ВЕРОЯТНОСТЬ ЧУДА

Пролог

Приглашаю на дискуссию о перемещениях сквозь время. Американский профессор Торн открыл теоретические принципы, скоро будет создана сама машина времени…

(Аргументы и факты, 1992, № 4)
1

Вся эта странная история произошла уже давно… Да, да, давно, лет семь или восемь назад, до начала пресловутой перестройки. Впрочем, как давно? Лет семь или восемь? И это давно? А если вдруг восемьсот лет, это как? Вот вам и знаменитый тезис об относительности времени… Восемь лет прошло или восемьсот лет прошло? А оглянулся — все было как будто только вчера.

Да, да, это было самое начало знаменитой перестройки, когда еще с подозрительностью относились к возможности советского человека взять да и драпануть за границу. Но уже научились человеческое мнение уважать, даже самое расходящееся с официальным.

Я был тогда заместителем начальника Понтийской археологической экспедиции Академии наук и, поскольку наш академик-руководитель постоянно пребывал на международных симпозиумах и конгрессах или витал в каких-нибудь других эмпиреях, по существу, я и руководил этой злосчастной экспедицией. Почему злосчастной? А потому, что там вечно что-нибудь случалось — то кассу экспедиции обворуют, то автомобиль угонят, а то выкопали однажды незапланированный акротерий — знаете, мраморный такой ажурный цветок в человеческий рост. По преданию, он красовался первоначально на верхушке афинского Парфенона, а готы, после взятия Афин, будто бы его в качестве воинского трофея вывезли к себе на родину, в Причерноморье. В то лето экспедиции вообще не дали нормально работать — то из Америки приедут, то из княжества Монако…

Я всю сознательную жизнь свою рою и копаю, матушка моя меня иначе как ученым гробокопателем и не называет, жалеет меня. Но еще никогда не приходилось мне участвовать в столь беспокойной экспедиции, как в этом году!

Надо ли объяснять, что большинство археологов, копошащихся в Причерноморье, — античники? Они роют греческие городища или скифские курганы, а обильно попадающиеся византийские кладки и некрополи склонны рассматривать как досадное препятствие. Вот наш академик, отлично чувствующий конъюнктуру науки, чтобы блеснуть где-нибудь в Бостоне или Монте-Карло, и пробил специализированную тему — «Византийская Бореада». Бореада это от слова Борей, то есть северный ветер. В античной традиции это кусок побережья на самом краю тогдашних владений Византии, а теперь это близ турецкой границы. По правде сказать, когда он пригласил меня участвовать, я и не отказывался — это было так захватывающе интересно!

И действительно, наш шеф недаром же в свои еще совсем младые годы сделан был академиком, у него есть чутье, без которого не бывает и науки. Были сразу сделаны удивительнейшие открытия! И все было бы хорошо, но дело в том, что один из сотрудников экспедиции у меня сбежал.

Впрочем, сбежал не сбежал это еще предмет дискуссии, короче говоря — таинственно исчез. Однако все по порядку.

Лучше всего начать с того, что в один прекрасный день, а вернее, в одно очень неприятное для меня утро я ожидал на мокрой от дождя платформе электричку из райцентра. Роскошный залив выгибался экзотической дугой, залив, который всегда преподносился как образец курортного великолепия — темное от синевы небо, золотое от неги море, рекламные фигуры в бикини… Но сейчас шел нудный дождик, сеялись брызги, море простуженно вздыхало. Недаром Бореада — страна ветров. И настроение было самое нудное — ведь у меня пропал человек!

Именно по этой причине я и ожидал на мокрой платформе электричку. Из райцентра к нам ехал сам местный начальник КГБ.

Электричка натужно свистнула, обегая знаменитый залив, и лихо затормозила у платформы. И вот он уже передо мной — типичный оперативник, в габардиновом плаще без погон, в полевой фуражке с кокардой. Сам меня узнал, представился: майор, фамилия грузинская, достаточно распространенная, а говорит по-русски будто родился где-нибудь на Зацепе.

— Вас, археологов, как не опознать! — пошутил он для начала. — У вас вид отрешенный, будто вы летали в древность и только что возвратились.

О, если б он знал, как угадал ситуацию, этот белозубый красавец! Широкое лицо с чисто кавказским смешением лени и решительности.

— Вы позволите? — Он щелкнул именным портсигаром, на котором я успел заметить: «За образцовое выполнение…». — Мне мой инспектор все уже осветил досконально по вашему делу. И я бы мог докладывать центру. Но есть тут кое-какие неувязочки.

Он раскурил, затянулся и ловко бросил спичку в бак. Поезд отправился, обогнал нас и бодро умчался дальше, эхо его колес отдавалось во взлобьях гор.

— Нам до вашей экспедиции идти примерно с километр? — осведомился майор. — Так расскажите мне об этом Денисе поподробней.

Рассказывать немного. Типичный академический юноша, выпускник университета. Прошел военную подготовку, оставлен при кафедре археологии. За какие заслуги? Сказать трудно, но особых связей у него, по всей видимости, не было. Так, за энтузиазм, да и парень он скромный, очкарик. Был в аспирантуре, правда, не защитился. Блажен, кто смолоду был молод, блажен, кто вовремя созрел.

Родители? Оба тоже сэ-эн-эсы, только из технарей. Сээнэсы — это старшие научные сотрудники, элита, цвет нации. Они в разводе, но Денис узнал об этом, только получив школьный аттестат. Да, да, как видите, родители его тоже образцовые.

— Да, да, — поддакнул майор, беря меня под локоть, и со стороны казалось, два курортника гуляют не спеша. — Да, да, конечно, но одна, казалось бы, пустяковая деталь смущает меня во всей этой детективной истории. Скажу вам доверительно, пограничники сообщили: как раз в ночь исчезновения вашего образцового очкарика на траверзе райцентра замечена вражеская подводная лодка. Ну, не вражеская, конечно, — иностранная, НАТО. Теперь вы представляете, логика проста. Они имеют манеру таким образом забирать своих агентов.

Денис — иностранный агент? Как же он должен был агентовать, этот простецкий парень? Да и очкариком-то я его шутя именовал. Он стыдился очков, почти их не носил. Зато все девки в экспедиции были в него повально влюблены, тем более что он холостой, а наши археологини, как, вероятно, археологические девы во всех странах мира, постоянно пребывают в критическом возрасте. И совсем он какой-то несовременный, без обязательной бороды, без протертых джинсов, без назойливого рока на устах.

— Нет, нет, не впадайте в панику, — угадал мой собеседник. — Эту версию я как раз отвергаю. Если судить по протоколу первичного осмотра места, где была обнаружена одежда подозреваемого… В этом, на вашем языке, эргасте… эргастирии чаровника…

— Эргастирии чародея, — пришлось мне уточнить.

— Вот-вот, эргастирии чародея, в трехстах пятидесяти метрах от кромки моря. Там сплошные дюны и ползучий кустарник, под песком везде следы древних сооружений. Извините, дорогой, но ночью человек в акваланге даже с посторонней помощью не станет перебираться через это пространство. Да и зачем это ему? Переодеваться в полуразрушенном эргастирии и потом переть через эти триста пятьдесят метров! Не проще ли — ведь это происходило ночью — спокойно переодеться в ивняке у кромки моря? Что и делали, кстати, под самым носом у пограничников все, ушедшие этим путем до вашего Дениса!

Я старался представить себе Дениса, этакого типичного «Архиолуха» (была у нас такая ядовитая стенгазета), в громоздком акваланге, похожем на рыцарский панцирь. Да он и плавать боялся при волне, хотя стыдился признаться в этом.

— Но главное опять же не в этом, — майор для выразительности замедлил шаг. — Главное, как у Шерлока Холмса, в одном простом дедуктивном рассуждении. Ни один нормальный мужчина, если он не с женщиной или не в бане, сняв с себя хоть абсолютно всю одежду, никогда не сбросит плавки…

За стеной тумана дышало невидимое море, а серая мгла на небе начала рассеиваться, солнце то и дело бросало щедрые лучи, слышался еще какой-то глобальный шорох. Можно было предполагать, что это осыпаются капли по листве, но местный житель определил бы здесь другое. Это божьи коровки, их тут видимо-невидимо, их разводит местный колхоз, защищаясь от виноградной тли — филоксеры.

Тут невероятная дерзость меня одолела, что я могу объяснить только тогдашним предперестроечным настроением. Я и высказался:

— А может быть, божьи коровки его съели?

Майор засмеялся, оценив мою шутку. Мы прошли еще пару сотен метров, и перед нами открылся распадок меж холмов, а в нем крыша сооружения, именуемого «Эргастирии чародея», и фигуры сотрудниц, ожидающих моего возвращения.

Академика нашего постоянно кололи, что он в свои экспедиции старается не брать мужчин, все молодых женщин. Вот и в этой «Византийской Бореаде» сплошь были сээнэсы и мээнэсы — Алла, Вероника, Зоя и иже с ними, да еще куча студенток-практиканток. Но блистал среди всех, конечно, Денис, это я без всякой зависти говорю. Именно его личные результаты поехал докладывать за границу наш шеф (конечно, с сообщением и о самом вундеркинде).

Археология (как, вероятно, и всякая наука) чем-то похожа на карточную игру. Недаром цыганки шутят: «Наука умеет много гитик» — это волшебная фраза для карточных фокусов. В науке где уж повезет, там повезет. Я всю жизнь себе копаю, скоро уж и на пенсию, а не накопал столько, сколько наш вундеркинд за один только сезон.

Под кучей керамического мусора — где-то в самые поздние времена здесь была горшечная печь — он обнаружил весьма сохранившееся жилище эпохи византийского расцвета, которое сам же в шутку прозвал «Хижина колдуна». Дальше — больше, пошли поразительные находки, и в экспозиционный план этот раскоп попал под научным названием «Эргастирии (т. е. лаборатория) мистагога (т. е. чародея)».

Я, по правде сказать, сердился: у меня срывался рабочий план раскопок, ведь этот эргастирии ни в какие задания еще не был внесен. Снисходительный шеф разрешил там работать пока одному Денису. Тот и ковырялся там с рассвета до темноты, от жгучего понтийского солнца загораживаясь зонтиком. По вечерам после своей основной работы к нему присоединялась студентка Русина, и они вдвоем очистили пресловутый эргастирии и открыли там археологические чудеса.

Были и курьезы. Так, наши Афины Паллады (сээнэсы и мээнэсы) устраивали проработку своему любимцу за то, что он, по их мнению, нетактично ведет себя по отношению к прикрепленным студентам, допускает фамильярности…

— И потом, Денис, — наставляла одна из Афин Паллад, — надо бриться каждый день.

— Ах нет, — не соглашалась другая, — пусть не бреется, у него формируется такая мягкая бородка, как на бюсте Антонина Пия, знаете, из Ватиканского музея…

— Девушки, девушки! — останавливала третья. — Не будем же мы вмешиваться в мужские прерогативы!

Виновник этого кудахтанья спокойно слушал их, сидя на стуле. Другой бы плюнул, пошел бы к другим мужикам пить пиво, а наш сидел, рассеянно вертел свои очечки.

— Как интересно! — заметил майор. — Что же вы сразу не рассказали? Вот это и есть биография, а не всякие там образцовые родители.

Над раскопанным эргастирием в защиту от ветра и песка мы соорудили из дефицитнейшей фанеры крышу, остроконечную, как у готического замка или как у шатра времен крестовых походов.

2

— Иван Никифорович! — вся в нетерпении сказала мне Алла. — Ну как ваши результаты?

Вокруг стояли сотрудники и студенты и кое-кто из наших местных друзей. Я объяснил, что вот товарищ, возглавляющий расследование, хочет лично осмотреть место, где… Короче говоря, лучше бы ему не мешать.

— Нет, почему же, — улыбнулся майор, располагая к себе сердца Паллад, — если им интересно, пусть участвуют.

Все друг за дружкой перешагнули каменный брус, служивший порогом, и спустились в хижину. Там горел довольно яркий фонарь «летучая мышь» на элементах, потому что в эргастирии не было окон, за исключением небольшого волокового оконца над дверью, где можно было видеть осколок тусклого оконного стекла. И это стекло тоже было для нас проблемой, потому что классические труды и учебники относили изобретение оконного стекла лет на двести позже, чем датировался этот эргастирии.

И расселись мы посередине эргастирия, понурились вокруг «летучей мыши», как апостолы из Тайной вечери. Я объяснил:

— Справа вы видите древний очаг из базальтовых булыжников. На них сохранились следы пламени, копоть, трещины от жара. Слева камера из необожженных кирпичей неизвестного назначения. У нее, видите, бронзовая решетка и похожа она на домашнюю тюрьму или на загон для свиней. В те времена свиней могли держать и в жилище, тем более, если они предназначались в жертву высшим силам. Кстати, вспомните Гомера, у него божественный свинопас Евмей…

— Иван Никифорович, — прервала меня Алла, — до чтения ли нам лекций, Иван Никифорович?

Она всегда отличалась дерзостью, эта спортивная Алла, прославившая нас, кроме всего прочего, тем, что, взявшись меряться силою с пьяницей-трактористом, пригнула его локоть безо всякого усилия.

Я хотел призвать ее к порядку, потому что это уже переходило всякие границы, как вмешался миролюбивый майор.

— А что вам хотелось бы, милая девушка? Сообщить следствию какие-то новые факты? Это очень и очень важно. Но это, позвольте, немного потом. А пока позвольте выяснить два-три обстоятельства…

И он попросил показать ему, где именно были найдены вещи, оставшиеся после Дениса, — шорты, майка, часы, расческа и прочее. Я указал, и все стали глядеть туда, потому что это и была камера непонятного назначения, атрибутируемая как свиной загон.

— А что обозначают круги, квадраты, таблицы с непонятными знаками, нарисованные на стенах?

Я объяснил, что это и есть мистические чертежи, которые позволили нам определить помещение как эргастирии чародея. Вот эти круги — это разные символы текущего времени. Квадраты — различные формы или плоскости пространства. Вот этот рисунок вроде лесенки с греческими литерами — двенадцать домов вселенной…

— Расскажите лучше о приезде профессора Блаватского, — вновь нетерпеливо сказала Алла. Майор стал смотреть только на нее, и она, приободрившись, перехватила инициативу: — Если вы не знаете, кто такой профессор Блаватский, то я скажу прямо: вот кому надо быть академиком по разделу археологии…

Но тут, к моему удовольствию, майор погасил ее пыл движением ладони.

— Милая девушка, я знаю дела всех работающих в нашем районе, столь насыщенном археологией, как любит выражаться шеф вашей экспедиции. А с Владимиром Дмитриевичем Блаватским я знаком лично и очень его ценю. А вы лучше расскажите, что именно он сказал, по вашему мнению, такое важное для нашего дела.

И я впервые увидел нашу отважную Аллу сконфузившейся. Но она была не из тех, которые отступают.

— А Денис тогда все объяснял знаменитому гостю… Кто же еще и должен был объяснять, ведь именно он все угадал, открыл, расчистил, кисточкой обмахнул каждый черепок. Владимир Дмитриевич тут спросил его по поводу мистических рисунков на стенах, ну хорошо, говорит, все это сферы разного астрологического значения, а вот это что за непонятная такая лесенка? Так он спросил, Иван Никифорович?

Я подтвердил, что именно так все и было.

— Как бы поточнее вспомнить, что именно сказал Денис, нам кажется, в этом вся разгадка.

И тут девушка-студентка, в свою очередь, вмешалась в разговор и произнесла раздельно:

— Алгоритм перевода человека из одного пространства в другое через плоскость времени.

Это и была знаменитая Светка Русина, из-за которой бедный Денис терпел проработки. Посмотрели бы вы, как все наши Паллады были оскорблены вступлением Светки Русиной в разговор. Они дали понять, что для них вообще никакой Светки Русиной не существует.

Тогда я добавил:

— Денис сказал бы более резко — перетаскивания через время…

Все зашумели, обсуждая, а майор все более заинтересовывался нашими сведениями.

— И что же Владимир Дмитриевич?

— О! — вновь опередила всех Алла. — Уж он-то понимает толк в этих вещах! Кроме всего прочего, у него знаменитейшая бабушка — Елена Блаватская, основательница «Тайной доктрины». Она лично читала Книгу судеб в неприступных Гималаях.

— Значит, он согласился с мнением Дениса?

— Он сказал: как бы ваш византийский мистагог не занялся перетаскиванием к себе кого-нибудь из вас. Он же чувствует там, у себя, как его щупают через время и пространство.

Наступило молчание. Бился глупый мотылек о горячее стекло «летучей мыши». Журчал стекающий с горы ручей.

— Ну и ну, — удивился майор. — Оказывается, это и не преступление и не несчастье, как можно было бы предположить. Оказывается, это целый научный переворот.

— А почему бы и нет? — вступила другая сотрудница, Вероника, похожая на бестужевку в пенсне на красном шнурке. Она ранее работала в Музее религии и атеизма, поэтому всякую мистику считала своей специальностью. — У нас по страницам газет порхают всякие НЛО, полтергейсты, разгуливают снежные человеки, а как до нас, бедных археологов, тут жестокое табу. Одна унылая реальность.

Все засмеялись, и напряжение спало. Я согнал мотыльков с «летучей мыши», стало посветлее, а майор лукавым тоном сообщил:

— А вы знаете, что в сводках МВД сообщается цифра пропавших без вести и неразысканных граждан? Их несколько десятков человек по стране. Будем знать, что археологи Бореады нашли научное объяснение — их перетаскивают к себе мистагоги прошедших времен!

— А что? — тоном полемиста отвечала ему серьезная Вероника. — Можно при желании и источники найти. Вот в Христологии — известно ведь, что эта отвергнутая церковью книга пользовалась громадным авторитетом в Средние века, — в Христологии упоминается некий подвижник Дионисий, смотрите, и имя ведь совпадает…

— Может быть, потом про Христологию? — просили некоторые. Видно было, что такие дискуссии здесь не редкость. Другие считали, что надо дать высказаться и Веронике. Да и сама Вероника в мужественном пенсне была не из тех, кого можно заставить замолчать.

— Этот подвижник Дионисий, живший при императоре Константине Первом, то есть в четвертом веке, он ужасно страдал, что не живет в одно время с Христом. А был он, до обращения в христианство, как раз ученым мистагогом в языческом храме. И тогда он достиг искусства переселяться на триста лет назад, в век, когда жил Христос, и даже сумел омыть слезами его светлые ноги. А потом, чтобы доказать, что он не врет, одного ритора перетаскивал туда и обратно, который тогда и описал всю эту историю.

Она порылась в рабочей папке и нашла там бумажку.

— Вот я и выписку оттуда сделала: «Он ушел по ту сторону разума, а тень его оставалась с нами, блуждала тут, как собака, потерявшая хозяина, оставались и осколки эха, многие охи, вздохи и сожаления…» Девочки, подтвердите, ведь у нас все так и было — три дня после ухода Дениса мы приходили ночью сюда и слушали, как он плачет за стеной пространства…

Сээнэсы и мээнэсы закивали головами.

— Погодите, погодите, — заволновалась Алла, видя, что майор смотрит на наручные часы. — Это не глупости! Иван Никифорович, скажите же товарищу. Мы так переживаем, это же понятно… Пусть выслушает наши мнения, хотя бы вкратце. Теперь ты, Зоя, говори. Товарищи, у нее самые веские основания, она же математик!

Разговор стал явно напоминать профсоюзное собрание. Третья оппонентка, Зоя, похожая на сельскую методистку, говорила, как солому тянула, все «а», да «э».

— Каждый, хоть понаслышке знающий, что мы живем в мире трех измерений, так сказать — длина, высота, ширина, — знает также, что число измерений в природе бесконечно. Но в силу своего несовершенства человек пока {она голосом подчеркнула это «пока») способен воспринимать только три измерения пространства. Для него остальные как бы не существуют, но это не значит, что объективно их нет вообще, они есть, они пронизывают его самого, подобно радиоволнам, они сосуществуют где-то рядом, проявляя себя в виде привидений, барабашек, вещих снов, парапсихологии, наконец. Минуточку, минуточку! Я хочу сказать, что, подобно пространству, и время может иметь не только одно измерение, не только движение вперед, но и назад. Теоретически это возможно!

Майор, поглядев на меня, хотел встать, но она просто схватила его за локоть.

— Еще хоть пару слов! Для перевода из одного состояния в другое, из одного измерения в иные, из одного направления в противоположное вовсе не нужно сложнейших механизмов или сооружений, как полагают некоторые. Достаточно хорошо разработанных и усвоенных исполнителями словесных воздействий — гипноза, заклинаний, заговоров. История кишит достоверными примерами этого! В наше время скульптор и антрополог Герасимов — я слушала его! — защищая свою концепцию палеолитического мальчика из пещеры Тешик-Таш, убедительно доказывал, что современный человек в ходе эволюции многое потерял, а не приобрел, по сравнению со своим ископаемым предком. А именно, потерял способность к словесным воздействиям.

Майор все-таки с извинительной улыбочкой встал — торопился на последнюю электричку, приехал ведь не на машине. Женщины, перевозбужденные, говорили все враз. Майор им обещал, что каждую вызовут к следователю, а пока можно изложить свои доводы письменно.

3

Я повел его к себе в штаб-квартиру, которая располагалась в колхозной сторожке. Мы поднимались вдоль ручья, который струится здесь с самого ледникового периода, а у стены раскопанного эргастирия учиняет шумливый водопад.

— Я тороплюсь, — напомнил майор.

— А я должен показать, именно показать последний довод, по-латыни — ультима рацио, имеющийся у нас. Довод, который, мы думаем, сногсшибательнее всех других версий.

— Что же это?

— Письмо от самого Дениса.

— Как? Вроде предсмертного, что ли?

— Нет, уже оттуда.

— Неужели… С того света?

— Скажем так. С того света.

— Тогда уж не лучше ли признать, что его божьи коровки скушали? Такие вещи, говорят, случаются.

Я завел майора в свою комнату, включил свет и открыл сейф, который имеется в каждой экспедиции — а вдруг золотишко, монетишки… И предъявил свой ультима рацио. Это была пухлая от древности желтая книга, переплетенная сгнившей веревкой. Мыши, черви и сырость за восемьсот лет оставили от многих страниц лишь клочья.

— Что это? — настороженно спросил майор.

— Палимпсест.

— Палимпсест?

— Да, да. Палимпсест — это рукопись, в которой прежний текст выскоблен.

— Как выскоблен?

— А очень просто — стальным лезвием, скребком или пемзой. Знаете, окаменевшая есть морская пена — называется пемза.

— Пемзу знаю. А лучше скажите, зачем выскоблен?

— Пергамен, телячья кожа, был невообразимо дорог. Поэтому в ненужных рукописях соскабливали текст и писали новый.

— И здесь был старый текст?

— Был. По-видимому, это — Евангелие Апракос, девятого или десятого века на греческом языке, почерк крупный. Евангелия редко выскабливали, чтобы такое случилось, надо, чтоб текст их страдал серьезными идеологическими недостатками.

— Иван Никифорович! Скажу и я, как ваши ученицы, зачем мне лекции читаете? Объясните лучше, какое отношение имеет ваш палимпсест к делу этого Дениса?

— Самое прямое. Новый текст здесь написан нашим Денисом и на самом современном русском языке.

— И вы беретесь точно доказать это?

— Берусь. Для этого мне нужно только время.

— И вы в состоянии здесь что-нибудь прочесть?

— Укажите, что именно?

— Ну, хотя бы вот здесь… Здесь поменьше клочьев.

— Пожалуйста. В этом месте — на самом верху страницы — написано так: «Мгла сгустилась, и тишина стала плотной, как тело старого дуба…» Смотрите, вот явно русские буквы гражданского почерка — «д», вот «у», «б», это, надо полагать, «а», а тут плесень сильно попортила. А дальше надо читать с сильной лупой, все-таки двенадцатый век. Но чернила, глядите, ах какие были тогда чернила! Можно и под рентген, есть такой метод.

— Еще вопрос. — Майор уже нервничал. — Каким образом вы нашли этот памятник, э-э… это письмо с того света?

— Наутро после того, как пропал Денис, должно было вскрываться в эргастирии помещение, условно атрибутированное нами как чулан. И хотя, как только мы сообщили по инстанции, что у нас пропал сотрудник, нам было приказано раскопки приостановить, мы не утерпели. Я лично не утерпел, не снимаю с себя всей ответственности. Во вскрытой камере оказался этот фолиант, эта весточка из мглы времен.

Майор встал, потому что из космического далека, словно из мглы времен, слышался комариный голос электрички.

— Вы не хотите взять палимпсест с собой?

— Зачем же?.. Держите его в своем сейфе. Я вышел проводить, и мы всю дорогу шли молча. Надрывались неизменные цикады, внизу полоскалось море, я освещал тропку фонариком. Прощаясь, майор сказал, допустив наконец легкий кавказский акцент:

— Конечно, дорогой, вы все тут чудаки. Не надо обижаться, чудаки украшают мир. Одно бесспорно — на подводной лодке он не уходил… — Он затянулся сигаретой и бросил ее. — Буду докладывать.

Поезд увез его, блеснув красным огоньком, а я повернулся и шагнул в ночь, как в пучину. Шел вдоль стены тростника, за которой, как чудо-юдо рыба кит, вздыхал Понт Евксинский. «Мгла сгустилась, и тишина стала плотной, как тело старого дуба», — повторил я вслух и почувствовал, что по тропинке кто-то идет за мною следом.

Идет, ну и пусть себе идет. А я все пытался с точки зрения самого что ни на есть здравого смысла оценить ситуацию. Но как ни вертел мозгами, как ни просчитывал варианты, все было у нас похоже на банальное помешательство профессионального типа. Есть у меня, например, знакомая дрессировщица. Так она со своими собачками дома ходит на четвереньках, хлебает из одного корытца, покусывает их за мягкие местечки…

Доказать мы ничего не докажем, бедному Денису едва ли поможем, остается одно — передать как-то миру его отчаянный вопль.

Но и публикация столь фрагментарной и траченой рукописи едва ли будет, опять же, воспринята не как коллективная шизофрения. Что же? Не прибегнуть ли к всесильной художественной литературе?

Шаги неотступно следовали за мной и настигли меня, когда я уже подошел к водопадику близ злополучного эргастирия.

— Иван Никифорович, не браните меня!

— А, Света. Ты что не спишь?

— Иван Никифорович, ради бога…

— Что? Что еще случилось?

— Нет, нет, ничего не случилось, не браните меня. Просто я хочу спросить.

— Ну, спрашивай, неугомонная.

— Иван Никифорович, мы не можем ему хоть чем-нибудь помочь?

— Денису?

— Да, Денису Петровичу.

— Видишь ли. Света, с точки зрения современной науки… Но если поверить и майору, каждый год у нас переселяются в иные миры десятки человек. Наверное, и оттуда тоже перетаскиваются. Надо четко знать алгоритм, координации… Вот изучим внимательно все, что начертано на сводах эргастирия.

— Так ведь годы могут пройти! — в отчаянии сказала она.

— Что же делать, милая, что же делать!

— И самое гнусное, самое подлое. — Слеза звучала в ее голосе. — Ни одна из этих ученых особ, теоретически рассуждая, как он мог оказаться там, ни слова не сказала, а как ему помочь теперь? Хоть одна бы предложила — давайте закинем туда и меня!

Я промолчал, что я мог ответить?

— А если я что-то еще спрошу? — Тихий ее голос едва можно было различить за ропотом водопада.

— Спрашивай, конечно.

— А как вы думаете, Иван Никифорович, он там еще жив?

— Денис-то?

— Денис Петрович.

Восемьсот лет представились мне надавившей на всех нас бездонной глыбой. А южная ночь дышала тревогой и надеждой.

— Да, Света. Думаю, что он жив.







 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх