов день

    Земли не касаясь, с звездой наравне

    Проносится всадник на белом коне,

    А слева и справа

    Погибшие рати несутся за ним,

    И вороны-волки, и клочья, и дым —

    Вся вечная слава.

    (Ю.Кузнецов)

    20 июня 971 года хорошо врезалось в память наблюдавшим за осажденной крепостью ромеям. К вечеру русы вышли из города, но не стали строиться к бою, а принялись собирать трупы павших соплеменников по всему усыпанному телами полю. Затем они относили их к городской стене, под которою возвели огромные погребальные костры. Затем они закололи над ними «множество пленных, мужчин и женщин». Здесь, боюсь, наблюдавшие за языческим обрядом ромеи перепутали два совершенно разных обычая. Женщины сопровождали своих мужей — или господ, если были всего лишь наложницами — в иной мир. Но у нас нет сообщений, чтобы славяне имели обычай укладывать вместе с погибшим на его костер и пленников-рабов. Зато часто сообщают, что славяне — и южные, и восточные, и, в особенности, западные — приносили пленных в жертву своим Богам. И в особенности, конечно, такая жертва была по нраву грозному Богу сражений и бурь, золотоусому Перуну. Для Святослава культ Громовержца, как я уже говорил, имел особое значение. Да, и Волоса, строгого пастуха душ, учителя волхвов, князь, бывший ярым поборником древней веры, почитал. Недаром в его договоре Вещий Бог, не почтивший Своим покровительством договор его отца, в коем участвовала «крещеная русь», вновь занимает Свое место. Но Метатель Молний был неизмеримо ближе для князя-воителя. В Его честь князь носил длинные усы («ус злат») и чуб, такой же, как у изображений Перуна в Радзивилловской летописи. В Его дни начинал свои, подобные ударам Его молний, походы. Несомненно, это именно Его чтил Святослав в ту ночь. Это Ему приносили в жертву пленных врагов. Да и сам обряд погребения — чем он был, как не огненной жертвой? Вот что пишет о погребениях северных словен, тех самых «мужей новгородских от рода варяжска», В.В.Седов: «Иногда на такой насыпи вокруг урны с трупосожжением устраивали кольцо из камней. Это — своеобразная «жертва» Перуну (выделено мною — Л.П.): сородичи, помещая сосуд с остатками умершего в жертвенник (кольцо из камней), как бы обращались к Перуну с просьбой принять душу покойного в загробный мир. Еще в прошлом веке И.Срезневский справедливо указал, что обряд трупосожжения по цели и по содержанию приближается к обряду языческого жертвоприношения». Так что погребальные обряды были вполне уместны в день Перуна, особенно, когда хоронили павших в бою воинов. 20 июня после крещения Руси стал днем Ильи Пророка, и ему вручили власть над громами. Интересно, что христианский Запад, не менее русских чтивший Илью, Громовником его не считал, а молнии отдал в ведомство… Сатаны. По сути дела, Илья Пророк для русских православных мужичков XIX столетия был отнюдь не ветхозаветным поборником культа Иеговы. Иной крестьянин из какого-нибудь Ильинского прихода еще бы и обиделся б смертно, намекни ему кто, что Илья Пророк был евреем. Нет, этот пророк, слившийся в сознании русских людей с былинным Ильей Муромцем, был ездящим на колеснице Громовержцем, преследующим нечисть, дающим дождь на поля; чествовали его не столько молитвой и свечечкой, сколько ритуальными плясками («попляшу святому Илье!») и забиванием в складчину откормленного бычка в тот самый день, 20 июня. Проще говоря, только имя отличало мужицкого Громовника Илью от древнего Перуна, и только имя сближало его с ветхозаветным фанатиком. Впрочем, быков (их приносили Громовержцу еще славянские современники Прокопия Кесарийского) в доживавшем третий месяц осады Доростоле не нашлось, и в воды Дуная бросали других, посвященных Громовнику животных — петухов.

    Не стоит уж и упоминать, что у скандинавов в эти дни никакого праздника не было.

    За строками Льва Диакона, описывающего это таинство, проглядывает напряженное внимание византийских солдат, наблюдавших издали за языческим обрядом. Можно представить себе, как встревожились первыми часовые, заподозрив, что страшные великаны-«россы» вышли на очередную вылазку. Как собирались к ним офицеры и рядовые наемники, как с возрастающим недоумением вглядывались в происходящее. Казалось бы, что мешало воспользоваться столь удачным моментом для нападения? Не постыдился же император в пасху атаковать православную Болгарию. Но… древним страхом повеяло на солдат Второго Рима от огромных костров под стенами Доростола, и что-то в глубине продажных душ наемников и земляно-темных душ крестьянских парней, стратиотов, вдруг откликнулось на непонятные, но грозные слова ритуала, что разносились в окровавленной кострами ночи, глуша предсмертные вопли пленников и пленниц. Что-то, сильнее привычного благоговения перед православными святынями, не мешавшего воевать в пасху и грабить болгарские церкви, заставляло неметь гортань командиров, приковывало к земле ноги солдат. Молитвы перед родными византийскими образами привычно падали в неизвестность; а над залитыми кровью кострами Перуновой ночи незримо, но пугающе явственно реяло грозное Присутствие. Даже темная византийская солдатня почувствовала его, почувствовала, что в этой ночи творится, решается судьба мира. Змей Вечности изгибался, закладывая очередной виток. Длань Макоши, Норны, Мойры закладывала новый узор в гобелене Судьбы. И не зря не то в сознании самого Диакона, если он присутствовал там, не то беседовавшего с ним византийского офицера ожили грозные, роковые образы Троянской войны. И в нашем герое в ту ночь — он, в силу княжеского сана, должен был стоять у костров — померещился грекам древний Ахилл, неуязвимый, буйный, беспощадный и благородный герой-полубог их собственного, преданного и полузабытого язычества. Иные потом из-за этого сравнения возомнили возможным увидеть «руса» в герое Троянской войны, в том числе и столь почтенный византист, как В.Г.Васильевский. Мы же последуем совету Я.Гримма — будем искать «не историческое в Нибелунгах, но Нибелунгово в истории». Именно «Нибелунгово» присутствие языческого Рока породнило в глазах византийцев последнего полубога Руси с последним полубогом Эллады.

    Мне почему-то кажется, что в ту ночь в византийском лагере никто не смог заснуть.

    На следующее утро Святослав собрал своих воевод на совет. Лев Диакон утверждает, что совет этот назывался «коментом», что причинило немало головной боли и историкам и лингвистам. После многих попыток его истолковать пришли, наконец, к мнению, что это — восточно-романское слово, услышанное ромеями от местного жителя, валаха, и принятое ими за русское. Один мой знакомый профессиональный лингвист, впервые услышав это слово от меня же (за что люблю лингвистов, так это за уровень их знакомства с источниками), немедленно начал бурно фантазировать: мол, сходка — от слова ходить, идти, по-немецки идти — «комм», и так далее. Помнится, детский писатель Борис Житков со товарищи, развлекаясь, «перевели» на немецкий слово поднос таким образом — «под» по-немецки «унтер», «нос» — «назе», следовательно, «поднос» — «унтерназе». Научная ценность обоих языковедческих изысканий совершенно одинакова: поднос по-немецки «таблетт», а все отлично известные историкам названия сходок, советов и прочих вече у германцев и скандинавов даже не созвучны злополучному «комент». Разница лишь в том, что молодые писатели шалили, а почтенный ученый был совершенно серьезен. Именно на подобных «научных» методах держится Магометов гроб норманнизма. Рискну высказать, ни на чем особо не настаивая, свое мнение, хотя и осознаю, что оказываюсь в одном ряду с упомянутыми деятелями. «Комент», на мой взгляд, просто произнесенное с все той же варяжской «носовой гласной» (помните — Ингорь, Свентослав) древнерусское «къмет». Святослав попросту советовался с кметами, с дружиной.

    На этом совете одни, по словам Диакона, советовали погрузиться на корабли и тайно уплыть по Дунаю прочь, воспользовавшись безлунными ночами. Возможно, совет этот подал воевода Волк, уже воспользовавшийся таким способом отступления. Другие, указывая, что после памятной «операции по войсковому снабжению» византийский флот настороже, и попросту спалит из огнеметов любое судно, пытающееся покинуть крепость. Поэтому следовало-де замириться с ромеями, благо мир этот был бы скорее ничьей, чем проигрышем.

    Согласно Диакону, Святослав обратился к соратникам с речью, удивительно напоминающей ту, что наш летописец вкладывает в уста героя, когда он «за малым не дошел Царьграда», то есть не то под Адрианополем, не то под Аркадиополем:

    «Погибла слава, которая шествовала вслед за войском россов, легко побеждавшим соседние народы и без кровопролития порабощавшим целые страны, если мы теперь позорно отступим перед ромеями. Итак, проникнемся мужеством, которое завещали нам наши предки, вспомним о том, что мощь россов до сих пор была несокрушимой, и будем ожесточенно сражаться за свою жизнь. Не пристало нам возвращаться на родину, спасаясь бегством; мы должны либо победить и остаться в живых, либо умереть со славой, совершив подвиги, достойные доблестных мужей».

    Интересно, что отстаивают правильность датировки Диаконом этой речи те же ученые, что столь же безоговорочно уверовали в византийскую версию битвы при Аркадиополе (полный разгром русов вкупе с болгарами, мадьярами и печенегами). Как же это совместить с «до сих пор несокрушимой» мощью «россов»? Диакон где-то лукавит, или в описании битвы, или в датировке речи Святослава, а то и в обоих случаях. Лично я считаю именно так. Тем более, что не могу себе представить, откуда стала ему известна эта речь. Под Аркадиополем или Адрианополем источник мог быть какой угодно — от болгарского боярина, стоявшего рядом со Святославом, а позднее попавшего в плен или переметнувшегося, до притаившегося по соседству в кустах, ровно рояль какой, византийского беженца или шпиона. А вот в осажденном Доростоле… если там были византийские шпионы — могли бы и более полезным для родины делом заниматься, чем подслушивать речи русского государя. Попавший в плен рус? Дело очень маловероятное. Во-первых, ни Диакон, ни Скилица о таком диве вовсе не упоминают. Во-вторых, Диакон сразу после речи Святослава сообщает, что между русами принято в случае опасности неминуемого плена закалываться собственным мечом. То же самое говорит Ибн Мискавейх об участи одного молодого руса, которого толпа мусульманских фанатиков настигла в садах Бердаа. И даже в наших былинах, невзирая на тысячелетнюю «цензуру» христианства, не знавшего обстоятельств, оправдывающих самоубийство, сохранились образы положительных героев, в безвыходной ситуации бросающихся на собственный меч. Это богатырь Дунай, о котором мы уже говорили, это Данила Ловчанин из одноименной былины и его молодая жена.

    Так что, скорее всего, речь Святослав произносил — а он ее, судя по всему, произносил, уж больно совпадают изложение ее у Диакона и у русского летописца — во время похода на Царьград. А уж потом, или просто перепутав, или из соображений композиции, Лев Диакон перенес ее в Доростол. Очень вероятно, что и прочие подробности «комента» есть домыслы византийского сочинителя. Первое предложение — домыслено с оглядкой на недавнюю ночную прогулку Святослава, второе — из окончания войны. Возможно, кому-то не понравится, что я применяю к «непогрешимым» византийцам те же методы, которые привыкли применять к нашим летописцам. Отвечу: кое-где сказано «Ибо какою мерою вы мерите, такою и вам отмерено будет». Или попроще, на лесной язычески лад: «Чем аукнется…».

    Итак, к вечеру следующего после праздника Громовержца дня русы вновь вышли из крепости. Они построились, как обычно, стеною, выставили копья и ударили на врагов. На сей раз натиск русов был столь страшен, что над многократно превосходящими числом ромеями нависла угроза поражения. Варда Склир с патрицием Романом, внуком императора-адмирала, Романа Лакапина попытались обойти «фалангу россов» с тыла, и, отрезав их от города, истребить. Анемас, глава личной охраны императора, воодушевленный недавней победой над Икмором, жаждал новой славы, и потому отправился в их войске. Поначалу казалось, что армия Второго Рима побеждает, и Анемас даже схватился в поединке со Святославом, который, своей яростью в схватке воодушевлял русских воинов. Как водится у византийских летописцев, Анемас одолел вождя варваров… вот только даже в описании нанесенного крещеным арабом решительного удара соотечественники «победителя» не могут сойтись. Диакон утверждает, что удар был нанесен в ключицу, а Скилица — в «середину шлема» (?!). Оба, однако, сходятся на том, что Святослав упал с коня. Диакон добавляет, что его защитил кольчужный доспех. В любом случае, сын критского эмира недолго радовался своей победе — если она и была. Через недолгое время русы подняли его на копья. Любимец войска, отважный богатырь Икмор был отомщен. Невзирая на падение — или «падение» — Святослава, русы ничуть не были испуганы подвигом Анемаса, скорее — воодушевлены его гибелью. Это говорит, что Святослав, скорее всего, не был даже серьезно ранен в поединке с Анемасом. Во всяком случае, ни Диакон, ни Скилица даже не намекают на смятение и растерянность, подобные тем, которые овладевали-де русами после «гибели» Сфенкела-Свенельда и гибели Икмора. Напротив, русы с новой силой ударили на врага. И даже обратили его в бегство. Только тут на поле боя появился Цимисхий со своей гвардией. Однако даже его пример воодушевил не всех. Византийские авторы говорят, что в этот момент вся огромная армия Второго Рима не могла противиться горстке осажденных. Спасло ее от разгрома под стенами Доростола только чудо.

    В решающий момент битвы вдруг в тылу византийцев поднялся страшный ветер, и разразилась настоящая буря, погнавшая облака пыли в глаза наступавшим русам. Плескали им в лицо и струи хлынувшего дождя. А впереди войска ромеев показался воин на белом коне, атаковавший варваров, воодушевивший греков своим примером и увлекший их в атаку. Ряды грозных русов, только что смявших и обративших в бегство солдат Восточного Рима, не могли устоять пред натиском этого одинокого воителя. Русам пришлось вновь отступить. Император долго разыскивал храбреца на белом коне, дабы достойно наградить пред войском. Однако не только не нашел его, но выяснил предельно странные вещи. Никто в армии не видел этого воина ни до, ни после этого сражения, более того, не видели его на поле сражения до начала бури. Даже на осторожных и трезвомыслящих людей Средневековья, не падких в большинстве своем, в отличие от наших современников, на всевозможную дешевую мистику, история с воином произвела впечатление. Лев Диакон говорит с осторожностью, которую не проявлял, расписывая победы ромеев: «впоследствии распространилось твердое убеждение, что это был великомученик Федор Стратилат». Скилица, в очередной раз показуя свое отношение к фактам, заявляет, что битва произошла в день этого святого (17 февраля), что, мягко говоря, странно, поскольку он же только что говорил, что на дворе стояло 21 июля. В этот день праздновали память других великомучеников — тезки Стратилата и Георгия. В честь победы над русами эту пару, при жизни — сугубо гражданских лиц, стали почитать как воинов и заступников на войне. Федор же Стратилат был в империи, как специальный заступник от русов. Рассказывали, как в день битвы армии Цимисхия с русами, некой девице в Царьграде привиделся сон, в котором богородица — будущая «заступница земли русской» — отправляла Федора Стратилата против «скифов» на помощь Иоанну Цимисхию.

    Так, странно и неожиданно, закончился этот роковой бой.


    2. Перунья рень

    Далеко та мель прославлена,

    Широка и мрачна слава.

    Нынче снова окровавлена

    Светлой кровью Святослава.

    (Велимир Хлебников «Кубок печенежский»)

    На следующий день к императору явились послы Святослава с предложением мирных переговоров.

    Русская летопись объясняет причины, толкнувшие князя на переговоры с врагом, на диво сходно с Иоанном Скилицей.

    «Война шла неудачно для варваров, а на помощь не приходилось надеяться. Одноплеменники были далеко, соседние народы, из числа варварских, боясь ромеев, отказывали им в поддержке», пишет хронист Восточного Рима.

    «А Русская земля далече, а печенеги с нами ратны, а кто нам поможет?», говорит наш летописец.

    И по летописи, и по Льву Диакону, Цимисхий с величайшей радостью согласился на переговоры. Возможно, цесарь чувствовал, что еще одного такого же удара его войску не выдержать, что силы его войска тают с каждой вылазкой русов. Между тем, за его спиной в городе царей уже зашевелились враги Цимисхия. Лев Фока, дядя недавно поверженного мятежника Варды и брат убитого Цимисхием Никифора, тот самый ненавистный жителям Константинополя хлебный спекулянт, оказался вовсе не ослепленным — палач, подкупленный его сторонниками, лишь обжег ему раскаленным железом веки. Он сбежал из темницы при помощи все тех же друзей, и готовился покинуть город, что могло стать началом еще одного мятежа. Предотвратило такое развитие событий лишь предательство одного из заговорщиков. Он сообщил властям города о бегстве и местонахождении узника, и злополучный Фока был, после недолгой схватки его сторонников с солдатами Цимисхия, схвачен, и ослеплен второй раз — уже на совесть, «без дураков». А сколько еще могло тлеть заговоров за спиной Цимисхия?

    На следующий день два государя встретились, возможно, впервые увидев друг друга Лев Диакон описывает эту встречу, что называется, в красках. По берегу Дуная к месту переговоров подъехала группа «сверкавших золотом всадников», во главе с императором, наверняка облаченным в парадные доспехи, включая традиционный Стефанос — украшенный зубчатым венцом шлем императоров Второго Рима. С другой стороны подгребла русская ладья. В ней сидело сорок дружинников Святослава. В белых рубахах, с бритыми подбородками и головами, они на взгляд византийцев, мало отличались друг от друга. А Святослав греб веслом наравне со всеми. Иоанн, которому наверняка накануне доложили об ударе мечом по ключице русского князя, который успел нанести перед смертью глава его телохранителей, мог разве что дивиться прочности варварского доспеха (и как тут было не вспомнить опять неуязвимого Ахилла?!), либо сетовать на количество вранья, которое приходится выслушивать правителям. Князя отличали от дружинников вовсе уж белоснежная чистота одежд, золотая серьга с рубином и двумя жемчужинами в одном ухе и прядь волос, свисавшая к этому уху от макушки («признак знатности рода», отмечает Лев Диакон). Среднего роста, курносый, длинноусый, с крепким затылком и широкой грудью, князь сидел на гребной скамье на всем протяжении беседы с повелителем Восточно-Римской империи. Светло-синие глаза угрюмо смотрели из-под кустистых, мохнатых бровей.

    Эта встреча, живописный контраст между варварской простотой государя Руси и ромейской раззолоченной пышностью, вдохновили не одно поколение художников. Ромеям в память она врезалась рядом обстоятельств. Во-первых, сама внешность русов, диковатая на взгляд византийцев. Остригать волосы среди подданных Второго Рима было принято разве что по случаю траура или судебного осуждения. Усы часто брили, зато бороды, наоборот, отпускали. Серьги носили среди мужчин только моряки. Я не буду останавливаться на том, что с точки зрения норманна внешность Святослава, чистокровного варяга-руса с обеих сторон, была бы отнюдь не «признаком знатности рода», а скорее «видом довольно жалким» и позорным. Мы уже говорили об этом в свое время. Говорили и о том, что это не могло быть тюркским, печенежским заимствованием, как иногда любят писать. Тюрки заплетали волосы в косы, печенеги же впечатляли бородами даже арабов. Это, конечно, типичный вид славянина-руга. Так же, как типично славянскими являются вооружение, боевое искусство и обряды воинов Святослава, равно как и имя их вождя.

    Вторая причина, по которой византийцам должна была запомниться эта встреча — Святослав, как я уже сказал, сидел все время разговора с императором. В то время, как владык Восточного Рима полагалось приветствовать падением ниц — проскинезой. Этот азиатский обычай перейдет на Русь во времена дальнего потомка нашего героя, Ивана III, вместе с титулом царя — до того на Руси так называли правителей Византии и… Золотой Орды (!) — и уродливым двуглавым хищником. Впрочем, до этого не опустилась даже Ольга — в свой визит в Город царей она лишь кланялась Рожденному в Пурпуре, но не более. Ее сын не почтил императора-армянина даже вставанием.

    И, наконец, третья — именно так, не выходя на берег из лодки, беседовали дипломаты империи с азиатскими дикарями. Сидя в лодке, говорил с аварским каганом полководец Приск в VI веке. Во времена Святослава именно так беседовали посланцы императоров Восточного Рима с печенегами. Византийской азиатчине в очередной раз указали на место.

    Два последних обстоятельства ясно показывают — речь велась не о сдаче, не об условиях капитуляции русов, а о заключении мира.

    По договору, добыча русов оставалась при них, и выплачивалась еще и мера зерна, два медимна — около 20 килограмм — на человека. Вернуть требовалось только пленных — тех, что пережили Перунов день в Доростоле. Впрочем, летопись упоминает, что Святослав вел на Русь «полон без числа», однако я склонен предполагать, что под ним скорее следует понимать болгар-язычников, слишком явно отличившихся сотрудничеством с русами, чтобы ожидать чего-то хорошего от крещеных соплеменников и тем более — азиатских оккупантов из Византии.

    Итак, условия мира были вполне почетны.

    Русы покидали Болгарию.

    Но не зря Цимисхий, принимая послов Святослава, заметил, «что обыкновение ромеев состоит в том, чтобы побеждать неприятелей более благодеяниями, нежели оружием». Он уже хорошо знал, что, пока жив этот человек, ни ему, ни Византии не будет покоя. К печенегам из захваченной Преславы выехало посольство во главе с Феофилом, епископом Евхаитским. Иногда говорят, что император попросту подкупил печенегов через это посольство, науськав их на возвращавшихся из дальнего похода русов. Вряд ли. Я уже говорил, что говорящие о подкупе печенегов недооценивают их дикость. Теперь скажу по-иному — они также недооценивают дипломатическую изощренность епископа Евхаитского, и многовековой опыт интриганов Второго Рима. Он вполне мог, скрупулезно соблюдая букву договора с русами о мире, заявить в печенежском лагере: «Верный союзник империи Святослав отправляется на Русь. Император требует пропустить своего союзника». Все формальности были бы соблюдены — а враг империи обречен. Ибо ничто так не могло задеть печенегов, как превращение их грозного земного божества в союзника презренных ромеев.

    Могут спросить — зачем вообще было прибегать к помощи печенегов? Ведь та же огненосная флотилия легко могла бы спалить суда русов еще в Дунае? Спросить так может человек, не читавший Льва Диакона. После костров Перуновой ночи и нечеловечески мощного натиска русских дружин на следующий вечер северные варвары вызывали у византийцев попросту суеверный ужас. Иоанн Цимисхий более не хотел сталкивать свое войско с этими людьми. Недавно Второй Рим спасло чудо. Но ведь оно может не повториться! Не следовало искушать господа. Древний, как сама империя, принцип — пусть варвары бьют варваров!

    По летописи, «сотворив же Святослав мир с греками, пошел в лодьях к порогам. И сказал ему воевода отцов, Свенельд: «обойди, княже, пороги на конях — там стоят печенеги». Роль Свенельда в этой истории в высшей степени сомнительна. Он был со Святославом на Дунае. Но он не погиб вместе с ним и остальным русским войском, а выжил, и оставался влиятельнейшим человеком при сыне нашего героя, Ярополке. Что подразумевает, что вернулся он на Русь не одиноким беглецом, а с некоторым количеством воинов. Уж не сам ли он «обошел пороги на конях»? но тогда отчего он не прислал на выручку Святославу киевское войско? Он там, за Дунаем, должен был вместе с остальной дружиной, клясться: «где твоя голова падет, там и свои положим». Но он пережил князя, не сдержал клятвы. На странное, скажем так, поведение Свенельда в этом деле обращали внимание еще С. М. Соловьев и Д. И. Иловайский, а в ХХ веке — Б. А. Рыбаков и И. Я. Фроянов. Это поведение тем более странно, что Свенельду, собственно, не надо было ехать за подмогой в Киев. Согласно первой Новгородской летописи, отец Святослава дал ему «в кормление» дань с уличей, живших не то в Среднем Поднепровье, выше порогов, не то в междуречье Южного Буга и Днестра. Он, по сути, был наместником великих князей киевских в этих землях.

    Иоакимовская летопись говорит, что Святослав сам отправил Свенельда степью в Киев. После этого князь с большей частью войска двинулся на ладьях и зазимовал в Белобережье (берег Черного моря между устьем Днестра и Днепра). Зимой русское войско очень быстро съело выданное византийцами припасы хлеба. Под конец зимы воины Святослава стали уже покупать у местных жителей мясо, причем по огромной цене — полгривны за конскую голову. Кстати, еще один штрих к портрету «грабителей» и «хищнической дружины». Они покупали мясо, вместо того, чтобы попросту отобрать его. Наступила весна, за нею — лето. И все яснее становилось ожидавшим помощи воинам — помощь не придет. В Киев придется возвращаться самим.

    Русское войско, перенесшее множество битв, все тяготы осады, голодную зиму Белобережья и долгий переход на веслах, встретили на днепровских порогах несметные орды степняков.

    И все же — почему? Почему Свенельд, почему Ярополк не послали воинов в помощь государю и отцу? С. М. Соловьев: «но Свенельд волею или неволею мешкал в Киеве». Д. И. Иловайский: «Князь, конечно, поджидал помощи из Киева. Но, очевидно, или в Русской земле в то время дела находились в большом расстройстве, или там не имели точных сведений о положении князя — помощь ниоткуда не приходила». Но ведь именно Свенельд мог — должен был! — предоставить Ярополку и его ближним боярам, конечно, правившим от имени юного государя, «точные сведения о положении князя»! В ХХ веке целый ряд историков, занимавшихся этим вопросом, от специалистов — Рыбакова, Фроянова, Кузьмина — до дилетантов — Гумилева, Членова — пришли к неутешительному заключению: виновен! Свенельд, бывший с князем на Дунае, добравшийся до Киева первым, не пославший никакой помощи своему князю, и ставший самым влиятельным человеком у престола его наследника, сознательно предал Святослава. Именно так считали, похоже, и современники. Сын Святослава, Олег Древлянский, встретив в своих угодьях охотившегося сына Свенельда, Люта, спросил: кто гонит зверя? Услышав в ответ гордое «Свенелдич», Олег тут же убивает его. Если бы причиной убийства было нарушение охотничьих владений, не было смысла задавать какие-то вопросы, следовало просто покарать нарушителя. Но какие же причины побудили его к этому? Почему он убил, узнав, что перед ним — сын Свенельда? Первое, что напрашивается — месть Святославича за преданного отца. Итак, Свенельд — предатель? Но опять встает все тот же вопрос — почему?

    На мой взгляд, как раз здесь верно угадал причину предательства Свенельда не специалист, а дилетант — Л. Н. Гумилев. Это тот редчайший случай, когда с данным автором можно согласиться. Он приходит к выводу, что после ухода самых ревностных сторонников древней веры на Дунай с князем Святославом, в Киеве исподволь возросло влияние христианской общины. Та же Иоакимовская летопись говорит о симпатиях Ярополка к христианам и христианах в его окружении. Это подтверждают другая, Никоновская, летопись и данные западных хроник. Послы Ярополка в Германию в 973 году, в Кведлинбурге, участвуют в праздновании пасхи, что, конечно, было бы невозможно, будь они язычниками. А то, что именно они представляли в державе Оттона киевского князя, говорит о большой роли этих христиан. Гумилев считает, что описанная Иоакимовской летописью расправа с христианами в войске Святослава, произошла уже после того, как русы оставили Доростол. Свенельд у него — глава уцелевших христиан, которые вместе с ним «бежали степью в Киев», тогда как Святослав с «верными языческими воинами пошел речным путем». Однако, как я уже показал, расправа над христианами скорее всего произошла не после окончания военных действий, а после падения Преславы. Известия о ней дошли в Киев с гонцами, принесшими приказ о разрушении церквей, равно как и угроза поголовного истребления христиан. Святослав обычно исполнял свои угрозы и обещания. Христиане Киева должны были это знать. Поэтому в их жизненных интересах было устроить в Киеве в отсутствие государя и самых ярых его единомышленников тихий переворот. С сохранением княжеского стола за сыном государя, дабы не восстанавливать против себя киевлян. Свенельд мог явиться к уже созревшему заговору со сравнительно небольшим отрядом. Ему предложили участие в нем — и старый воевода согласился. Был ли Свенельд все это время тайным христианином, сказать невозможно. «Варяжское» (вроде бы, хоть летописец нигде не именует его варягом) имя, и появление его на страницах летописей в то же время, когда Игорь так неудачно пополнил выжженную греческим огнем дружину, дают, вроде бы, возможность дать положительный ответ. Но… как говаривал еще Михайло Васильевич Ломоносов: «вероятности отрещись не могу; достоверности не вижу». Могло быть все что угодно, вплоть до отчаянных попыток Свенельда перехитрить заговорщиков и спасти вождя, удавшихся, но, увы — запоздавших. Кроме христиан, в заговор могли войти и столпы городской общины Киева, уязвленные тем, что перенос столицы, расширение державы, задуманное Святославом, отодвигает стольный Киев на второй план, превращая его в глухую провинцию. В поведении приехавших за князем новгородцев и отношении к ним князя столичные мужи вполне могли увидеть собственное будущее — при Святославе. Так что вновь оправдались намеки Цимисхия. «Германцы» нашлись и в окружении Святослава. Интересы христиан Киева и христиан Константинополя сошлись. Как в Болгарии во времена Бориса, христиане не просто вмешались в политику, как было при убийстве Игоря, но пошли об руку с врагами своего племени.

    И. Я. Фроянов замечает: «Причина неприятия киянами Святослава возникла, по-видимому, не на религиозной, а на политической почве». Хочется процитировать другие слова из той же работы выдающегося историка, сказанные, правда, по другому поводу: «приведенные выше соображения…базируются на слишком упрощенном, прямолинейном понимании восточнославянской истории, на избыточной вере в способность открыть ее тайны одним лишь ключом материалистического познания. Однако следует отказаться от закоренелых привычек и сделать более разнообразным инструментарий проникновения в секреты прошлого, иначе — подойти к проблеме… не только с материальной, но и с духовной, религиозной точки зрения». Это сказано по поводу зарытия кладов. Право, трудно бывает понять и лучших из историков, когда они готовы увидеть духовный смысл в закапывании золота в землю, но не хотят его видеть в столкновении вер, в религиозной войне.

    Однако, в истории гибели Святослава есть и еще один слой, еще один подтекст. Этот подтекст, предупрежу сразу, читатель, для тех, кто всерьез готов сменить заржавевший материалистический «инструментарий проникновения в секреты прошлого». Материалисты вольны не читать этот абзац или полагать все сказанное в нем шуткой автора. Помните загадочного всадника на белом коне, явившегося в буре и грозе и обрушившегося на полки русов под Доростолом? Ромеи увидели в нем Федора Стратилата. А кого могли увидеть в нем русы? Кто он, Воин на белом коне, скачущий впереди бури? Уж не сам ли Метатель Молний? В скандинавском эпосе есть немало примеров тому, как Бог — покровитель героя, с оружием в руках встает против него в сражении. И это означает одно — срок, отведенный Пряхой земной жизни героя, окончен. Валгалла, Покой Павших, ждет его. Есть схожий сюжет и в русском эпосе, в сюжете с выразительным названием «Отчего перевелись богатыри на Руси». После страшной, но победоносной битвы с врагами молодые богатыри начинают хвастать, что способны одолеть даже небесную силу. И небесное воинство принимает вызов. Бессильные против воителей небес, богатыри скрываются в пещерах, окаменевают, уходят в монахи — проще говоря, уходят в другой мир. Так не было ли и здесь того же? Может, оттого и идет Святослав в ловушку столь хладнокровно и бесстрастно, что знает — его срок настал? Говорят, герои былых времен знали свою судьбу. Может быть, Святослав уже увидел приближение времени в глазах Всадника под стенами Доростола. И хотел только одного — принять Таинство Смерти из рук честного врага. Не клятвопреступника и братоубийцы. Не раба Распятого Мертвеца. В остальном же ромеи ничем не отличались в глазах русов от степняков.

    Смерти князь не боялся. Как скажет одни из его потомков: «Дивно ли, если муж умер на войне? Умирали так лучшие из предков наших». А в те, языческие времена, заветы Высокого — Одина, Волоса русов, изложенные в Старшей Эдде, гласили:

    Гибнут стада,
    Родня умирает,
    И смертен ты сам;
    Но смерти не ведает
    Громкая слава
    Деяний достойных.

    Деяний же Святослава хватило бы иному не на одну долгую жизнь. Он закрыл дорогу на Русскую землю первопроходцу Drang nach Osten, епископу Адальберту. Он завершил дело предков, добил чудовище Хазарского каганата. Он поверг в трепет Город царей, вселив в сердца его обитателей ужас, какой не удалось пробудить в них никакому иному воителю. Как нам, сегодняшним, поверить — человеку, совершившему все это, в год последней битвы было только тридцать лет?!

    И не зря во главе печенегов у порогов оказывается не военный вождь, а Отец Куркут, Куря русской летописи. И не зря местом гибели Святослава становится Перунья рень — отмель ниже порогов. Та самая, что станет последним приютом киевскому кумиру Перуна в кровавые дни Крещения. Так в последний раз встретятся свергнутый Бог и Его погибший воитель.


    3. Наследие и бессмертье

    А братья княжие друг друга корят,

    И жадные вороны с кровли глядят,

    Усобицу близкую чуя…

    (А.К.Толстой «Три побоища»)

    Так закончилась эта жизнь, которая была, кажется, одной войной. Мы встретились с нашим героем на поле битвы — на поле битвы мы с ним и расстались. Те, кто ценил золото больше оружия, жизнь — дороже чести, могли вздохнуть спокойно. Северный полубог вернулся в те пределы, из которых пришел в наш средний мир. Самый сильный и беззаветный поборник древней Веры погиб, и никто не мог уже всерьез помешать обращению детей Рода в рабов Распятого.

    «Тако приа казнь от бога», злорадствует Иоакимовская летопись. Наверно, радовались, услышав о гибели грозного князя, христиане Киева и Константинополя.

    Вскоре вслед за ним ушел и тот, кто подарил ему смерть — Куркуте, Куря. Во всяком случае, никто больше не упоминает его ни в летописях, ни в византийских хрониках. Писатели популяризаторы «заставляют» то Владимира, то Ярослава «отмщать» за пращура, побеждая Курю. Но это — домыслы, не более того. Литература. Нигде такого нет, ни в каких источниках. Полно — чтобы прародитель всех шаманов принял смерть от сына или внука хазарской холопки?

    Упомянутые литераторы заставляют также «победителей» Кури изымать у «побежденного» череп Святослава. Дело в том, что, по летописи, из отрубленной головы Святослава печенежский «князь» сделал кубок, оправив его в серебро и золото. Летописцы-монахи добавляли, что на этой чаше он сделал надпись «чужих ища, своя погуби». Даже напоследок они старались кольнуть ненавистного Святослава. Для них такой конец был унижением, доказательством всеконечного поражения язычника. Они смаковали его, как смаковали гибель ладей отца Святослава от греческого огня, как смаковали его смерть в Древлянской земле. И для них, и для тех писателей, о которых я говорил, в поступке печенежского вождя было только надругательство над останками русского героя. На самом деле для потомков скифов это был знак величайшего уважения к благородному врагу. Некоторые скифские племена поступали так с умершими родственниками, причем с самыми почитаемыми из них. Уходит этот обычай к седой арийской древности, к обрядовым чашам из людских черепов древних ариев — «капала». Так что это вовсе не изуверская выдумка косоглазых степняков, как почему-то думают. Чаши из черепов упоминаются в скандинавской «Эдде». Не чужды они и славянской традиции. На Руси были песни про ведьму, сделавшую «ендову» — пиршественную чашу — из черепа молодца. Есть и сказка про то, как некий добрый молодец, неоригинально названный Иваном, взял, так сказать, реванш — одолел девятерых ведьм-Ягинишен и понаделал из их голов «чашек». Да и постоянное сравнение головы врага с «пивным котлом» в русском и болгарском эпосе не на голом месте возникло. Алеша Попович так прямо предлагал князю: «коли нету у тебя пивна котла — так вот тебе Тугаринова буйна голова».

    Так что не надругательство это было. Во всяком случае, не большее, чем средневековый обычай расчленять на части мощи святых и делить их между разными соборами и монастырями.

    Что до «надписи», сделанной-де печенегами и представляющей своего рода конспект-резюме упреков киевлян своему князю, то это и вовсе выдумка летописцев. Даже не потому, что печенеги сами беспрестанно «чужого искали» и не могли видеть в таком образе жизни ничего плохого. Просто печенеги не умели писать. У тюрок была своя письменность, восходящая к сарматским рунам, но ни одного ее памятника не сохранилось в землях, где кочевали печенеги.

    И напоследок, о черепе Святослава. В одном из поздних летописных списков приведена очень любопытная подробность. Чашу эту, оказывается, печенежские князья, использовали в обряде зачатия детей. Перед тем, как лечь на ложе, князь и княгиня поочередно пили из этой чаши, твердя, словно заклятье: «Пусть дети наши будут такими, как Он». Такую деталь придумать невозможно, тем паче чернецу-летописцу. Дело в том, что именно в таких, тантрических обрядах использовали арии свои «капала».

    А с Русью после гибели Святослава случилось то же, что было с империей Александра после смерти ее основателя, что с римской республикой, когда погиб Цезарь. Те, кто княжил на Руси, слишком мало видели отца, да и погиб он слишком молодым, чтоб оставить свой отпечаток на их душах. О «Сфенге» мы вообще не знаем ничего кроме краткого сообщения византийских хроник под 1016 годом. Между теми же, кто остался на Руси, честь, воля и ум отца распределились неравномерно. Вспыльчивому Олегу хватало и чести, и воли… но недоставало ума, или, по крайней мере мудрости. Ярополк был честен и даже умен, только вот воли в нем было ничтожно мало, слишком мало для правителя даже Киевского княжества, не говоря уж про всю громаду оставленной отцом Державы. Наконец, на севере, под бдительным оком внимательного и умного хазарина вольноотпущенника, скрывшегося за славянским именем Добрыня, подрастал тот, кому судьба вдосталь отмерила и ума, и воли — вот только начисто обделила честью.

    Мальчишки, разбросанные по просторам Державы, не очень ощущали себя одною семьей. Гораздо ближе им были их дядьки-воспитатели, да окружавшая их местная знать. Подвижный «центр» Державы — великий князь со своею дружиной — погиб. Среди же уцелевших сыновей князя не нашлось никого, способного стать главой княжеской семьи. Подчинение отцу объединяло их, теперь, после его гибели, они чувствовали себя равноправными. Такое положение было чревато катастрофой. И она вскоре разразилась.

    Я уже говорил, что сын Свенельда Лют заехал, в 974 году, на охоте в Древлянские земли — отделенные от полянских, киевских, только лежащей не так уж далеко от Киева. С ним столкнулся охотившийся там же Олег, и, узнав, что перед ним — сын Свенельда, убил его. Обезумевший от горя отец стал требовать у Ярополка мести за своего сына. Отношения между братьями разладились, и через два года вражда, подогреваемая давней распрей полян и северян с древлянами, вылилась в настоящую войну. Дружина Ярополка, киевское и северское ополчения вкупе с печенегами князя Илдеи опрокинули небольшую дружину Олега и древлянское земельное ополчение. В повальном бегстве сбросили с моста у ворот Вручьего самого Олега — юный князь, очевидно, пытался остановить бегущих. На плечах бегущих дружина Ярополка и печенеги Илдеи ворвались во Вручий. Древляне в панике бросали оружие. Стали искать Олега, не нашли — и тут какой-то древлянин вспомнил, что видел, как князя столкнули с моста. Полдня разбирали чудовищный завал из людских и конских трупов под мостом. К полудню нашли Олега, вынесли, уложили на ковер. Потрясенный Ярополк, заливаясь слезами ужаса, горя, раскаяния, бросил Свенельду: «смотри — этого ты хотел?!». История не сохранила ответа старика воеводы, служившего уже третьему поколению Рюриковичей. Во всяком случае, после гибели Олега Свенельд навсегда покидает страницы летописи. В это же время, убоявшись якобы судьбы Олега, бежит «за море, к варягам» Владимир. Излишне прибавлять, что скандинавские саги ни слова не говорят о пребывании отлично известного им «конунга Вальдемара» в Скандинавии. Скорее всего, Владимир и Добрыня были в землях захваченных немцами полабских славян и вербовали там наемников из перебежчиков и изгоев. С ними они и вернулись на родину через несколько лет, изгнав из Новгорода людей Ярополка, среди коих, наверное, был и знакомый нам склонный к поэзии мечник Полтвец, и захватив город. После этого Владимир посватался к дочери полоцкого князя Рогнеде, нареченной невесте Ярополка, нарвался на отказ, вспылил, ударил на Полоцк, захватил его. Отметил победу тем, что сначала изнасиловал Рогнеду на глазах отца, Рогволода, и двух братьев, а потом приказал убить их на ее глазах. Захватил Киев. Люди Ярополка предали его, и он, согласившись на переговоры, был убит из засады варяжскими наемниками Владимира. Это было первое на Руси братоубийство. Не казнь предателя, как казнил Святослав брата Глеба, не трагическая случайность, как смерть Олега. Хладнокровное убийство побежденного, согласившегося на переговоры родича. Не оправданное ничем, кроме жажды власти, сжигавшей сына хазарки.

    Сбывалось пророчество вельвы. Пришел и на Русь «век секир» Эдды, Железный век эллинов, арийская Кали-Юга.

    О правлении братоубийцы написано много. Много слепых заблуждений, много бесстыжей лжи. Очень мало правды. Нам, исследующим жизнь и смерть его отца, важно одно. Он был полнейшей противоположностью отцу. Стоит только сравнить их войны…

    Мог ли кто-нибудь из соратников Святослава — Асмунд, Икмор, Свенельд или Волк — сказать, к примеру: «Посмотрел я пленных, все в сапогах. Эти дани платить не будут, поищем-ка лапотников!». Разве Олег или Игорь, не говоря уж про Святослава, искали прибыльных и безобидных «лапотников»? А ведь сказал не просто приближенный — воспитатель недостойного Святославича. Чему он мог научить? Это очень заметно по жизни воспитанника, как уроки Асмунда мы читали в жизни нашего героя.

    Разве мыслимо представить Святослава, Игоря или Олега — прячущимися от вражеской конницы под мостом или спокойно выслушивающего, принимающего оглушительно наглые условия степного дикаря, вассала, холопа предков?

    Это при нем достались диким кочевникам отвоеванные отцом и дедом черноземы Дона, Донца, нижней Волги. Они могли уже тогда стать житницами Руси — а стали логовами терзающих ее хищников. На пять, а то и на восемь веков!

    Он поклонился тому, что попирал его отец, он швырнул в грязь и конский помет Боричева увоза Тех, Кому отец поклонялся. Сознательно или нет — он продолжал дело своих хазарских предков — втаптывал русов и славян, кровь от крови и плоть от плоти синеглазой, белокурой, просто белой Европы в косоглазую грязь Евразии.

    Однако наследство его отца, преданное, затоптанное, жило и пробивалось на свет языками торфяного пожара то тут, то там.

    В 1071 году пленные волхвы, схваченные княжьим воеводой Яном Вышатичем, кстати, прямым потомком Добрыни Хазарина, будут под пытками дожидаться неминуемой мучительной казни. И, когда их палач глумливо полюбопытствует, что-де сказали им Боги, один из кудесников выдохнет окровавленным, разодранным ртом: «Встать нам пред Святославом!».

    Сколько недоразумений породило совпадение — в те годы в Чернигове княжил Святослав Ярославич. Историки тут же решили, что речь о нем, и стали гадать, отчего волхвы добиваются его суда. Да какое дело служителям Древних Богов было до князя-христианина? На что был им его суд? К иному Святославу взывали они. К последнему полубогу Руси, Европы, неукротимому поборнику Древней Веры.

    «Слово о полку…», насквозь языческое, полно отсылками ко временам Святослава. И вряд ли случайными.

    Потом — термоядерная зима монгольского нашествия. Церковь, об ручку с захватчиками жирующая на руинах. И дальше — века за веками, казалось, забывшими о Святославе. Кому было о нем вспоминать? Татарам? Отатарившейся московской знати? Ненавидевшей его — вспомните характеристики из жития Ольги — христианской церкви? Или обезглавленному, втоптанному в азиатское рабство, задавленному данью народу? Только корабельщики, водившие суда через Днепровские пороги, рассказывали, что грозная и страшная тень по имени Рус поднимается над ними в урочную ночь, и горе тогда и басурманину, и крещеному человеку…

    Потом, с появлением русской литературы, когда столица отодвинулась к Варяжскому морю, а в глазах русских вновь мелькнул стальной имперский блеск, о нем начали мало-помалу вспоминать. Все, кто обращал взгляды свои в глубины нашего прошлого, останавливали свои взоры на нем. Он поневоле заметен. Среди предков, мудрецов, творцов, героев, он — Титан. Полубог. Через десять веков звучат в душе каждого русского его слова «Иду на вы» и «Мертвые сраму не имут».

    Кажется, уже не подступить к нему. Полевой и Вельтман, Рылеев и Хлебников, Загорный, Скляренко, Пономарев — список можно длить и длить скажу проще: немного сыщешь таких, кто писал о Руси и не писал бы о нем. Однако все видели лишь ноги его — и походы. Руки — и сражения. Мощную грудь — и бьющееся там отважное сердце. Видели полководца и героя — героя в сегодняшнем разумении (становящегося на глазах вчерашним — уже произносим без рвотного рефлекса название пакостной передачки «Последний герой»). То бишь защитника Отечества, человека беззаветной ратной отваги, но и только.

    Да мало ли их у нас? Ими стояла, стоит, и, волею Богов, стоять будет Русь. Мономах и Дмитрий Донской, Ермак и Минин с Пожарским, Шереметев, Суворов, Кутузов, Ермолов, Скобелев, Брусилов, Шаманов — лишь знатнейшие, самые яркие из несметных легионов немеркнущих звезд, имя которым — ратная слава России.

    Но как звезды перед солнцем, меркнут они перед ним, скромно отступая в тень того царственного Фарна, той ауры, что окружает одинокого Титана.

    Беда писателей — да и ученых — в том, что они не поняли его времени. Будучи христианами и атеистами, они и не могли понять. Они видели начало своей эпохи там, где был конец эпохи его. Они считали его Первым Великим князем Киевским, а он был Последним — последним князем языческой Руси, последним языческим государем Европы. За ним стояла не страна — мир. Уходящий в небытие мир языческого Севера, последнего оплота Великого Пана. Лишь Александр Федорович Вельтман, потомок, как и Даль, датских выселенцев, директор оружейной палаты Кремля, историк и писатель, в романе своем «Райна, королевна Болгарская» вымолвил однажды в каком-то мгновенном, вещем озарении: «Святослав был последний представитель быта владетельного рода Руссов — поколения древних земных Богов».

    А его страна, его народ погружались все глубже в воды кромешного мира, гордо именуя это прогрессом. И византийских уродцев сменило на башнях Кремля другое чудище торжествующей Евразии — Щит Соломона, венчавший некогда башни каганата.

    Но нет худа без добра — на исходе ХХ века объявились люди, не скажу сумевшие — хотя бы захотевшие понять его, угадать его мысли и чувства по зарницам отблесков в его глазах. Не только друзья — его вспомнили и враги. Я уже писал в самом начале книги об американце Тертлдаве. В его романах «Возвышение Криспа» и «Крисп Видесский» изображен главарь шайки грабителей и убийц с севера, бессмертный колдун, земной наместник Скотоса, Сатаны, выдуманного Тертлдавом мира — Арваш Черный Плащ. В описании его войны с империей Видесс византист Тертлдав почти дословно повторяет Скилицу и Диакона. Что ж, хоть так — все не «просто разбойник» наших надутых и пустых, словно мыльные пузыри, снобов-историков. Но я не про Америку, я про Россию. Вспоминают князя и здесь. В 2002 году в Москве впервые прошло празднование Дней памяти Святослава Игоревича, организованные Фондом развития традиционной культуры и Музея Константина Васильева (единственного художника из известных мне, близкого по духу великому князю). Отчего-то начало этих дней было назначено на 20 апреля. В том же году Общество родноверов Украины учредило Орден Святослава Хороброго. Там же, в Малороссии, поговаривают и о памятнике (давно пора!). Крепкие славянские парни бреют наголо головы, словно дружинники Святослава, татуируют руки, как и они, и называют голубоглазых сынишек в честь последнего полубога Руси. Но до сих пор, кажется, никто не предпринял попытки написания его полной биографии. Жизнеописания великого язычника, написанного не чуждым ему по духу человеком, профессионально изучающим его эпоху. Написать о той далекой эпохе и достоверно, с твердой опорой на источники, и живо. Я попытался. Удалось ли — судить вам, читатель.

    Я же закончу свой труд словами печенежского князя, поднимающего кубок из черепа Полубога:

    — Пусть дети наши будут такими, как он!








     


    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх