Загрузка...


Глава 5 ЯЗЫК – ПРОДУКТ ОБЩЕСТВЕННОГО РАЗВИТИЯ

СКЕПСИС XX ВЕКА

Как и любую другую, выбранную нами проблему можно решать на разных уровнях: на уровне общего, методологического подхода, формулировки принципов решения, на схематическом уровне решения в рамках принятой методологической концепции и, наконец, на уровне конкретной, поэтапной "программы"^ в которой и реализуется схема.

Методологическая концепция происхождения человека и языка сформулирована в ряде трудов классиков марксизма и прежде всего в работе Ф. Энгельса "Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека"'. Определенное (хотя и недостаточное, на наш взгляд) внимание этой концепции уделяли советские философы и психологи.

Конкретизация методологической концепции на уровне схемы требует не только общих предпосылок, но и определенного фактического материала из области палеоантропологии, археологии, этнографии, зоопсихологии, онтогенетических наблюдений. В отечественной науке соответствующие построения с разной степенью полноты и убедительности осуществлялись представителями различных дисциплин – антропологии, истории, языкознания. Этот уровень нам кажется вполне достижимым и реальным. Конечно, в познавательном отношении он может быть только гипотетическим. Но по мере развития наук о прошлом человечества схематические решения будут становиться все более полными и органичными.

* Материал этой главы частично опубликован в кн.: Онтология языка как общественного явления. М., 1983. – Примеч. ред. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 20.

Что же касается уровня "программы", то для него требуется большой фактический и прежде всего лингвистический материал, которым в настоящее время ученые не располагают. Поэтому требование решения нашей проблемы на этом уровне было бы чрезмерным. Не это ли обстоятельство отталкивает современное языкознание от изучения истоков языка?

Приведем примеры. В. Томсен в "Истории языковедения до конца XIX века" сообщает, что "Парижское лингвистическое общество в своем уставе (от 1865 г.) решительно исключает проблему происхождения языка из числа предметов, которые могут быть в нем предметом обсуждения. В наши дни (начало XX в. – Б.Я.) это. пожалуй, значит зайти слишком далеко"[2]. Так ли это?

В книге "Язык. Лингвистическое введение в историю" Ж. Вандриес энергично доказывает абсолютную невозможность реконструировать не только процесс происхождения языка, но и начальные этапы его развития." Мысль о том, что путем сравнения существующих языков можно восстановить первичный язык"", он называет химерой. Изучение языков диких племен также ничего не даст, так как их языки столь же сложны, как и языки цивилизованных народов. Детский язык есть результат имитации или искажения языка взрослых. Он "укажет только, как усваивается уже организованный язык, но он нам не сможет дать никакого представления о том, чем мог быть язык в начале своего развития"[3], С этим трудно согласиться: специалисты по детской речи считают, что детский язык в определенных временных границах развивается самостоятельно. Поэтому можно предположить, учтя принятое у психологов понятие "наследственная, или родовая, память", что первые проявления языковой способности могут как-то охарактеризовать процесс возникновения языка.

Тот факт, что отношение языковедов к проблеме происхождения языка не изменилось, подтверждается программой прошедшей в Москве в 1980 г. конференции "Диалектика развития языка". Ее материалы ие содержат ни одного доклада о сопоставлении языка животных и языка человека, о древних языках.


В связи с изложенным естественно, что мы видим свою задачу прежде всего в том, чтобы по возможности мотивированно наметить основные пункты именно схемы возникновения языка на фоне возникновения человечества. Какие же средства и приемы следует при этом'использовать?

В "Немецкой идеологии" сказано: "… подобно сознанию, язык возникает лишь из потребности, из настоятельной необходимости общения с другими людьми". Осюда следует, что надо искать те материальные и социальные факторы, которые сделали появление языка неизбежным, т.е. мы должны сделать попытку доказать тезис о том, что первобытный человек не мог бы развиться в "человека разумного" (homo sapiens), не будь у него такого средства общения, как язык. Поиск названных факторов, их возможное увязывание в систему является нашей задачей, решение которой должно привести к построению схемы.

Несколько замечаний относительно общего подхода к решению данной проблемы. Мы исходим из того, что материальной базой языка как системы является коммуникативный процесс, он первичен по отношению к языку. Потребность в коммуникации порождает средства коммуникации; общение и закрепляет, и изменяет, и совершенствует их. При этом содержание сообщаемого^ самого начала появления знаковых систем у гоминидов могло быть весьма разнообразным и по характеру, и по сложности. В коммуникации выражались и эмоции, и волевые акты, и мысли – все стороны сознания. В коммуникации материализовывался личный и родовой опыт, который становился исходной базой для последующего накопления знаний и навыков.

Понимая под словом "язык" движущиеся слои воздуха, т.е. речь, коммуникацию, К.Маркс и Ф.Энгельс подчеркивали, что действительность сознания имеет место именно в общении людей: "… язык есть практическое, существующее и для других людей и лишь тем самым существующее также и для меня самого, действительное сознание". Итак, для нас коммуникативные отношения являются исходными при рассмотрении проблемы происхождения языка. Другая особенность подхода, который здесь реализуется, заключается в использовании метода интерполяции. Поскольку нами рассматривается период доисторический, о котором можно судить только по остаткам орудий и скелетов (весьма скудный материал для суждений об образе жизни и поведении первобытного человека), постольку мы можем опираться лишь на характеристику поведения современных животных, в частности биологически близких человеку, и данные психологии и социологии человека нашего времени. Следовательно, надо попытаться как-то заполнить пустое временное пространство, которое лежит между животным миром и человеком.

В связи с этим в дальнейшем мы будем исходить из того, что основные этапы развития первобытной речи приближенно восстановимы. Основанием для этого могут служить, во-первых, возможности знакового (в широком значении этого слова) поведения обезьян, во-вторых, детская речь, в-третьих, социально-исторические факторы, обусловившие переход от сигнальных систем животных к человеческому языку.


ОСНОВНЫЕ ЭТАПЫ АНТРОПОГЕНЕЗА

Хотя многочисленные новые находки отодвигают начало человечества все дальше в глубь тысячелетий, все же наиболее признано, что прачёловечество возникло 2-2,5 млн. лет тому назад (появление австралопитеков и человека умелого) .

Ближайшей временной границей начала современного человечества принято считать появление кроманьонца (40-30 тыс. лет тому назад). К этому времени человеческий язык уже сформировался. По данным некоторых ученых, это произошло еще раньше. Так, например, отделение языков Нового Света от евразийских произошло 40-50 тыс. лет назад, т.е. еще в эпоху неандертальца. Мы будем придерживаться общепринятой точки зрения.

Археологи делят историю человечества на три основных периода: каменный век (до V тысячелетия до н.э.), бронзовый век (с V-IV по II тысячелетие до н.э.) и железный век (с I тысячелетия до н.э. по настоящее время)8. Становление человечества падает на самый продолжительный – каменный

' Сошлемся на мнение палеоантропологов: "Из этих от крытий интерес представляют антропологические и археологические материалы из Олдувай-ского ущелья (Северная Танзания). Обитавшие там гоминнды получили наименование homo habilis, что значит "человек умелый" (или способный). Эти находки позволяют отнести возиикиовеиие человеческого труда к периоду ие 600 тыс. лет, как предполагалось еще недавно, а свыше 2 млн. лет тому назад" (Семенов СЛ., Петров B.C., Рыбаков Р.Б. О древнейшем периоде человеческой истории. – В.Ф. 1977, N7, с. 127).

'Датировки у разных авторов значительно расходятся. Даже в таком авторитетном и новом справочном издании, как "Советский энциклопедический словарь" (М., 1980), каменный век кончается VI тысячелетием, а век, который делится в зависимости от материального, притом скачкообразного, развития на два этапа: древний каменный век (палеолит) – до X тысячелетия до н.э. и новый каменный век (неолит) – до V тысячелетия. Названия "палеолит" и "неолит" были предложены в 1862 г. английским археологом и этнологом Джоном Леббоком. Различие между этими эпохами он видел в характере человеческих орудий: для палеолита характерны оббитые камни, для неолита – шлифованные орудия и глиняная посуда.

Палеолит в свою очередь подразделяется на нижний, средний и верхний. Становление человеческого языка предположительно происходило в основном в период нижнего и среднего палеолита (кроманьонцы) и продолжалось от 2 млн. до 40-30 тыс. лет тому назад. Соответственно этим трем периодам в палеолите человечество проходит три стадии развития.

Первая стадия – появление австралопитека, с более крупным и развитым, чем у высших обезьян, мозгом, способного использовать природные орудия – камни, палки, кости – для защиты и нападения.

Вторая стадия – появление "человека умелого" (homo habilis, Африка) – 2-1,3 млн. лет назад, для которого характерно широкое использование искусственно обработанных орудий труда (до 18 типов). Затем появляются питекантроп (1,3-0,8 млн. лет, о. Ява), синатроп (0,8-0,3 млн. лет, Китай), гейдельбергский человек и неандерталец – около 300 тыс.-40тыс. лет (Европа). Вторая стадия – стадия первобытного человека, умеющего изготовлять орудия, применять огонь и обладающего зачатками устной речи. Для проблемы возникновения языка этот период самый интересный: социальная организация первобытного человека выше биологического стада австралопитеков; первобытно-общинное стадо основано на общности трудовых усилий, к именно к концу этого этапа многие ученые приурочивают появление сформировавшейся членораздельной речи.

Для третьей стадии антропогенеза, приходящейся на верхний (поздний) палеолит (40 тыс. лет тому назад), свойственно формирование человека современного типа – кроманьонца. На этапе кроманьонца сообщество первобытных людей преврашается в первобытно-общинный родовой строй.

Приведенная периодизация антропогенеза основана на работе В.П. Якимова9 и несколько отличается от также широко распространенной среди советских исследователей периодизации, приведенной в работе И.К. Ивановой10. Считаем целесообразным изложить и эту концепцию.

По этой периодизации, антропогенез делится на четыре этапа: австралопитеки, архантропы, палеоантропы и неоантропы. Принципиально то, что этап неандертальцев (палеоантропов) выделяется в самостоятельный. Первый этап – австралопитеки – и более поздняя их разновидность – человек умелый – приходятся на период с 2-1,8 млн. лет до 600 с лишним тыс. лет гому назад. Второй этап – архантропы (к ним относятся питекантропы, синантропы, гейдельбергский человек и др.) – охватывает период от 600 до 400-300 тыс. лет назад. Третий, этап – далеоантропы (неандертальцы), наиболее древние формы которых датируются 300 тыс. лет, а основные их представители найдены в слоях 130-70 и 70-35 тыс. лет назад. И четвертый – неоантропы, появившиеся 38-40 тыс. лет назад.

Обе периодизации относят становление человечества к периоду 2-1,8 млн. лет и видят предшественника современного человека сначала в австралопитеке и затем в неандертальце, вымершем около 40 тыс. лет назад.

Монофилетическая теория антропогенеза утверждает, что человечество произошло от одного вида животных, и этими животными, скорее всего, были биологически наиболее близкие человеку шимпанзе. Однако последние данные о находках древних гоминид бросают некоторую тень на эту теорию и уводят далеко в глубь тысячелетий истоки человечества. Мы имеем в виду обнаруженный в 1948 г. на о. Рузинга оз. Виктория (Западная Кения) англичанами Л. и М. Лики череп обезьяно-человека (названного проконсулом), датируемый 25 млн. лет. Мы позволим себе привести большую цитату с описанием этой находки из книги советского историка В.Е. Ларичева: "Лики, несомненно, правы, на острове Рузинга им посчастливилось обнаружить остатки удивительного существа, в строении черепа которого

угадывалось нечто от антропоида и человека. Округлый лоб, лишенный характерных для обезьян надглазных валиков, напоминал человеческий. С человеком проконсула сближало также отсутствие в нижней челюсти так называемой «обезьяней полки»"". Много человеческих черт обнаружено в строении челюстей и зубов проконсула.

После находки черепа на этом же острове Лики удалось найти три косточки конечностей проконсула. "Проконсул, по мнению Кларка (английский антрополог. – Б.Я.), вероятнее всего, передвигался на четырех конечностях по земле, а не проводил всю жизнь на деревьях. Освоение прямохождения освобождало передние конечности и вызывало увеличение объема мозга, призванного координировать сложные движения выпрямляющегося тела"[4].

В тех слоях вулканического пепла (датируемых 25-40 млн. лет), где были найдены останки проконсула, обнаружилось большое разнообразие костных остатков различных животных, в том числе различных родов и видов низших обезьян – мартышковых, лемуров, достигавших иногда размеров гориллы. Не свидетельствует ли это о богатом генетическом материале приматов, о больших возможностях широких мутаций? Реализацией одной из таких возможностей и явился проконсул, который, вероятно, прямо произошел от низших обезьян и очень скоро приобрел прямохождение, попав в свободную от конкурирующих с ним других обезьян среду обитания, или, как говорят биологи, экологическую нишу – степи и горы".

Родословная гоминид уходит, таким образом, в глубь тысячелетий – от австралопитековых к проконсулу и от него к низшим обезьянам, минуя антропоидных. Последнее признается многими палеоантропологами. Все пять генеалогических древ человечества, приведенные М. Иди в книге "Недостающее звеио" (М., 1977), не выводят человеческую ветвь из высших обезьян, а указывают на общего предка. Правда, только Джон Нейпьер и Луис Лики в качестве такового считают проконсула. Однако это обстоятельство не должно нас смущать, поскольку генеалогические древа строятся в условиях огромного разнообразия точек зрения на датировку и характеристики палеоантропологических объектов (и это естественно, так как из двух сравниваемых ископаемых черепов один может оказаться более человеческим по одним параметрам и более обезьяньим по другим, как это получилось, например, при сравнении черепов питекантропа и синантропа).

Для нас важно другое: никакой перестройки обезьяньего (высших обезьян) мозга и речевого аппарата в сторону превращения их в человеческие не происходило. Особый вид низших обезьян, попав в свободную, но сложную для выживания экологическую нишу, сразу же стал развиваться в сторону очеловечивания. И прежде всего в связи с прямо-хождением и использованием передних конечностей для разнообразных действий с орудиями (необходимость этого, видимо, и вызвала прямохождение) усложнялись и дифференцировались двигательные функции органов тела и соответствующие управляющие ими функции мозга. А последние как раз становятся функциональной базой для речедвигательного аппарата, который развивается под воздействием потребности в общении, вызванной суровыми социальными факторами.

Другим, уже прямо социально значимым следствием прямохождения является расширение физических возможностей взаимного общения, подачи и восприятия поведенческих сигналов. Вертикальное положение тела "обращало этих гоминидов лицами друг к другу по фронтальной позиции, в результате чего создались наилучшие условия для возникновения звуковой и кинетической (порядок перечисления хронологически должен быть обратным,- Б.Я.) сигнальных систем. Именно это обстоятельство благоприятствовало широкому обмену психофизиологическими реакциями в моменты ответственных, например охотничьих, операций, регулирования согласованных действий"[5].

Говоря об антропогенезе, хотелось бы обратить внимание на мощность рода гоминид, на великое разнообразие видов и подвидов первобытных людей и их предков. Причем виды, более развитые анатомически, а следовательно, интеллектуально и социально, сосуществовали с более отсталыми. Один только перечень названий видов первобытного человека составил бы достаточно длинный список (а сколько еще будет обнаружено новых находок!): проконсул, рамапитек, австралопитек, бойсеи, африканский, человек прямоходящий, па-рантроп, неандерталец и др.

О биологической силе рода гоминид свидетельствует его распространенность в широком диапазоне климатических зон, к которым он сумел приспособиться, – тропики, субтропики Индонезии и Африки, умеренный климат Европы, степи, саванны, джунгли, горы Африки, Передней Азии, Индии, Китая.

Возникает вопрос: благодаря чему от природы физически относительно слабый, с длительным сроком деторож-даемости и детства гоминид смог не только выжить, но и широко распространиться сначала в Евразии, а затем и по всему миру, сделавшись "царем природы"? Ответ может быть только один – благодаря относительно сложной, сильной и гибкой социальной организации.


О СОЦИАЛЬНОМ УСТРОЙСТВЕ ОБЕЗЬЯНЬЕГО СТАДА

"Вполне очевидно, – писал Ф. Энгельс, – что нельзя выводить происхождение человека, этого наиболее общественного из всех животных, от необщественных ближайших предметов".

Общественная организация первобытных людей, судя по всему, была весьма сложная. Прежде всего она характеризовалась иерархичностью. Иерархия в сообществах животных вообще широко распространена. "Как не похожи друг на друга мышь и сверчок! А между тем иерархия проявляется у них почти одинаково, сходство заметно даже в деталях. Быть может, мы здесь сталкиваемся с некоей тенденцией, присущей организованной материи вообще, – тенденцией столь важной и столь древней, что она сохраняется, несмотря на то, что эти две группы так далеко отошли друг от друга в процессе эволюции" . Существование иерархии в стаях и стадах в настоящее время общепризнано, утверждает советский биолог И. Халифман. Современная теория систем содержит еще более сильное утверждение: всюду, где мы имеем достаточно высоко организованную систему, мы можем говорить об иерархии как ее свойстве.

Учитывая сложность проблемы происхождения человека, проводить прямую аналогию между обезьяньим стадом и сообществом первобытных людей несколько рискованно. Но принимая, что антропоиды являются хотя и отдаленными, но родственниками человека, мы все же можем организацию стада обезьян поставить в параллель с организацией праавстралопитекрв, не умевших изготовлять орудия труда.

Итак, основным свойством обезьяньего стада является его иерархическая организация. "В стаде обезьян существует уже сложившаяся система взаимоотношений и своеобразной иерархии с соответственно весьма сложной системой общения", – отмечает А.Н. Леонтьев17.

По данным Н.А. Тих (здесь и далее отсылки на литературу даются по кн.: Онтология языка как общественного явления М., 1983. – Ред.), можно наметить по крайней мере четыре уровня иерархии в обезьяньем стаде. Они выделяются на основе значения особи для филогенеза стада. На низшей ступени иерархии находятся старые самки, не способные к рождению детенышей и сложным способам добывания пищи. Затем идут молодые неопытные самцы, претендующие на "власть" и на самок. К третьему уровню можно отнести молодых самок и детенышей, являющихся как бы "окружением" и пользующихся покровительством крупных и сильных самцов. Последние образуют ядро стада и высший уровень его иерархии. Внимание вожака к членам стада зависит от их места в иерархии. Старых самок они вообще не замечают, молодых самцов им приходится часто "вразумлять", детеныши и молодые самки пользуются их наибольшим расположением.

Функции вожаков достаточно четко выражены, и они многочисленны: следить за безопасностью стада и защищать его от внешних врагов; быть производителем потомства и быть судьей-экзекутором в конфликтах между членами стада. Право быть судьей в ссорах – один из атрибутов вожака. Все исследователи пишут о нем, отмечая его существование не только у млекопитающих, но и у птиц, указывает Р. Шовен.

Соблюдение иерархии и ее динамика довольно сложны. Основной принцип здесь – "право сильного". Иерархия устанавливается на основе постоянно ведущихся драк (И. Халифман), Однако этот принцип может нарушаться, и в вожаки попадает не самый сильный, а самый "хитрый" из молодых самцов.

Интересный случай произошел в стаде шимпанзе, за которым наблюдала англичанка Джейн Гудолл в танзанийском заповеднике Гомбе-Стрим. "Презираемый" всеми самцами, находившийся на низкой ступени иерархии Майк попробовал применить для завоевания "власти" пустые металлические канистры. Он схватил несколько канистр, стал толкать их перед собой, тем самым создавая страшный шум, и напустил на себя ярость. Доминирующие самцы в страхе разбежались, но потом стали перед ним заискивать. После нескольких таких процедур они признали его "власть". Затем уже для удержания "власти" ему было достаточно проявить агрессивность, размахивая веткой.

Борьба за лидерство в стаде гармонически сочетается со взаимопомощью. Стадо обороняется коллективно. Шимпанзе после удачной охоты может поделиться кусочком с другими членами стада. Как известно, П. А. Кропоткин считал взаимную помощь особей как в растительных и животных сообществах, так и в человеческом обществе фактором прогресса, противостоящим борьбе за существование.

По своему характеру шимпанзе очень индивидуальны. Подвижные и вялые, трусливые и наглые, хитрые и непосредственные – они могут быть самыми разными. Поэтому и отношения внутри стада не просто агрессивные или доброжелательные, но имеют сложную градацию и различные оттенки. Выражение этих отношений также довольно разнообразно. Некоторые ученые считают, что контакты между животными могут выражаться в особых ритуализированных формах (например, встречи двух особей). Кроме звуков, широко используются жест и поза. Д.Гудолл однажды наблюдала нечто вроде танца.


"ЯЗЫК" И МЫШЛЕНИЕ ОБЕЗЬЯН

До сих пор биологи дискутируют вопрос о способностях человекообразных обезьян к мышлению и языку. Экспериментальные данные, полученные в последние годы, позволяют сделать вывод о весьма высоком уровне их способностей. Еще Ф. Энгельс достаточно высоко оценивал умственные возможности животных. Он писал: "Нам общи с животными все виды рассудочной деятельности: индукция, дедукции, следовательно, также абстрагирование., анализ незнакомых предметов (уже разбивание ореха есть начало анализа), синтез (в случае хитрых проделок у животных) и, в качестве соединения обоих, эксперимент (в случае новых препятствий и при затруднительных положениях)"[6]. Но далее Ф. Энгельс пишет, что "диалектическое мышление – именно потому, что оно имеет своей предпосылкой исследование природы самих понятии, – возможно только для человека"[7].

Для мышления высших животных характерна сильная избирательность вычленения элементов ситуации, детерминированная их (элементов) биологической значительностью. "Даже высшие животные, – пишет Р.Н. Ладыгина-Коте, – в каждой ситуации замечают и отражают.лишь те отношения, которые имеют для них жизненный смысл, связанный с удовлетворением той или иной биологической потребности, к другим же отношениям они относятся индифферентно"[8].

Жизненная значимость элемента ситуации обычно эмоционально окрашена для животного, и поэтому фиксация его образа в памяти не требует многократных повторений: достаточно одного воздействия среды, чтобы соответствующий образ вошел в жизненный опыт животного. Такое запоминание не нуждается в подтверждении стимула, которое необходимо в случае индифферентных раздражителей.

Первобытный человек также воспринимал мир через фильтр своих потребностей, и то разнообразие ситуаций, в которые он попадал (прежде всего охотничьих), способствовало быстрому накоплению опыта. Задача состояла в том, чтобы как можно полнее (а это было жизненно важно) передать его последующему поколению, чему могла служить только такая богатая средствами форма общения, как драматическое действо.

Жизненно значимые элементы ситуации образуют для животного ее ядро. Все же остальные ее явления слабо различимы. Однако, как показала К.Н. Ладыгина-Коте, такая же диффузность свойственна и детскому мышлению, а факты из языков первобытных народов говорят о том же: для них характерна такая суммарность значений слов, при которой одно слово обозначает целую совокупность разнородных предметов; так, в языке аранта одно и то же слово обозначает и "корни водяной лилии", и "кости человека", и "ночь", объединяемые общим признаком "невидимого" (В.В. Иванов).


Прежде чем переходить к вопросу о возможностях обобщения и абстракции у высших обезьян, приведем генетическую классификацию обобщения, предложенную Г.С. Костюком. Он различает: 1) "доаналитическую" генерализацию, имеющую место на уровне диффузного мышления; 2) обобщение после элементарного анализа (целое расчленяется на несвязанные признаки, отдельные признаки подменяют собой целое понятие); 3) обобщение после комплексного анализа, в результате которого образуется комплекс соотнесенных признаков.

Для человекообразных обезьян характерны первые две формы обобщения. Еще И.П. Павлов отмечал, что он пришел к выводу о наличии у животных своеобразных понятий, образующихся путем генерализации отдельных представлений в одно более общее. Он полагал, что животные реагируют на обобщенные раздражители, и соответствующие обобщения можно рассматривать как аналоги понятий.

Что же касается способности к абстрагированию, то у обезьян обнаружены лишь зачатки: абстрагируемый признак не отделяется от объекта и не рассматривается как самостоятельный объект, а лишь оттеняется, вычленяется в предмете. Так, обезьяна не может выработать абстракцию длины и оперировать с нею, как считает К.Н. Ладыгина-Котс.

Конечно, способность оперировать абстрактными категориями, а тем более вне наличной ситуации, обеспечивается прежде всего рефлексирующим мышлением – проявлением такого уникального человеческого свойства, как самосознание. Поэтому главный пункт, в котором наиболее сильно расходится мышление человека и обезьяны,- это именно способность к абстракциям. Однако во всем остальном, а прежде всего в плане реального поведения, каких-либо резких контрастов наука не находит. «Главный вывод, который следует из экспериментов последних 25 лет, состоит в том, что обезьяны обладают, хотя и в меньшей степени, чем человек, способностью улавливать общий характер задачи, которая ставится с целью определения умственных способностей в так называемых "тестах на концептуальное мышление"… Подобные тесты демонстрируют лишь постепенный переход от менее развитых млекопитающих к приматам и человеку»21. Мы не возражаем против высокой оценки умственных способностей животных, но это ие означает, что мы признаем "чистый эволюционизм" в становлении человеческого мышления. Произошел пускай и длительный, но все же качественный скачок, и одним из необходимых условий для него послужил язык.

Внешняя ситуация в мышлении высших животных представляется в виде набора образов жизненно значимых элементов. Этот набор имеет обобщающую силу, играет роль эталона ситуации, будучи ее частью и служа распознаванию подобных ситуаций. Если с этими эталонами соотносится некий сигнал, то он выступает частью обозначаемой ситуации.

У обезьян таких ситуаций, вызывающих звуковую реакцию, ограниченное количество. Так, у шимпанзе ситуация, вызывающая волнение, сопровождается уханьем, удовлетворение – хрюканьем, удивление – мычанием. У гамадрил выделяют односложных сигналов (ak, hon, au, i и т.д.), соответствующих отдельным ситуациям (Н.И. Жинкин). Заметим, однако, что хотя звуку соответствует одна ситуация, но она не конкретная, а типизированная, обобщенная: звуки удовольствия могут быть связаны с ситуацией как еды, так и искания; сигнал опасности или угрозы также соотносится с различными объектами. Здесь скорее надо говорить не об отдельных ситуациях, а о схемах ситуаций.

Знаковую систему обезьян Н.И. Жинкин назвал "системой с фиксированным списком сообщений, или системой не расширяющихся сообщений". Дело в том, что число схем ситуаций (денотативных полей, по выражению Н.И. Жинки-на) конечно. Каждой схеме соответствует свой сигнал; число сигналов, следовательно, тоже конечно, и их можно задать списком. Сигналы эти одновременно и алфавит системы общения, и целые обобщения. Для этой системы, кроме того, характерны, по мнению Н.И. Жинкина, однозначность и несинонимичность знаков, нулевой синтаксис. Поэтому сообщения о прошлом и будущем не могут быть образованы в этой системе, так как нуждаются в комбинировании знаков (указание на ситуацию + указание на время).

Я позволю себе закончить обзор способностей обезьян философско-элегической характеристикой "интеллектуального" облика шимпанзе, данной Л.И. Герценом: "Заметьте еше посягательство обезьян (например, шимпанзе) на дальнейшее умственное развитие. Оно видно в их беспокойно озабоченном взгляде, в тоскливо-грустном присматривании ко всему, что делается, в недоверчивой и суетливой тревожности и любопытстве, которое, с другой стороны, не дает мысли сосредоточиться и постоянно ее рассеивает. Ряды и ряды поколений вновь и вновь стремятся к какому-то разумению, заменяются новыми, и эти стремятся, не достигая его. умирают, – и так прошли десятки тысяч лет,и пройдут еще десятки".


СПОСОБНОСТИ ОВЕЗЬЯН К ЗНАКОВОМУ ПОМГДЕДОГО (ПО ПОВОДУ КНИГИ Ю ЛИНДЕНА "ОБЕЗЬЯНА, ЧЕЛОВЕК И ЯЗЫК")

Книга К›. Лиядена23 повествует об экспериментах американских ученых (супруги Р. и Б. Гарднеры, Р. Футе, Д. Примак) по обучению шимианзе знаковому общению с человеком и о дискуссиях, которые развернулись по этому поводу в американской научной литературе. Пафос книги – нет непроходимой пропасти между животным и человеком, обезьяна «итособна научиться человеческому языку (имеется в виду прежде всего жестовый язык глухонемых амслен).

Основной вопрос, который возникает в связи с книгой Ю.Линдена, следующий: доказали ли эксперименты по обучению языку шимпанзе Уошо, Вики, Сары и других, что они овладели человеческим языком, "вошли в храм языка", как выражается Ю. Линден? И если Ю. Линден категоричен в положительном ответе на нетч›, то мы не будем спешить с этим, так как считаем необходимым уточнить и переформулировать этот вопрос.

Прежде всего, что такое человеческий1 язык? Если под человеческим языком понимать основное средство устного (и как вторичное – письменного) общения людей, то описанные шимпанзе не научились и, надо полагать, никогда не научатся такому языку. И дело не столько в том, что их артикуляционный аппарат не приспособлен к произнесению человеческих звуков, сколько в том. что только звуковая речь дает возможность выстраивать в сознании"сложнейшие иерархии языковых единиц (слов, схем предложений), иерархии, соответствующие вершинам абстракции и обобщения образов внешнего мира: степень сложности мышления определяет структуру языка. Язык жестов, которому научи чись обезьяны, принципиально не может быть достаточно иерархически сложным.

Попробуем расширить понятие "человеческий язык", включив в него, кроме устного языка, все вспомогательные средства общения между людьми. Тогда человеческим языком можно назвать и искусственные языки глухонемых, в частности амслен, которому обучены обезьяны Уошо, Вики и др. Но тогда мы вправе считать человеческим языком и азбуку Морзе, и морскую сигнализацию флажками или лучом света, и знаки дорожного движения и т.д. Все это языки вспомогательного обшения. Недаром в современных методиках обучения глухонемых языку жест (вместе с движениями губ) рассматривается как кодовое обозначение букв естественного языка, и тем самым фактически глухонемые общаются на обычном естественном языке, только его звуковая "материя" заменена через буквенную жестикуляционной. Поэтому едва ли "чистый" язык жестов можно рассматривать как человеческий язык, и на вопрос о том, научились ли обезьяны человеческому языку, мы должны ответить отрицательно.

Однако возникают еще два вопроса, которые бы хотелось сформулировать в этой связи. Второй (первым будем считать вопрос об овладении шимпанзе человеческим языком): можно ли считать знаковое поведение (общение знаками) обезьян аналогичным знаковому поведению человека? Мы склонны на него ответить положительно. Далее мы подробнее обоснуем этот ответ, а сейчас лишь скажем, что сам факт взаимопонимания подопытных обезьян и экспериментаторов говорит о сходстве у них семиотических процессов.

И третий вопрос: имеются ли общие черты у знаковой системы обезьян и человеческого языка, или – отличны ли они качественно? Да, знаковые системы обезьяны и человека имеют общие черты. Но если в одной системе некоторая черта выражена слабо, а в другой – сильно, то с некоторого момента усиленная черта приобретает качественное своеобразие по сравнению с ослабленной: количество переходит в качество. Для пояснения напомним читателям известный парадокс "куча", который его автор Евбулид из Милета (IV в. до н.э.) формулировал приблизительно так: одно зерно кучи не составляет; прибавляя по одному зерну, кучи не получишь. Другими словами, когда "некуча" становится кучей, некоторая характеристика или состояние переходит в качественно другое? Об этом можно спорить, и действительно очень много спорят по разным поводам в научном мире. Противники "говорящей" обезьяны Уошо утверждают, что качественный переход давно произошел и человек недосягаем для обезьян, сторонники полагают обратное, и этой дискуссии отведены многие страницы книги Ю. Линдена. Примем участие и мы в ней.

Но прежде распределим по классам факты знакового поведения обезьян, существенные для ответа на 2-й и 3-й вопросы. Эти классы таковы: 1) перенос значений знака; 2) изобретение новых знаков; 3) синтаксирование; 4) знаковый выход из наличной ситуации.

Перенос значений. Естественно, что самыми распространенными были переносы, основанные на ассоциации по сходству (генерализация). Так, Уошо знаком "слышу" (указательный палец касается уха) обозначала любой сильный или странный звук, а также ручные часы, когда просила дать их послушать. Знаком "собака" (похлопывание по бедру) она обозначала как само животное, так и его изображение на рисунке. Однажды она перелистывала иллюстрированный журнал. Обнаружив изображение тигра, она сделала знак "кошка".

Интересны переносные употребления знаков на основе сходства объектов в некотором оцениваемом качестве. Служитель Джек не обращал внимания на просьбы Уошо дать пить. Она, прежде чем просигналить обращение к нему, ударяла тыльной стороной ладони по подбородку, что означало "грязный". Получалась последовательность знаков: "Грязный Джек, дай пить", и "грязный" было употреблено не как "запачканный", а как оскорбительное ругательство. Если этот факт описан корректно, то перенос значения "грязный" с предмета на человека на основе ненавязанной ассоциации по ощущению неприятного, нехорошего следует признать довольно тонким. Обезьяна Люси "назвала" бродячего кота "грязный кот", а самец Элли, долго требовавший от служителя Чауна пощекотать его, "назвал" служителя "орехом" (самого Элли часто называли "крепким орешком"). Люси применяла для обозначения невкусного редиса знаки "боль" или "плакать", а для сладкого арбуза – "конфета пить".

Доступны, видимо, обезьянам и переносы по функции: увидев в иллюстрированном журнале рекламу вермута, Уошо изобразила знак "пить". Чтобы обучить Уошо знаку "иет", Гарднеры просигналили ей, что снаружи ходит большая злая собака. Через некоторое время обезьяне предложили погулять, и она отказалась. Единственной причиной могло быть воспоминание о собаке. Здесь знак "собака" был подан без наличия предмета. Но поскольку он (знак) прежде был ассоциирован с образом собаки и с отрицательной эмоцией, то он "сработал". Образ собаки приобрел дополнительный признак "быть снаружи". Он и стал посредником в ассоциации между образом и "прогуляться" и "собака". Этот случай, как и эксперимент с Элли по обучению жестам а мелена без наличия обозначаемых предметов через ассоциацию с их английскими названиями, говорит о способности обезьян образовывать довольно сложные цепи ассоциаций.

Все эти факты достаточно убедительно свидетельствуют о развитом ассоциативном мышлении обезьян, о способности к обобщению отдельных признаков предметов, если эти признаки жизненно значимы для животного.

Механизм ассоциативного мышления лежит в основе функционирования и развития человеческого языка, а процессы абстрагирования и обобщения обеспечивают, в частности, становление его грамматического строя.

Изобретение новых знаков. Для обозначения нагрудника Уошо очертила та груди то место, где он надевается, использовав ассоциацию пе смежности. Аналогичным образом Люси обозначала поводок жестом его надевания вместо жеста "веревка". Так же Люси "присвоила" Ю. Линдену имя "аллигатор" (кусающие движения пальцами) на том основании, что у него на нескольких рубашках были вышиты крокодилы. Здесь имеет место ассоциация по смежности.

В семиотике принята следующая классификация знаков: иконические (структура знака похожа на обозначаемый предмет – географическая карта, фотография), индексные (часть предмета или ее изображение вьгступает в качестве знака предмета в целом – телефонная трубка на дорожном знаке обозначает телефон-автомат) и символические (ничего или почти ничего не имеющие в своем содержании общего с обозначаемым предметом – олова человеческого языка). С точки зрения этой классификации обезьяны могут создавать иконические знаки (имитация движения одевания позодка) и знаки-индексы (вышивка» на рубашке как знак человека). С символическими знаками дело, видимо, сложнее. Тот факт, что обезьяны могут пользоваться ими в результате научения, не подлежит сомнению, о чем свидетельствуют эксперименты по обучению Элли амслену через английские слова, а Сары – оперированию с "абстрактными" жетонами, которые по содержанию не связаны с обозначаемыми предметами. Но может ли обезьяна сама создать нечто вроде жетона? Это сомнительно.

Дело в том, что символические знаки генетически вторичны по отношению к некоторой исходной знаковой системе, они не могут ни возникать, ни функционировать без нее. Жетоны Д. Примака, проводившего эксперименты с Сарой, были возможны только потому, что в сознании их создателя существовала связь между предметом и его английским названием, и жетон фактически обозначал последнее. Для обезьяны же это звено не нужно, поскольку у нее вырабатываются прямые ассоциации между образом предмета и образом жетона. Современные естественные языки, будучи символическими, также не могли возникнуть без языков-предшественников, которыми, как мы полагаем, были такие знаковые системы, как пантомимические действа.

Однако мы не собираемся полностью лишать обезьян способности к символизации знаков. Если бы у них возникла настоятельная нужда в этом, они либо выказали, либо развили такую способность. Дело в том, что символизация как процесс максимального свертывания содержания знака, при котором это содержание перестает быть схожим с обозначаемым предметом, делается необходимой при возрастании числа знаков и "объема" обшения У обезьян эти величины будут ограничиваться их естественными потребностями и внутренне замкнутой, тысячелетиями отстоявшейся системой стереотипов поведения. Ведь то немногое, что животные, даже наиболее развитые, имеют сообщить друг другу, может быть сообщено и без помощи членораздельной речи.

Конечно, искусственное увеличение "объема" общения, особенно с человеком, возможно, но всегда будет существовать вероятность того, что обезьяна откажется от лишних и бессмысленных для себя нервных нагрузок (отказы некоторых обезьян от выполнения заданий описаны Ю. Линденом24)

С другой стороны, всякая символизация знака приводит к его неоднозначности, которая снимается контекстом. Можно представить себе, что обезьяна станет сокращать и упрощать сложные имитирующие знаки, тогда многие из них совпадут, и различить их можно будет только благодаря ситуации, контексту общения, синтаксированию предложений. И здесь выступают ограничения, связанные с образом жизни обезьян. Поэтому окончательный ответ на вопрос о способностях обезьян к символизации мог бы быть таким: создавать знаки-символы обезьяны, вероятно, могут, но только в рамках своих возможностей синтаксирования.

Синтаксирование. Вопросу о том, способна ли обезьяна "сознательно" пользоваться синтаксическими отношениями, Ю.Линден уделяет очень много внимания, поскольку "оппоненты" Уошо считают это самым сомнительным пунктом в выводах Гарднеров. И Уошо, и Люси различали конструкции "ты щекотать я" и "я щекотать ты". Уошо в процессе обучения все чаще стала отдавать предпочтение порядку знаков, при котором на первом месте находится субъект действия, на втором – действие, на третьем – объект. Нам кажется вполне возможным, что обезьяны владеют представлениями о субъекте, действии и объекте, которые необходимы им в обычном повседневном общении и деятельности. Эпизод с Люси очень выразителен в этом отношении. Люси привыкла к комбинации "Роджер щекотать Люси", и для нее была внове последовательность "Люси щекотать Роджер", но она ее поняла и просигналила "Нет, Роджер щекотать Люси". Когда Роджер настоял на своем, то она действительно принялась его щекотать.

Сопоставление конструкций детской речи (по Р. Брауну) и комбинаций знаков Уошо, проведенное Гарднерами, довольно убедительно показывает большое совпадение структурных схем. Синтаксические факты, обнаруженные в экспериментах е обезьянами, хорошо согласуются с точкой зрения многих советских лингвистов на первоначальные этапы развития языка как в филогенезе, так и в онтогенезе. Исходной формой высказывания были не отдельные слова или предложения, а внешне, в знаке нерасчлененное слово-предложение, содержащее указание на действие и предмет (субъект действия). Но таков и "язык" Уошо.

Мы понимаем, что для того, чтобы обезьяна отреагировала жестами на какой-либо внешний предмет, она должна использовать выработанную у нее экспериментаторами ассоциативную связь между образом предмета и образомзнака. Образ предмета – это значение знака; оно-то и указывает, к каким предметам должно применять знак.

Если мы всмотримся в "словарь" Уошо, то обнаружим, что предметы – это микроситуации, а образы предметов (значения) как минимум бинарны. Такие микроситуации образуются из действия и некоторого объекта, участвующего в нем. Соответственно и значение знака распадается на образ действия и образ объекта. Приведем примеры25.

Знак под названием "подойди": подзывающее движение кистью руки или пальцами. Он означает, во-первых, указание на объект (кто должен приблизиться), во-вторых, указание на действие, которое этот объект должен совершить (подойти).

Казалось бы, о каком действии может идти речь в таких знаках, как "Ты" или "Я". Но в действительности и они в своем внутреннем (образном) содержании, не выраженном внешне (жестом), имеют указание на действие. Обратим внимание на ситуации, в которых употребляются эти знаки. Знак "Ты" (указательный палец направлен на грудь человека) показывает, что это его очередь (во время игры); он употребляется как ответ на вопросы: "Кто щекочет?", "Кто причесывает?". Знак "Я, мне, меня" (указательным пальцем трогает свою грудь) обозначает очередь Уошо, когда она ест или пьет вместе с партнером, и т.д…. Итак, в знаках "Ты" и "Я", кроме указания на действующее лицо, мыслится определенное действие, обусловленное ситуацией. Но это означает, что уже в самих знаках, которым обучались обезьяны, содержалась синтаксическая структура, состоящая из противопоставления предмета и действия.

По мере увеличения "объема" общения как в генезисе языка, так и в развитии детской речи под давлением необходимости происходит дифференциация ролей "предмета" в высказывании, уточняется и поясняется содержащееся в нем действие. "Предмет", видимо, прежде всего расчленяется на субъект и объект действия, а само действие приобретает обстоятельственные элементы, определяющие место или направление действия. Эти расчленения жизненно важны. Без них высказывание может оказаться неправильно понятым, а действие – невыполненным.

Примеры взяты из кн.: Прибрам К. Языки мозга: Экспериментальные парадоксы н принципы нейропсихологии. М., 1975. – В ней дано относительно полное описание 33 знаков Уошо, тогда как в тексте Ю. Лнндена подобные описания очень фрагментарны.


Ю, Линден провел сопоставление схем "высказываний" ребенка и обезьяны (на материале наблюдений психолингвиста Р. Брауна над языковым поведением двухлетней девочки Евы н записей "высказываний" шимпанзе Уошо, сделанных супругами Р. и Б. Гарднерами.

Двухлетний ребенок и обезьяна способны оперировать уже в рамках бинарных конструкций представлениями о субъекте и объекте действия, о направлении действия. Жизненно важной является также категория принадлежности (притяжательный тип высказывания у Брауна и "субъект-объект", "объект-свойство" у Гарднеров). Поэтому она одна из первых развивается в детской речи и в знаковом поведении обезьян. Сомнение вызывают определительные конструкции (описание объекта, субъекта у Гарднеров), которые базируются на представлении о предметности и появляются тогда, когда возникает необходимость в вычленении предмета из ряда себе подобных для действия с ним, при этом в условиях, когда трудно обойтись прямым указанием рукой на предмет (т.е. в условиях отсутствия ситуации реального действия, при "перемещении" ее, как выражается Ю. Линден вслед за некоторыми лингвистами).

Конечно, возможно, что ребенок к двум годам способен выйти из наличной ситуации и сказать "большой поезд" о ранее виденном предмете, тогда как в наличной ситуации, видя этот предмет, он просто сказал бы "поезд". Кроме того, определительные конструкции обычно активно навязываются старшими при разговорах с детьми. Что касается Уошо, то приведенные Гарднерами примеры представляют, нам думается, класс оценочных высказываний, образуемых на основе положительной или отрицательной реакции на предмет: "Наоми хороший", "Уошо печальный", "Расческа черная" (может быть, грязная). Пример "Пить красное" не является определительным высказыванием, судя по его содержанию, а выражает "действие-объект".

Итак, способность обезьян к синтаксированию как двучленных, так и трехчленных конструкций, и в первую очередь таких, которые основаны на элементах деятельности (субъект, объект, действие, его направление, принадлежность объекта или действия, эмоциональная реакция на действие и т.д.), нам кажется доказанной достаточно убедительно.

Мы, к сожалению, не имеем возможности развернуть ни саму теорию деятельности (в частности, речевой), широко принятую в советской психологии и психолингвистике, ни дать более подробный анализ фактического материала, содержащегося в книге IO, Линдена. Нам только хотелось бы высказать мнение, что, встав на позиции этой теории, исследователь знакового поведения обезьяны облегчил бы себе выработку общих принципов как экспериментирования, так и анализа его результатов.

Нам кажутся сомнительными достижения обезьяны Сары в области синтаксирования сложных конструкций. Ее способность правильно ставить союз "если…, то" и составлять из двух предлжений одно с однородными дополнениями ("Сара положить яблоко корзинке банан блюдо") есть результат простого научения методом "проб и ошибок" и не иллюстрирует ее самостоятельного умения составлять сложные конструкции; это не проявление знакового поведения.

Чисто бихевиористский подход к эксприменту у Д. Примака не дает возможности с определенностью оценить интересный факт, связанный с аналитической способностью обезьяны. Когда ей предложили сравнить две конструкции из жетонов "яблоко красное?" и "красный – цвет яблока", она решила, что они одинаковы; но восприняла как различные "яблоко красное?" и "яблоко круглое". Если предположить, что Сара отождествила первые две конструкции на основе совпадения смыслов, то надо признать, что она владеет не только довольно тонкими синтаксическими трансформациями, но и понимает, что выражения "яблоко" и "цвет яблока" – контекстные синонимы. Такое предположение, конечно, трудно принять. Не будем утверждать, что решение Сары было случайным. Остается предположить, что она руководствовалась "формальными" критериями. Обратим внимание, что первые два "предложения" состоят из одинакового количества жетонов (по три: знак вопроса – отдельный жетон) и два из трех жетонов совпадают ("яблоко", "красный"). Вторая пара предложений содержит разное количество жетонов – три и два соответственно, при этом общим является только один жетон ("яблоко"). Не явились ли эти, чисто внешние, признаки конструкций основанием для принятия решения Сарой? Нам кажется это вполне вероятным, и говорить о ее способности отождествлять и различать синтаксические конструкции едва ли возможно.

Еще раз подчеркнем в этой связи, что искусственно навязываемые животным задачи мало будут способствовать прояснению проблемы из знакового поведения. Лишь создание условий для их мотивированной целенаправленной знаковой деятельности – путь к раскрытию "интеллектуальных" и "языковых" способностей обезьяны.

Знаковый выход из наличной ситуации. Еще один пункт нам хотелось бы обсудить в связи с поставленными выше вопросами. Он связан с понятием "перемещаемость". Способна ли обезьяна к "перемещению", т.е. к абстрагированию от наличной ситуации, к оперированию с прошлыми или будущими образами?

Если "перемещаемость" перевести в семиотическую плоскость, то, пожалуй, некоторые факты поведения обезьян будут ей соответствовать. Поставим вопрос так: может ли обезьяна оперировать со знаком, если она не наблюдает обозначаемого предмета? Ведь сущность любого знака состоит в том, чтобы быть представителем предмета. Способна ли обезьяна понять и использовать эту замещающую функцию знака, или, другими словами, может ли она выйти в своем знаковом поведении за пределы наличной ситуации?

Вернемся к эпизоду с обучением Уошо знаку "нет". Сигнал "собака" был предъявлен без обозначаемого предмета и вызвал такую же реакцию, как будто собака была рядом. Отрицательная реакция на предложение прогуляться говорит о том, что знак "собака" для Уошо явился действительно представителем и заместителем самой собаки (при условии, если не было слышно лая или других признаков присутствия этого животного). Знаковость поведения Уошо еще ярче бы проявилась, "спроси" Гарднеры Уошо, почему она не хочет гулять. И если бы та объяснила отказ знаком "собака", то факт выхода из наличной ситуации можно было бы признать полностью.

Если здесь "сработали" образы прошлого, то случай с Люси, кажется, говорит о знаковом поведении, связанном с будущим. Когда Джейн Темерлин уезжала из дома, хозяйкой которого она была и в котором воспитывалась Люси, последняя подскочила к окну, чтобы увидеть отъезжающую, и просигналила ей: "плакать я, я плакать" вместо того, чтобы выразить огорчение обычным обезьяньим способом. Вопрос в том, выразила ли Люси свое будущее состояние, когда будет отсутствовать Джейн, или этот знак относился к ситуации расставания. Футе, проводивший занятие с Люси, интерпретировал "плакать" как выражение сиюминутной эмоции. Но можно предположить, что обезьяна представила себе и будущее существование (уже бывшее в прошлом) без Джейн.

Приведенные случаи, скорее всего, иллюстрируют знаковое поведение обезьян "на границе" наличной ситуации. Но нетрудно представить эксперименты, в которых бы обезьяна вынуждена была более четко "выйти" в прошлое или будущее, "беседовать" о них.

Итак, мы рассмотрели некоторые классы фактов, интересных с точки зрения знакового поведения обезьян. Для нас очевидно, что обезьяны способны употреблять знаки с переносом значений, создавать новые знаки некоторых видов, синтаксировать знаковые конструкции и, может быть, употреблять знаки в "чистом виде", без наличия обозначаемых предметов. Все это дает теперь нам право более обоснованно ответить на наши вопросы.

Знаковое поведение обезьяны во многом аналогично знаковому поведению человека. Знаковая система, которой научились подопытные обезьяны – несколько преобразованный язык американских глухонемых (амслен), – соответствует тому первоначальному этапу развития языка и в филогенезе и в онтогенезе, который принято называть этапом слов-предложений и который в данном случае не может развиться в человеческий язык с его сложными внутренними связями из-за жестовой "фактуры" самих знаков. Эта тупиковая линия развития должна быть заменена звуковым языком, что для обезьян невозможно.

Хотя многозначность языковых единиц, некие "правила" нх комбинирования и свойственны знаковой системе, которой пользуются обученные обезьяны, но по сравнению с человеческим языком они слабо выражены. Будучи общими для обезьян и человека чертами, они значительно различаются по своей коммуникативной и гносеологической мощи, у обезьян – отдельные зерна, которым далеко до "кучи" (вспомним парадокс Евбулида).

Если на описанное знаковое поведение обезьян наложить свойства первой коммуникативной системы, по Н.И. Жинки-ну, то нетрудно увидеть, что благодаря человеческому научению ее жесткие рамки несколько раздвигаются. Образ же жизни праавстралопитека должен был сделать такое расширение жизненно необходимым. Без него предок первобытного человека не смог бы выжить. Почему? На этот вопрос мы попытаемся ответить ниже.


ДЕТСКАЯ РЕЧЬ

Если признать эволюционную теорию происхождения человека и биогенетический закон Э. Геккеля, то естественно искать почву для аналогий в сравнении происхождения языка у первобытных людей с возникновением и развитием детской речи. "…Духовное развитие ребенка, – писал Ф. Энгельс, – представляет собой лишь еше более сокращенное повторение умственного развития тех же предков, – но крайней мере более поздних"[9].

Современная психология и лингвистика достаточно четко описывают основные шаги формирования детской речи. Это дает возможность наметить следующие его этапы: ^эмоции-команды; 2) слова-предложения; 3) двусловные предложения; 4) многословные несинтаксированные предложения; 5) грамматически оформленные высказывания.

Эмоции-команды свойственны ребенку с самого момента его рождения. Стремление (интенция) к этим сигналам зарождается как инстинктивное выражение благополучного или неблагополучного состояния. Принявшая эти сигналы мать соответственно реагирует на них. Элементарная природа этих сигналов (с информацией в 1 бит – хорошо-плохо) лежит в фундаменте любого коммуникативного процесса и свойственна уже самым примитивным живым организмам и поведению детенышей высших животных.

Специалисты по детской речи выделяют следующий набор начальных звуков: первый звук – спокойный, покряхтывающий – призыв к общению с матерью; второй звук – сигнал дискомфорта, без ответной реакции переходящий в крик; третий, легкий, регулярно повторяющийся звук, издается во сне и свидетельствует о благополучном состоянии; четвертый звук – сигнал о нормальности кормления и пятый – о благополучном пребывании на руках у матери.

К девяти месяцам сигналы ребенка становятся более разнообразными, основные мозговые центры, ответственные за речь, анатомо-физиологически созревают, и он уже готов к активному общению с миром. Речевая интенция начинает возникать не только на основе выражения биологической потребности, но и в цепи реакции на внешние события. «Первые слова ребенка, – пишет А.Р. Лурия, – в отличие от "гуления", не выражают его состояния, а обращены к предмету и обозначают предмет. Однако эти слова … тесно вплетены в практику».

Общепринято считать, что мышление ребенка диффузно. Поэтому и применяемые им знаки имеют очень неопределенные, расплывчатые значения, лишь функционально (в коммуникации) сходные с социально принятыми значениями слов. Первоначальные употребления слов основаны на поверхностной аналогии объектов по эмоционально-сенсорным их свойствам. Так, дети до полутора-двух лет часто называют словом мама всех молодых женщин, баба – пожилых, дядя – всех мужчин.

Характерные примеры приводит в своей монографии, посвященной детской рёчи, А.Н. Гвоздев: "…ребенок, указывая на карандаш, называет его п'ис'и (пищи), но также, требуя, чтобы ему рисовали,употребляет то же слово: п'ис'и. Названия знакомых лиц употребляются для указания на этих лиц, например: т'от'а (вот тетя), а также для указания на принадлежащие им вещи: т'от'а(вот тетина корзина). Таким образом, эти первые слова являются аморфными словами-корнями"28. Однако уже и такие слова бинарны по своему значению. С их помощью обозначаются либо "деятель-объект", либо "деятель-действие", либо "действие-объект", констатация существования, принадлежность и т.д. Поэтому такие слова принято считать словами-предложениями. Это второй этап развития детской речи.

Поскольку эти предложения грамматически не оформлены, постольку их семантика (содержание) как бы включает в себя и их синтаксическую структуру. На самом раннем этапе развития речи ребенка нельзя провести четкого разграничения между синтаксисом и семантикой. Каждое слово детского языка носит смысл целого высказывания, причем в комбинации с жестами и мимикой может быть употреблено для формирования целого ряда высказываний (P. Greenfield; D. Smith).

Этап слов-предложений соответствует первой коммуникативной системе, по Н.И. Жинкину, в которой алфавит "языка" совпадает с "высказываниями", однозначно соответствующими ситуации. Видимо, не требует особых доказательств тот факт, что это особая, специфически детская форма речи (вспомним противоположное высказывание Ж. Вандриеса о том, что детская речь – это искаженная речь взрослых). Хотя взрослые и могут употреблять слова-предложения в виде назывных (Ночь – констатация ситуации) или неполных (Идет – о поезде) предложений, но они все по крайней мере семантические эллипсисы, а не типичная форма синтаксиро-ванного высказывания (особенно письменною).

Интересно отметить, что ребенок,произнося слово-предложение в акте коммуникации, обращается с ним именно как с предложением, оформляя его интонационно. Исходным в развитии предложения, считает А.Н. Гвоздев, является слово-предложение. Первые осмысленные слова, заимствуемые ребенком от взрослых, выражают какое-либо сообщение: указывая на часы, ребенок говорит д'ис'и (вот часы), или, протягивая руку за книжкой, произносит: кан т'ин'ка (дай картинку-книжку), или зовет с собой отца: д и (иди). По своей интонации эти слова-предложения тоже сходны с предложениями.

А.Н. Гвоздев выделяет следующие типы однословных предложений: 1) выражающие требования (повелительные): д'ац'\ (дать), гада (требование перенести на другое место), мака (дай молока); такие предложения можно назвать предложениями "действия-объекта"; 2) выражающие наличие предметов (номинативные), или, по-другому, экзистенцио-нальные: мама (вот мама), му (вот корова), п'ис'и (вот карандаш); 3) предложения, называющие лица (звательные): мама (мама, иди; со звательной интонацией). Мы бы назвали последние "субъект-действие".

Содержание нерасчлененных высказываний, выражаемых словом-предложением, сводится, по мнению других исследователей (например, A.M. Шахнаровича), к таким основным типам: 1) констатация существования факта, предмета; 2) констатация действия; 3) выражение атрибуции предмета. Таким образом, на первом этапе собственно речевого поведения ребенок различает три рода объектов: наличный предмет; предмет, вовлеченный в действие; предмет, обладающий признаком. Ядром в этих смысловых структурах, очевидно, является действующий предмет (ср. инстинкт только что вылупившихся утят устремляться за движущимся предметом – импринтинг), а остальные образы – как бы фоновые, поскольку они являются условиями действия. Очевидно, что действие и признак неотчленимы еще от самого предмета и образуют с ним диффузную целостность. По данным А.Н. Гвоздева, слова-предложения преобладают с 1 года 3 месяцев до 1 года 8 месяцев, т.е. около полугода, что является длительным сроком и дополнительным свидетельством того, что слово-предложение как специфически детский этап становления речи занимает в нем значительное место.

Заканчивая характеристику слов-предожений, хотелось бы обратить внимание читателя на доминирующую роль повелений в процессе общения ребенка со взрослыми и соответственно глаголов повелительного наклонения и инфинитива (пускай сами эти формы и заимствованы у взрослых). Видимо, необходимость волеизъявления, направления команды к адресату сообщения и является той определяющей силой, которая вызвала к жизни простейший, генетически исходный акт коммуникации (здесь мы действительно имеем дело с полным коммуникативным актом; в отличие от первого этапа детской речи – эмоций-команд, которые подавались независимо от наличия адресата, – слова-предложения порождаются как высказывания с точной направленностью). Дальше мы попытаемся показать, что первый собственно человеческой, хотя и примитивной, формой речи первобытного человека были именно слова-команды, родившиеся под давлением необходимости оперативно управлять первобытным коллективом.

С ростом потребностей и объема общения ребенку перестает хватать выразительных средств слов-предложений и жестов. Потребность в дифференцированном выражении желаний и отношений к среде, с одной стороны, и образцы речи взрослых – с другой, приводят его речевое развитие к следующему этапу – к двухсловным грамматически неоформленным предложениям.

Этот период начинается, по данным А.Н. Гвоздева, с 1 года 7 месяцев и кончается к 1 году 10 месяцам. Двухсловные предложения, как и однословные, еще специфически детская (вопреки Вандриесу) форма коммуникации. Первые грамматические предложения, по мнению А.Н. Гвоздева, образуются объединением в одном высказывании двух слов. Показателем того, что эти предложения конструируются ребенком самостоятельно, а не являются простым повторением за взрослыми целого выражения, служит их отличие по структуре от языка взрослых, их правильное употребление по значению и использование в них слов, которые употребляются отдельно или в других сочетаниях, например: са'н'ц'икд'ун'д'у (собственно: зайчик-сундук) – для обозначения того, что зайчик лежит за сундуком,- 1 год 8 месяцев 24 дня; или: мама с'ос'ка (мама-щетка, т.е. мама метет щеткой) – 1 год, 9 месяцев 28 дней29. Эти предложения являются своеобразными конструкциями с пропуском глагола и с объединением неизменяемых существительных, которые хорошо известны ребенку по отдельному их употреблению. Эта неизменность слов в различных случаях их употребления также говорит о том, что они продолжают оставаться морфологически неразложимыми. В интонационном отношении двухсловные предложения сходны с соответствующими в языке взрослых. Слова объединены законченной интонацией.

До этого этапа речь формируется под влиянием, видимо, только двух фактов: внутреннего – начатки развертывания языковой способности (языковое выражение внутреннего состояния отношений к предметам) и внешнего – имитация некоторых элементов (слов, интонаций) речи взрослых. К двум годам появляется и все усиливает свое влияние третий фактор – игровая деятельность, которая пока что выражена весьма слабо. Это простейшие манипуляции с предметами. "В первые два года жизни ребенок овладевает движениями, что приводит к возникновению функциональных игр. В функциональной игре перед ребенком раскрываются неизвестные для него свойства предметов и способы действия с ними"30.

Из сказанного следует, что ребенок не выполняет еще целостных деятельностей (даже игровых), а совершает отдельные практические действия, которые впоследствии будут синтезированы в последовательности и обретут другие цели и мотивы. Но эти действия протекают в конкретных реальных ситуациях (дома, на улице) и выполняются с конкретными предметами (палочки, кубики, песок).

По мере того как ребенок приобщается к реальному действию, у него вырабатываются относительно автономные и обобщенные образы действий, отдельных операций, предметов и их свойств. Последовательность таких образов определяется последовательностью самих действий, которые в сознании представляются в сокращенном, схематическом виде.

Такой переход от реальных действий и участвующих в них субъектов и объектов к ментальным действиям с образамивполне мог происходить в процессе формирования первобытной речи.

В образах действий на этапе двучленного предложения уже вычленяется объект (субъект) и само действие, так же как признак, отделяется от предмета. Если это так, то отдельные образы, формирующиеся под влиянием практических действий, можно считать образами классов предметов, как это полагает, например, A.M. Шахнарович. Указав на то, что между практическими действиями ребенка и формированием речевой деятельности имеет место промежуточный этап, на котором развиваются образы-эталоны как результат "процесса предметной деятельности и процесса обобщения", он соотносит эти обобщенные образы с предметами. Эти эталонные образы, будучи схемами классов объектов, являются элементами обобщенных схем ситуаций. Ведь первоначально деятельность ребенка, как и первобытного человека, "вплетена" в наличную ситуацию. Поэтому формы обобщения осуществляются так или иначе в схемах ситуаций, элементами которых являются еще невычленяемые из них образы предметов и действий. Процесс формирования системы классов предметов вторичен по отношению к схемам ситуаций. Чтобы сформировался класс как таковой, необходимо сопоставить различные схемы ситуаций и отождествить одни и те же предметы в них, т.е. мышление должно выйти из деятельности в ситуации и оперировать с ситуациями как объектами анализа и обобщения.

Отметим в связи с этим, что становление обобщающих образов идет впереди формирования грамматических категорий и средств их выражения. "У ребенка первичным ядром, которое служит основой для дальнейшего формирования грамматических категорий, является значение. Усвоенное значение первоначально еще не имеет грамматического выражения; лишь позже постепенно усваиваются языковые средства его выражения, и оно превращается в грамматическую категорию. Так, например, обозначение объекта словом, пока еще бесформенным, появляется у ребенка значительно раньше, чем объект стал выражаться формой винительного падежа"

Конечно, ребенок без особого труда научится подбирать средства для выражения сформировавшихся у него первоначальных мыслительных категорий (субъект, объект, действие, его место, направление, экзистенциональность, принадлежность) из арсенала речи взрослых. Первобытному же человеку с большим трудом, методом "проб и ошибок", под давлением суровой коммуникативной необходимости приходилось вырабатывать эти средства. Тот же факт, что он оперировал названными категориями, на наш взгляд, не подлежит сомнению: соответствующими представлениями владеют уже шимпанзе.

Переходным этапом от двухсловных предложений к развернутым и синтаксически оформленным является этап многословных грамматически полностью или частично не оформленных предложений. Начиная с 1 года 9 месяцев появляются предложения в три-четыре слова, но слова остаются еще бесформенными (А.Н. Гвоздев). Затем сначала нерегулярно, потом систематически слова употребляются в нужном грамматическом оформлении.

"Прикосновение" детского сознания к грамматическому строю языка как бы пробуждает языковую способность. Происходит, в частности, резкий скачок в росте словаря. "Характерно, что именно к этому периоду, когда слово начинает приобретать морфологические дифференциальные формы, относится огромный скачок в словаре ребенка"; до 1 года 6-8 месяцев "количество слов, зарегистрированных у ребенка, было порядка 12-15; в это время оно сразу доходит до 60, 80, 150, 200"32. Объяснить этот факт расширением предметной деятельности едва ли возможно, так как трудно предположить, что жизненная сфера, число предметов, с которыми оперирует ребенок, так резко возросли. Здесь, видимо, имеет место главным образом внутреннее развертывание языковой способности под воздействием речи взрослых.

Некоторые ученые (например, Р.Браун) называют неграм-матикализованные двух- и многословные предложения телеграфными фразами. Ребенок обходится ими довольно продолжительное время – около полугода и более. На этом этапе мышление в состоянии вычленить схемы классов (эталоны) из схем ситуаций. Происходит формирование соотнесенных между собой классов предметов, действий, признаков н отношений. При этом представление о классе преобразуется путем замены его образом свойства, определяющим класс: "Процесс замены множества его характеристикой как новым простым объектом умственного действия является общим".

Постепенный переход от отдельных сенсомоторных действий к их последовательности – деятельности – открывает возможность, а с возрастанием объема общения и необходимость в построении многословных предложений с различными синтаксическими отношениями между словами. Если в двусловном предложении достаточно рядоположенно указать, например, на субъект и действие, то уже в трехсловном предложении (при указании, например, на направление действия) простой рядоположенности недостаточно: чтобы быть понятым, отношения между членами надо дифференцировать. Возникает потребность в противопоставлении подлежащего сказуемому. Тот факт, что она не ощущается на этапе двухсложных предложений, подтверждается отсутствием глаголов там, где они требуются в качестве третьего члена: "баба кл'ес'а (бабушка сидит в кресле), 1 год 9 мес." (А.Н. Гвоздев).

Формирование системы категорий, связанных с действием, необходимость дифференциации их отношений в многочисленном высказывании приводят к сознательному противопоставлению подлежащего сказуемому. Способность противопоставлять различные знаки в предложении свидетельствует о том, что ребенок начинает осознанно творить речевое высказывание, что невозможно без зачаточных умений программировать речь – умений, уже достаточно развившихся на основе сенсомоторной деятельности.

Последний этап формирования детской речи, близкой к речи взрослого человека, завершается к пяти годам. Основной его особенностью является формирование механизма программирования речевого произведения, дающего возможность строить синтаксически сложные высказывания.

Это уже четвертая коммуникативная система по Н.И. Жинкину. Для нее характерна иерархия алфавитов (фонема, морфема, корни и аффиксы, слова), синтаксис синтагм и предложений, неоднозначность имен. Это система расширяющихся сообщений с изменяющимся языком.

На этом мы закончим краткий обзор этапов формирования детской речи. Теперь, видимо, можно констатировать, что

высшим приматам, как и детям до двух лет, свойственно оперировать такими категориями, как субъект и объект действия, его место и направление, экзистеициональность и принадлежность. Имеются также ч общие фермы первичной коммуникации: эмеционально-волевые сигналы, выражающие только внутреннее состояние; слова-предложения невыраженной бинарной структуры с предметьой направленностью и имеющие адресат; двухсловные предложения с выраженной категориальной бинарностью. Очевидно, все это можно сказать и о первых этапах возникновения языка первобытного человека. К факторам, обусловившим этот процесс, мы и перейдем в последующем изложении.


ОБРАЗ ЖИЗНИ ПЕРВОБЫТНОГО ЧЕЛОВЕКА, ЕГО ТРУД И МЫШЛЕНИЕ

"Никакого золотого века позади нас не было, и первобытный человек был совершенно подавлен трудностью существования, трудностью борьбы с природой". В этих условиях первобытный человек мог выжить и развиваться благодаря значительным преимуществам перед другими животными: это прежде всего изготовление и владение орудиями труда и борьбы, высокий уровень организации и управления первобытным коллективом и, как следствие и в то же время необходимое условие совершенствования этих факторов, высокоразвитый мозг, обеспечивающий тонкое управление различными формами поведения.

Высшая нервная система вообще и головной мозг в особенности явились главным объектом "давления естественного отбора", как утверждают биологи. Объяснение этого факта связано с общей характеристикой образа жизни первобытного человека и хорошо иллюстрирует приведенную выше мысль В.И. Ленина о "золотом веке" человечества. Поэтому нам хотелось бы начать описание условий жизни первобытных людей именно с последнего из названных выше факторов.

Большое значение развития мозга гоминид для антропогенеза общепризнано. Здесь же хотелось бы подчеркнуть, что развитие мозга не могло происходить без потребностей в сложных формах поведения. Если бы такой потребности не было, мозг не стал бы основным объектом естественного отбора, на что указывают биологи, не возникло бы необходимости в совершенствовании его контрольной, координирующей и вообще управляющей деятельности.

Под давлением поведенческих (и прежде всего социальных) факторов мозг совершенствовался функционально и увеличивался в объеме. Так, некоторые виды первобытного человека имели объем мозга 1800-1200 см3), близкий к объему мозга современного человека. Ускоренную эволюцию мозга (соответственно и резкое выделение человека из мира животных) наряду с прочими факторами обеспечил ряд чисто биологических обстоятельств. Кроме вертикального положения тела, сюда следует отнести питание костным мозгом других животных, энергетические и химические свойства которого хорошо согласовываются с потребностями собственного мозга первобытного человека и добывать который ему удавалось благодаря свободным и развитым передним конечностям.

По мнению некоторых ученых (например, акад. Д.К. Беляева), эволюционировал у гоминид не только мозг как центральный орган регуляции функций организма, но и вся система нервных и связанных с ними гормональных механизмов – система нейроэндокринной регуляции, которая тесно связана с активностью генов и их изменчивостью. В то же время нейроэндокринная система очень чутко реагирует на изменение форм поведения. Последний фактор, таким образом, воздействует через нейроэндокринную систему на наследственность, расшатывая ее и обогащая генетический фонд. Эта зависимость была обнаружена при изучении процесса одомашнивания животных, при котором им предъявлялись определенные требования поведенческого характера.

Тот факт, что поведение воздействует на биологическую изменчивость, имеет большое значение для понимания эволюции гоминид. Из него следует, что усложнение социальных отношений в первобытном сообществе приводило к разнообразию свойств и функций биосоциальной (психосоматической), по выражению Д.К. Беляева, организации человека. В свою очередь, это разнообразие усложняло социальные отношения. Возникшее диалектическое взаимодействие, возможно, и явилось одним из основных движущих механизмов эволюции гоминид.

Д.К. Беляев обращает внимание еще на одно чрезвычайно важное обстоятельство, которое для нашего изложения имеет особое значение. Это роль стресса в развитии гоминид: "Усиление психоэмоционального стресса, как показывают специальные исследования на животных, ведет к существенной дифференциации генетических параметров популяции, т.е. к тому, что в этих условиях резко возрастает доля наследственного разнообразия в отношении целого ряда важных признаков, не проявлявшегося в нормальных условиях существования животных".

Факторы, вызывающие стресс, были для сообщества первобытных людей как внешними, так и внутренними. Палеоантропологи полагают, что периоды интенсификации антропогенеза связаны с резкими изменениями и без того сложных природных условий обитания людей, что приводило к суровому естественному отбору как целых сообществ, так, очевидно, и отдельных индивидов. "Заслуживает особого внимания то обстоятельство, – указывают они, – что почти все важнейшие преобразования на пути к человеку разумному (а их было много) происходили в самые трудные геологические эпохи рисского и вюрмского оледенения с коротким интерстадиалом (рисе – вюрмское межледниковье), когда отдельные ветви наших предков оказались на грани вымирания. Жизнь первобытного человека была необычайно трудна во всех климатических условиях"36.

Ниже, описывая образ жизни первобытного человека, мы выделим такие формы его поведения, связанные со стрессом, как борьба внутри сообщества за максимальное удовлетворение потребностей, охота на крупных животных, борьба с соседними племенами и каннибализм. Условия стресса как нельзя лучше способствуют выработке, совершенствованию и социализации средств общения. Стрессовое состояние определяет, а экстремальная ситуация требует разнообразия форм поведения, что влечет за собой разнообразие наследственных форм.

Генетики считают, что выделение человека из животного мира не могло произойти в столь короткий период, если бы не имели место сильные мутации его генетического фонда, и что все его отличительные черты (прямохождение, строение черепа, речь) явились следствием этих изменений. В поисках причин мутаций палеоантропологи обратили внимание на факт совпадения прародины человека (Восточная Африка) и зоны повышенной радиоактивности, возникшей в результате разлома коры в том же месте этого континента. То, что повышенная радиация воздействует на наследственный белок, считается доказанным. Указывают при этом на тот факт, что в регионе жизни первобытного человека не было других приматов, обезьяны обитали и обитают только к западу от него.

Оставим биологии решать вопрос, что имело большее значение для генетических мутаций – стрессовые ситуации или повышенная радиация (кстати, возможно их соединение: до миграции человека из Восточной Африки сыграла свою роль радиация, после и, может быть, всегда – стресс). Для нас важно другое: только тесное взаимодействие и взаимовлияние биологических изменений и социальных факторов могли породить первобытного человека и человечество.

Перейдем теперь к характеристике поведенческих особенностей первобытного человека, в частности к формам его труда и борьбы.

Относительно орудий труда каменного века существует достаточно скептическая точка зрения на их разнообразие и сложность. Некоторые археологи сводят их всего к нескольким типам: "Повсюду, где только имеются памятники нижнего (раннего) палеолита… они рисуют нам совершенно сходную картину, поражающую своей однородностью. В Западной Европе, Южной Африке, Восточной Азии – везде мы прослеживаем сходный во всех существенных чертах процесс… Везде этот процесс шел от простейшего раскалывания камня к повторному скалыванию нескольких отщепов от одного куска породы и к возникновению, таким образом, примитивного ядрища, затем к приспособлению того и другого путем подправки для лучшего использования в работе и, наконец, в результате этой подправки появились три-четыре устойчивые, намеренно изготовляемые формы орудий (ручное рубило, остроконечник, скребло)"[10].

Однако новые находки окаменелостей показывают, что арсенал орудий труда уже австралопитека южноафриканского был достаточно богатым. Открытия, сделанные археологом Р. Дартом в конце 30--40-х годов, убедительно подтверждают это. Дарт полагает, что каменному веку предшествовал костяной век. Он доказывает, что австралопи тек использовал плечевые кости антилоп и дистальные (ниже колена) кости лошадей как дубину при нападении на павианов и себе подобных (суставные выступы костей совпадают с формой проломов черепов), осколки костей и рога – как режущий и колющий инструмент на охоте и при разделке туши (обнаружены следы заточки краев осколков костей и рог, прочно вбитый в трубчатую кость). Широко использовались австралопитеком челюсти хищных и травоядных животных в качестве режущих, ударных и скребковых инструментов. Иногда длинные кости разламывались руками вдоль по оси. Из таких обломков делались "спиралевидные ножи".

Костяной век уступил место каменному, видимо, потому, что костяные орудия были более хрупкими и быстрее тупились, чем каменные. Но трудно предположить, чтобы первобытный человек не стремился заменить некоторые костяные инструменты на каменные, чтобы он не сумел мысленно отделить функцию от материала и перенести ее на новый материал.

Конечно, устанавливать прямую преемственность между костяным и каменным веками было бы, видимо, упрощением. Некоторые виды первобытного человека вообще не переживали костяной эпохи, у других набор костяных орудий был весьма скромным. Однако широкое распространение костяных орудий (по данным Дарта, они обнаруживались во всех раскопанных пещерах Трансвааля на протяжении 200 миль), тесные и часто воинственные (охота за черепами) контакты различных сообществ и видов первобытного человека, миграции дают, видимо, основание считать влияние костяного века достаточно большим.

Что же касается каменных орудий, то их материал (чаще всего кремний) менее податлив для обработки и требует более точных ударов развитой руки при их отделке. И однако археологами Луисом и Мери Лики в ущелье Олдувай (Восточная Африка) в слоях породы, датированных от 2 до 1 млн. лет, было найдено 18 типов каменных орудий. Это были ударники и рубила, круглые каменные шары, скребла, резцы, шила, камни-наковальни и отбойники.

Интересным каменным оружием, найденным Л. Лики в слое полумиллионной давности, являются баласы – круглые камни, закутанные в шкуры и связанные по три штуки ремнями. "Баласы раскручивали над головой и бросали з ноги мчавшегося животного; внезапно опутанное, оно падало на землю и становилось добычей охотника. Баласы до сих пор употребляют эскимосы и некоторые из племен южноамериканских индейцев".

Новые археологические находки все более увеличивают число видов орудий бытового труда. В 1979 г. доктор Дварикеш в пещерах штата Мадхья-Прадеш (Индия) обнаружил орудия каменного века, з том числе емкости для хранения воды и выдолбленные углубления в стенах для размола зерен, что говорит о существовании орудия для выдалбливания углублений (правда, ими могли быть рубила) и для растирания зерен злаков.

Ниже мы специально будем говорить о методах использования орудий. Здесь же кратко остановимся на значении их изготовления для развития мышления первобытного человека. "Труд начинается с изготовления орудий"39, – писал Ф. Энгельс. Процесс изготовления орудий труда и охоты играет большую роль в психическом (прежде всего интеллектуальном) и социальном (в орудиях труда овеществлялся соответствующий опыт) развитии первобытных людей. Обработка материала, и особенно такого "капризного" -твердого и хрупкого, как кость или камень, требовала мобилизации и интенсификации всех психических процессов работника (правда, в меньшей степени, чем охота, поскольку изготовление орудий не связано с риском для жизни). Трудовые действия планомерны и последовательны; они включают в себя напряжение нервных и физических сил, работу всех органов чувств. Они требуют расчетливого мышления и воображения. А это означает, что анализ и синтез, абстракция и обобщение становились более тонкими, разветвленными и многоступенчатыми.

Уже сам выбор камня не простая процедура. Сначала на глаз, а потом на ощупь определяются "технологические" свойства материала Это действие невозможно без наличия абстрактных образов свойств, без анализа и синтеза качеств конкретного камня.

Приступая к изготовлению орудия, первобытный человек должен был прежде всего представить себе его назначение (рубить, колоть, скрести) и соответствующую форму (рубило, наконечник, скребло), а также последовательность операций над камнем, выбранным в соответствии с назначением будущего орудия. Все эти умственные действия социально обусловлены, переняты у старших соплеменников. Если результат ударов битой о камень – полученный остаток или скол – не соответствовал умственному образу нужной формы камня, приходилось отбрасывать поделку и браться за новый камень (в местах стоянки первобытного человека в Восточной Африке найдены целые груды обработанных камней и отщепов).

Герой повести М. Анчарова "Самшитовый лес" Сапожников рассуждает: "Труд действительно создал человека, но труд не по обработке камня, а сперва по обработке его образа. То есть физическому труду умственный труд предшествует. Потому что умственному труду предшествует сам материал труда – образ. Как физическому труду предшествует сам материал труда, подлежащий обработке, – камень, к примеру".

Таким образом, трудовые действия невозможны без прогнозирования отдельных операций и конечного результата. А это означает, что умственное действие, чтобы предшествовать реальному, должно быть мысленно отвлечено от него и заранее иметься в сознании, в памяти. Но является ли такое умственное действие изолированным идеальным объектом, который может мыслиться и анализироваться первобытным человеком как таковой? Первоначально нет. Это действие не изолировано, оно еще "встроено" в типичную умственную (но необязательно наличную) ситуацию как единицу опыта, образованную в результате наблюдения за трудовым поведением соплеменников и закрепленную собственным участием в соответствующей реальной трудовой ситуации.

Метод проб и ошибок, широко применяемый животными, да и людьми, используется лишь при решении новых поведенческих задач. Но в изготовлении орудий труда его роль была, видимо, незначительной, так как набор орудий за весь период каменного века был относительно постоянным. Изобретательность первобытного человека была направлена, очевидно, на другое – на способы использования орудий и главным образом на совершенствование форм охоты и борьбы с враждебными племенами, т.е. на организационные формы социального поведения.

Приведенные краткие сведения об орудиях труда первобытного человека и необходимых интеллектуальных затратах для их создания дают возможность перейти к формам использования орудий с тем, чтобы попытаться раскрыть соответствующий им уровень психического и социального развития человека. Однако методы использования орудий зависят от характера жизненно важных поведенческих задач, а они в свою очередь детерминируются индивидуальными и коллективными потребностями первобытного сообщества. "Никто не может сделать что-нибудь, не делая этого вместе с тем ради какой-либо из своих потребностей и ради органа этой потребности".

В какой-то степени реконструировать потребности первобытного человека мы сможем, опираясь на данные зоопсихологии и на факты развития психики детей.

Потребность (по крайней мере первичная) – это такое биологическое состояние организма, которое наступает в случае рассогласования работы отдельных его органов или систем, в частности при отсутствии (голод) или избытке (секс) некоторых веществ. Это состояние отрицательное для жизнедеятельности организма. Сигналы о таких состояниях локализуются в головном мозге и формируют мотивацию как осознанную потребность. Мотивация стимулирует активность (или построение) цели как модели будущего "желаемого" состояния и модели деятельности по достижению цели.

Цель как образ будущего положительного состояния противоположна и дополнительна (это две стороны медали) по отношению к потребности. Деятельность соединяет эти противоположности и приводит к нормальному, "нулевому" состоянию.

Ниже мы даем классификацию потребностей, основанную на анализе исследований по биологии мозга, выполненном в работе П.В. Симонова. Автор описывает большое число различных классификаций, но считает, что наиболее популярно и обоснованно деление потребностей на две группы. Первая – это комплекс потребностей, обеспечивающих самосохранение индивида и вида – "потребности нужды". Вторую группу составляют потребности более высокого порядка, благодаря которым происходит рост живых существ в самом широком смысле: от индивидуального роста и физического освоения

пространства до интеллектуального освоения непознанного и развития как прогрессивного усложнения внутренней организации – "потребности роста".

Если эти потребности свойственны всему животному миру, то что нам мешает приписать их первобытному человеку? Неясно только, являются ли "потребности роста" (будучи более "высокого порядка") вторичными по отношению к "потребностям нужды" или они независимы от них.

Далее П.В. Симонов приводит характеристику трех основных потребностей из "Братьев Карамазовых" Ф.М. Достоевского. Это потребность в хлебе, потребность познания того, "для чего жить", и "потребность всемирного соединения". П.В. Симонов считает, что великий художник уловил действительно основополагающее значение трех названных им групп потребностей, равно как и исходную самостоятельность их происхождения. Первичные эмоции ребенка, отмечает в этой связи П.В. Симонов, возникающие по механизму врожденных безусловных рефлексов, также указывают на три основные группы потребностей: самосохранения, свободы и познания окружающего мира; инстинкт самосохранения проявляет себя эмоцией страха при действии сильного звука или утрате равновесия; гнев впервые возникает при сковывании движений как следствие врожденного рефлекса свободы.

Как контекст авторского изложения, так и данные зоопсихологии (в частности, изучение исследовательской потребности у мышей, крыс и собак), говорят о том, что описанные потребности имеют прямое отношение к нашему предмету – к потребностям первобытного человека. Однако с целью выяснения генетической последовательности хотелось бы увязать приведенные ряды понятий (например, неясно, что соответствует "потребности всемирного соединения", по Достоевскому, в классификации детских инстинктов детскому рефлексу свободы – в классификации потребностей по Достоевскому).

Прежде всего отметим, что инстинкт познания и инстинкт свободы следует отнести к классу потребностей роста. Последние же вряд ли можно считать автономными по отношению к инстинкту самосохранения. Естественно представить себе, что потребности роста как отдельной особи, так и вида являются усилением и развертыванием инстинктов самосохранения: активность организмов как в поведении, и в количественном росте увеличивает вероятность выживания (ср.: малоподвижные животные либо вымирали – гигантские ящеры и слоны, крупные антропоиды, либо вырабатывали защитные приспособления – панцири).

Итак, будем исходить из того, что потребности роста (включая инстинкт познания и инстинкт свободы) имеют в качестве биологической базы инстинкт самосохранения. Иначе биологические корни "роста" становятся неясными.

Что же касается потребности людей во "всемирном соединении" или, как говорят биологи, социального инстинкта, то она, естественно, также основана на инстинкте самосохранения особи и популяции и в то же время является условием осуществления потребностей роста. По крайней мере коллективные животные имеют больше возможностей для познания и свободы, чем животные-одиночки.

Здесь уместно сказать несколько слов о внутреннем, психологическом различии первичных потребностей (голод, жажда, секс, познание и свобода) и вторичных – духовных потребностей (альтруизм, властолюбие, честолюбие, интеллектуальные, нравственные, эстетические и др.). Первые естественно отнести к индивидуальным, вторые – к социальным.

Мы уже говорили об отношении между потребностью, мотивацией, целью и деятельностью. Здесь же выделим следующие два обстоятельства. Во-первых, если первичные (индивидуальные) потребности актуализируют или порождают образы соответствующих целей как нечто вторичное, то '"духовные" цели социально навязаны, они порождают соответствующую. мотивацию и первичны по отношению к ней. Глубже мотивации в органику индивида эти потребности, видимо, не проникают, оставаясь в сфере осознанного. Социальные потребности возникают на фоне общения индивида в сообществе как результат воздействия на него социального разнообразия, множественности поведенческих форм (наиболее ярко выраженной в иерархически организованном сообществе). Во-вторых, принципиальным, но не резким отличием первичных потребностей от духовных является информационная сущность последних: "наряду с потребностью в притоке вещества и энергии живые системы обладают потребностью в информации как таковой безотносительно к удовлетворению каких-либо заранее предполагаемых материальных нужд. Приток информации необходим для существования живых систем не менее, чем приток вещества и энергии. Так называемые духовные потребности человека имеют исходно информационную природу"[11].

Информационные потребности свойственны не только человеку, но и животным. Их удовлетворение является необходимым условием и самосохранения, и роста популяций. Основной формой инстинкта самосохранения, как индивидуальногр, так и родового, является голод. Чем же питался первобытный человек и как он добывал пищу?

В настоящее время накапливается все больше данных о том, что первобытный человек не был только вегетарианцем, что мясо для него было вожделенным и лакомым блюдом. Д. Гудолл, наблюдавшая обезьян в джунглях, открыла хищнические наклонности у шимпанзе Танзании. Они охотятся на молодых павианов, мелких древесных обезьян, поросят кабанов. Мясо очень нравится шимпанзе, они жуют его долго и с наслаждением. Нам кажется это обстоятельство очень важным для понимания развития образа жизни первобытного человека. Теперь мы с большим основанием можем утверждать, что он с самого начала был охотником и хищником.

Известно, как высоко оценивал роль мясной пищи для становления человечества Ф. Энгельс. Он писал: "Мясная пища содержала в почти готовом виде наиболее важные вещества, в которых нуждается организм для своего обмена веществ; она сократила процесс пищеварения и вместе с ним продолжительность других вегетативных (т.е. соответствующих явлениям растительной жизни) процессов в организме и этим сберегла больше времени, вещества и энергии для активного проявления животной, в собственном смысле слова, жизни. ‹…› Но наиболее существенное влияние мясная пища оказала на мозг, получивший благодаря ей в гораздо большем количестве, чем раньше, те вещества, которые необходимы для его питания и развития, что дало ему возможность быстрей и полней совершенствоваться из поколения в поколение. С позволения господ вегетарианцев, человек не мог стать человеком без мясной пищи"[12].

Конечно, первобытный человек, как и его предшественник, был всеядным- животным. Но вполне возможно, что вегетарианский "стол" временами сильно беднел: нашествие прожорливых насекомых, неурожай, засухи, пожары и т.д., от чего многие животные спасаются миграцией. Для предков австралопитеков миграция была чем-то затруднена (если иметь в виду Восточную Африку – признанную родину человечества, то территория ее замкнута с востока Индийским океаном, с запада и юго-запада системой озер и вулканов – Восточно-Африканский рифт). Так или иначе, но повторялись периоды, когда необходимость в мясе обострялась.

Добывать его человек мог лишь двуми способами: либо питаясь падалью, либо охотясь сам. На том, что первый способ основной, категорически настаивает Б.Ф. Поршнев. Он считает троглодитидов (термин Поршнева. – Б.Я.) – первобытного человека от австралопитека до Homo sapiens – некрофагами. Б.Ф. Поршнев пишет: "Троглодитиды ни в малейшей мере не были охотниками, хищниками, убийцами, хотя и были с самого начала в значительной мере плотоядными, что составляет их специальную экологическую черту сравнительно со всеми высшими обезьянами. Разумеется, они при этом сохранили и подсобную, или викарную, растительность. Но нет сколько-нибудь серьезных и заслуживающих согласия аргументов в пользу существования охоты на крупных животных в нижнем и среднем палеолите… Троглодитиды, начиная с австралопитековых и кончая палеоантроповыми, умели лишь находить и осваивать костяки и трупы умерших и убитых хищниками животных… Это была чисто биологическая адаптация к принципиально новому образу питания – некрофагии"44.

Мы в принципе не можем разделить этих представлений, которые основаны на том, что жертвы хищников были многочисленны и их "стол" обильным, что не было ни хищных птиц, ни диких собак и шакалов, ни гиен, останки которых находят даже в пещерах первобытных людей, что первобытный человек без особого труда и в изобилии мог собирать остатки трупов. О том, что австралопитек убивал павианов и себе подобных, мы уже говорили. Особая сложность в адаптации к мясной пище едва ли имела место, так как и обезьяны плотоядны.

В одном мы можем согласиться с Б.Ф. Поршневым, именно в том, что первобытный человек широко использовал для питания костный и головной мозг. Вполне возможно, что не все кости животных, найденные в местах стоянок первобытного человека, были костями его жертв. Это могли быть обглоданные хищниками скелеты. Костный же и головной мозг никакому животному, кроме человека, не был доступен. Подобрав свежие кости и прежде всего голову (большое вместилище мозга), первобытный человек приносил их в становише и раскалывал. Делал он это с помощью костяных дубин, а затем и каменных орудий. В этой связи показательным нам кажется факт преобладания черепных костей (82,5%) среди всех остальных, обнаруженных в местах стоянок австралопитека. Правда, палеоантропологи делают несколько странный вывод о том, что "охотники за головами" приносили на стойбище голову жертвы, оставляя туловище в степи (В.Е. Ларичев). Едва ли первобытный человек мог позволить себе такую расточительность. Итак, если человек и был некрофагом, то только в смысле "мозгофага".

Конечно, костный мозг – вкусный и питательный, но слишком скоропортящийся продукт, особенно в условиях жаркой саванны. Кроме того, он не мог послужить регулярной основой питания, так как находка свежих скелетов, оставшихся от хищников, – дело случая. Только планомерная и регулярная охота могла обеспечить материальное благополучие сообщества, и неизбежность ее рано или поздно должна была возникнуть. Если не австралопитек, то уже синантроп и неандерталец – жители умеренных климатических зон – должны были охотиться на крупных животных хотя бы ради их шкур для утепления своего тела и жилища, не говоря уже о мясе и мозге.

Итак, мы будем исходить из того, что первобытный человек питался в основном мясом и добывал его регулярной охотой45. Объектами охоты при этом были самые разнообразные животные – от черепах, змей, зайцев до антилоп, гиппопотамов, слонов (костные останки всех этих и многих других животных обнаружены в местах стоянок первобытного человека).

Отметим еще одну, с нашей точки зрения, чрезвычайно важную особенность образа жизни первобытных людей – это их каннибализм. Уже австралопитек был каннибалом. Это свойство приписывается многими палеонтропологами всем прогрессивным формам первобытного человека. Борьба за существование с миром хищников у него осложнилась борьбой с себе подобными. В этих условиях могли выжить только самые высокоорганизованные сообщества, образованные из индивидов с хорошо развитыми умственными и двигательными навыками.

Наличие последних – важный, правда косвенный, фактор возникновения языка. Владение орудиями труда и прежде всего оружием развивает координацию и последовательность движений, согласованных с расстоянием до объекта нападения. "Дело в том, что среди земных существ только человек способен одновременно, а главное, длительное время соотносить движение собственного тела и отдельных его частей с другими, в том числе перемещающимися, объектами, соседствующими с ним. У человека, как и у антропоидных обезьян, стереоскопическое зрение, позволяющее наблюдать взаимное расположение вещей в глубину, но только он может видеть их во взаимосвязи со своими движущимися руками… Стоя обезьяна не может ни "боксировать", ни использовать дубинки. У австралопитека его стереоскопическое зрение стало мощным оружием; при прямой посадке тела он правильно судил о расстоянии, точно рассчитывал направление удара, умел длительное время координировать движение тела, рук и головы"[13].

Если арсенал первобытного охотника и не был достаточно богатым (дубина, каменный топор, баласы и, может быть, копье), то тем более разнообразие объектов охоты требовало разнообразия и гибкости форм поведения (ловля рыбы и черепах, раскапывание земляных нор – убежищ зайцев и других грызунов, лазанье по деревьям в поисках птичьих яиц, устройство засад и загонов при охоте на крупных животных, разведка и преследование, точное поражение и т.д.). Видимо, основной формой охоты на крупных животных был загон их в ловушку – яму, лесной завал, ущелье, болото. Но для этого ослабевшее (молодое или больное) животное надо отделить от стада и гнать определенным образом. И то и другое требовало работы воображения, прогнозирования и подготовки, включающей распределение ролей среди охотников.

Интересно отметить, что групповая охота у некоторых хищных животных проводится с распределением ролей. Гиеновые собаки охотятся за антилопами с подставами^; львы гонят свою жертву к засаде в тупике. Яркое описание коллективной охоты людей на слонов, относящееся, правда, к бронзовому веку, читатель может найти в повести И.А. Ефремова "На краю Ойкумены".

Необходимость подготовки, оперативность и решительность коллективных действий охотников диктовались не только результативностью этой деятельности, но и непосредственно инстинктом самосохранения: ведь даже травоядные животные имеют рога и копыта. Характерны в этой связи следующие данные. По обнаруженным останкам синантропов было установлено, что "особи от 5 до 18 лет составляли приблизительно половину общего числа умерших, начиная с пятилетнего возраста"[14]. По данным Алана Манка, продолжительность жизни австралопитека южноафриканского составляет 20 лет и только один из семи доживал до 30 лет (ср.: самец павиана становится взрослым в шесть лет, а шимпанзе в 10-15 лет).

Если предположить основной причиной ранней смертности болезни или голод, то, казалось бы, от них должны больше страдать еще не окрепшие организмы (до 5 лет) или изношенные, как это имеет место до сих пор. Скорее всего, большая смертность молодых особей объясняется неопытностью на охоте или при собирательстве.

Инстинкт самосохранения диктовал человеку необходимость прогнозировать свое поведение, предварительно "проигрывать" предстоящие ситуации, а не только проявлять оперативность в реальном действии.

Еще более жесткие требования предъявляют к мышлению и, добавим, к средствам коммуникации потребности роста. Прежде всего человек стремился к господству з своей экологической нише и, мы полагаем, достиг его. Те виды гоминид, которые просто приспособились к среде и жили с нею в некотором экологическом балансе, имели ограниченные потребности роста и должны были погибнуть, остановившись в своем развитии. Истребляли же их другие гоминиды, с большими потребностями роста. Характерным в этом отношении является следующий палеоангропологический факт. Наряду с австралопитеком африканским (изящным), занимавшимся охотой, до и в начале палеолита развился и обитал в тех же местах (восточный берег озера Рудольф – Восточная Африка) австралопитек байсеи, достигавший 90 кг веса и питавшийся растительной пищей. Однако австралопи тек изящный вытеснил этого гиганта, который и вымер около 1 млн. лет назад.

Только господство в экологической нише могло обеспечить сначала стаду, а затем племени безопасность и необходимое пропитание. Другими словами, и хищные звери, и соседние сообщества первобытных людей должны были бояться того стада, которое заняло данную экологическую нишу. И такого господства первобытный человек достигал. Разве не об этом говорит тот факт, что его становища часто находят не в пещерах, которые могли бы иметь оборонительное значение, а на "открытых" местах – в слоях песчаника, вулканического туфа, в глинистых отложениях на берегах рек. Именно в таких местах были сделаны почти все находки в Восточной и Южной Африке австралопитековых форм. Дюбуа не обнаружил питекантропа в пещерах о. Суматры. Он нашел его в раскопках берега реки на о. Ява. И только по мере того, как первобытный человек стал распространяться в горы и на Север и с усилением влияния оледенения, он стал искать в пещерах убежище от холода и обогреваться костром (синантроп).

Добившись господства в своей экологической нише, первобытный человек должен был контролировать ее состояние, чтобы иметь возможность отреагировать на опасные изменения своевременным действием. Охотник-одиночка (на мелких зверей) становится одновременно разведчиком и сторожем. Об обнаруженных им враждебных охотниках, хищниках или крупной дичи (место встречи, направление движения и количество объектов) он должен сообщить племени, прежде всего доминирующим охотникам, которые принимают решение, распределяют обязанности. Но как передать всю эту разнообразную информацию? Использование орудий труда, способность к тонкой координации движений создали условия для самого естественного способа передачи информации – жестом, мимикой, позой, короче – пантомимой.

Но потребности роста проявились у первобытного человека не только в направлении господства в своей экологической нише, но и в другом – в миграции, при которой "объем" общения еще больше возрастает. Причины миграции могли быть различными: демографический взрыв, изменение климатических условий, вытеснение другими племенами. При росте численности населения в ареале должно было уменьшиться число животных – объектов охоты, а те, что остались, могли "поумнеть", т.е. приспособиться к приемам охоты. Первобытный человек, таким образом, вынужден был или искать "край непутанных птиц", или совершенствоваться как охотник. Очевидно, имели место оба факта.

Большую роль в миграции сыграло овладение огнем. То обстоятельство, что приготовленная на нем пища легче переваривается и при этом добавляется энергия для деятельности мозга, обшепризнано. Но огонь одновременно и средство защиты от хищников и холода. Огонь обеспечил человеку ббльшую независимость от природных условий и тем самым облегчил освоение новых территорий.

Будучи "господином" своей экологической киши, первобытный человек не боялся нарушить другие ареалы, но завоевание нового, конечно, представляло трудности. Когда человек начал мигрировать, его жизнь еще больше осложнилась и обогатилась содержанием. Новые места, флора и фауна, необходимость и риск их освоения для целей охоты и собирательства явились дополнительным мошным стимулом для развития мышления, накопления опыта, увеличения "объема" общения.

Нельзя не согласиться с одним из героев романа Г. Уэллса "Машина времени": "Мы забываем о законе природы, гласящем, что гибкость ума является наградой за опасности, тревоги и превратности жизни. Существо, которое живет в совершенной гармонии с окружающими условиями, превращается в простую машину. Природа никогда не прибегает к разуму до тех пор, пока ей служат привычки и инстинкт. Там, где нет перемен и необходимости в переменах, разум почивает. Только те существа обладают им, которые сталкиваются со всевозможными нуждами и опасностями".

Те человеческие сообщества, которые вынуждены жить в однообразной среде, слабо развиваются социально. Об этом свидетельствуют наблюдения современных путешественников и этнографов. Так, аборигены Австралии до сих пор живут в "каменном веке".

Сложность и разнообразие ситуаций, в которых оказывался «еловек, необходимость в развитом и гибком мышлении приводили к осознанию целесообразности разделения трута, которое первоначально основывалось на физиологических факторах. К. Маркс писал: "В пределах семьи – а с дальнейшим развитием в пределах рода – естественное разделение труда возникает вследствие половых и возрастных различий, т.е. на чисто физиологической почве, и оно расширяет свою сферу с расширением общественной жизни, с ростом населения, особенно же с появлением конфликтов между различными родами и подчинением одного рода другим"48.

Прежде всего выделились два вида деятельности: традиционное для обезьян собирательство плодов, кореньев и трав, чем занимались преимущественно женщины, и охота как функция наиболее сильных мужчин. Однако охота была основной формой добывания пищи. Именно поэтому сильные охотники становились и лидерами сообщества.

И охота и собирательство, будучи коллективными формами труда, не могли происходить без использования какой-либо знаковой системы. Сигналы об опасности, о направлении движения, способе эффективного действия со стороны более опытных особей или лидеров – необходимое условие такой деятельности. Зародыши подобных сигналов имеются уже у обезьян (и притом звуковых сигналов). Чтобы обладать быстротой и точностью, что важно в условиях опасности, эти сигналы не могли быть только жестами, они обязательно должны быть и звуковыми по тем простым причинам, что руки охотника или собирателя, во-первых, заняты держанием предметов (орудие, плоды), а во-вторых, могут оказаться невидимыми в лесу, на расстоянии, в темноте. Поэтому знаковую систему прачеловека мы будем рассматривать как состоящую из двух субстанций – звука и физического движения. Она развивалась тысячелетиями, а может быть, и миллионами лет. При этом первоначально роль жеста и позы доминировала, физические движения обладали большим разнообразием и выразительной силой, чем звук. Но постепенно роли переменились, и звуковой язык начал преобладать.


КОЛЛЕКТИВ И ИНДИВИД В ПЕРВОБЫТНОМ СООБЩЕСТВЕ

Опыт изучения стадного поведения животных дает основание приписать социальной структуре сообщества первобытного человека большую сложность и диалектическую противоречивость.

Сложность социальной организации должна быть согласована с численностью первобытного сообщества: чем она больше, тем сложнее его структура. Часто приводимые данные не кажутся реалистичными. Исходя из оптимального ареала обитания, даются, например, такие цифры: 13-30 или 20-40 особей.4' При этом исходят яз того, что первобытное сообщество ведет вегетарианский образ жизни и что реально доступное для него пространство угодий не могло бы прокормить более многочисленное стадо. Возможно, это и так. Но подобное сообщество не могло бы быть стадом охотников, оно обречено на гибель не только из-за своей зависимости от природных условий и их колебаний, но и в силу того, что становится жертвой каннибализма других видов первобытного человека (вспомним конфликт между австралопитеком изящным и бойсеи).

Если взять за среднюю численность стада 30 особей, из них мужских – 15, то при продолжительности жизни 20-22 года и при детстве, длящемся до 15 лет, мы получим численность взрослых мужчин не более шести-семи особей. Естественно, что такому сообществу трудно защитить себя не только от каннибалов, ио и от хищных зверей, как бы ни был силен австралопитек бойсеи или питекантроп гигантопитек(о. Ява).

Число охотников на крупного зверя должно быть по крайней мере несколько десятков. Журналистка В.Д. Шапошникова, путешествовавшая в 60-е годы по джунглям Африки, описала в своих очерках "По тропам Экваториальной Африки" (1970 г.) ночную сцену сбора охотников деревни (вооруженных копьями с каменными наконечниками), оповещенных "разведчиком" о выслеженном им крупном звере. Звуками там-тама были собраны все охотники. Автор не говорит об их численности. Но если предположить, что в деревне 15-20 хижин, то число охотников может равняться 20. Если к этому числу прибавить такое же число молодых женщин, минимум 20 детей и столько же старух и стариков, то получим численность около 80 чел. Мы полагаем, что именно из числа 80-100 особей и надо исходить, говоря об организации первобытного сообщества.

Мы уже говорили об иерархичности стадной организации животных. Здесь же лишь отметим некоторые дополнительные ее свойства, в частности тенденцию к устойчивости, базирующуюся на инстинкте самосохранения, и противоположный ей динамизм ка-к выражение инстинкта роста. Одним из выражений тенденции к сохранению иерархии служит поведение лидеров стай птиц и стад животных во время внутренних конфликтов. Их агрессивность проявляется в основном к ближайшей по рангу особи. Даже при искусственном (переданном по радио возбуждении центра ярости обезьяна атакует не любое оказавшееся поблизости от нее животное, а особь, стоящую на одну ступень ниже в обезьяньей "табели о рангах" (П.В. Симонов).

Устойчивость иерархической организации стада хотя и основана на инстинкте самосохранения, в то же время является необходимым условием не только выживаемости, но и роста. Другими словами, целостность организации необходима для достижения ее целей именно как целостности.

В теории систем (Г.П. Щедровицкий) говорят о "несобственных целях", которые возникают перед "объемлющими" системами и которые достигаются совместным функционированием подчиненных систем, при этом иногда путем подавления или даже уничтожения последних, если их "собственные цели" входят в конфликт с "несобственными".

Есть основание полагать, что чем ниже уровень иерархии, тем более жесткой должна быть подчиненность нижележащего уровня вышележащему, и наоборот, с переходом с уровня на уровень жесткость подчиненности ослабевает, границы свободного поведения расширяются, поскольку собственные цели высших уровней полнее совпадают с несобственными целями всей системы. Эта диалектическая ситуация порождает две социальные тенденции. Во-первых, особи вышестоящего уровня острее реагируют на "беспорядки" в сообществе (нарушение несобственных целей); во-вторых, создаются условия для динамичности системы, для перемещений по иерархии.

Интересно отметить, что социальные отношения индивида в сообществе осваиваются им не только под давлением сложившейся организации, но и в какой-то мере являются врожденными и обеспечиваются определенными мозговыми структурами. Так, двустороннее разрушение миндалин у макак резусов и зеленых мартышек не влияет на их индивидуальное поведение, но нарушает контакты в группе и увеличивает количество реакций страха при общении (В.П. Симонов).

Динамизм социальной иерархии первобытного человека, основанный на инстинкте роста, проявляет себя как в индивидуальной борьбе за место в иерархии, так и в освоении новых территорий и в полном господстве над животными и другими сообществами первобытных людей.

Чем сложнее .иерархическая организация сообщества, тем разнообразнее социальные (собственные) цели и соответственно мотивы. Положение более сильных физически и интеллектуально индивидов все резче контрастирует с образом жизни особей, находящихся на нижних ступенях иерархии. Власть поощряет разнообразие, и утончение потребностей (прежде всего первичных – гастрономических и сексуальных). Контраст между числом и полнотой удовлетворения потребностей обостряет борьбу за улучшение положения индизида в социуме. Разнообразие целей и мотивов увеличивало объем общения, повышало жизненную значимость опыта, требовало совершенствования средств передачи информации.

Значение опыта, а также способности решать нетривиальные поведенческие задачи для выдвижения в лидеры оценивается уже в животном мире. Так, стадом оленей предводительствует старая самка, свободная от детенышей, а отнюдь не самый сильный и агрессивный самец. А у некоторых птиц лидирующей особью является та, которая только одна из всей стаи способна решать некоторые задачи (П.В.Симонов). В обществе первобытного человека на роль лидера выдвигался, очевидно, хороший организатор и опытный охотник.

Интересно, что динамизм организации детерминируется не только объективными, "материальными" факторами, такими, как рост численности популяции, взросление молодняка, результатами иерархических схваток и т.д., но и, так сказать, субъективными свойствами особого типа членов сообщества. Это так называемые "исследователи", "искатели" в противоположность особям со стереотипным, консервативным поведением.

Наблюдения за поведением крыс, овец, оленей и других животных дали не только возможность установить эти два типа особей, но и объяснить жизненную важность для популяции, приспособительную значимость этого разделения. Если "консерваторы" реализуют тенденцию к поддержанию иерархии и целостности группы, то "искатели" олицетворяют тенденцию стадного роста. Прогрессивное развитие популяции обеспечивается гармоничным сочетанием этих тенденций. Аномальное преобладание первой ведет к застою развития, а второй – к разрушению сообщества.

"Консерваторы" обычно находятся на самых нижних и верхних уровнях иерархии, тогда как к искательству проявляют большую склонность особи средних уровней. И те и другие имеют своих иерархов, правда у вторых они временные. "Современная этологня различает два типа высокоранговых особей: доминантов и лидеров … Вожак-доминант обеспечивает стабильность групповой организации, он внимательно следит за распределением корма, самок и территории, немедленно атакуя нарушителей. Персонифицируя порядок в стаде, он сам оказывается пленником этого порядка и не способен к поведению, отличающемуся от поведения стада. Вот почему при встрече с неожиданной ситуацией (рыхлый снег, бурная река, люди) из группы выделяются особи, способные к самостоятельному, нетривиальному поведению. Для аких вожаков-лидеров безразлично, следует за ним стадо или нет … После преодоления вожаком снова становится самец-доминант"50.

Тот факт, что цивилизованному человечеству свойственно деление на "искателей" и "консерваторов", подтверждается, видимо, одной из "вечных" тем искусства, в частности литературы: это противопоставление беспокойных, сильных, ищущих натур, страждущих новизны, и малоподвижных носителей традиций и порядка. Вспомним хотя бы гомеровского Одиссея и женихов Пенелопы, Фауста и Вагнера у Гёте, героев романа "Гений" Драйзера и драм Гауптмана, "буревестников" и "пингвинов" у Горького. И вообще, редкий крупный писатель не решал проблемы консервативной среды и "выламывающейся" из нее "бунтующей" личности.

Мы не будем касаться здесь роли лидерства (выдающейся личности) в истории. Однако хотелось бы подчеркнуть, что роль эта в становлении, да и в развитии языка или вообще не рассматривается учеными, или сильно недооценивается.

Если говорить о механизме возникновения нового в языке не только на первых этапах его развития, то надо иметь в виду, что всякая новация появляется сначала в индивидуальной речи, а затем уже, будучи принятой обществом, становится объективным и социальным явлением. В этой связи нетрудно представить себе, что роль лидера, наиболее сильного и интеллектуально развитого воина-охотника, руководящего подготовкой и осуществлением деятельности, в порождении новаций должна быть наиболее выразительной. Когда ему нехватало знаковых средств (сначала пантомимических, затем звуковых) для описания мыслимой ситуации (а в процессе миграции первобытных племен появлялись новые для иих предметы – животные, растения, ландшафты, члены других племен – и структурно новые реальные ситуации), то лидер вынужден был, чтобы быть понятым соплеменниками, использовать определенные "суппозиции", т.е. опираться иа то, что известно его адресатам. И здесь возможны лишь следующие случаи: 1) использование старого средства (например, жеста) в новом пантомимическом контексте в другом значении (возникает полисемия знаков, и знак вычленяется из контекста пантомимы, осознается его самостоятельность); 2) описание нового объекта путем комбинирования известных средств, что связано с осознанием возможности манипулирования со знаками, построения сложных знаков; 3) использование звукоподражания, если объект "звучал" (это, конечно, самый легкий, но и редкий способ новации).

Очевидно, что новые средства создавал не только лидер, но и всякий охотник, попавший в новую ситуацию и пытающийся сообщить о ней. Но его новации имели меньше шансов быть принятыми всеми, социализироваться. Если даже они и окажутся воспринятыми, то не обязательно станут регулярными. Другое дело новации лидера. Они имеют целью не простое информирование соплеменников, а управление их поведением в драматическом действии (впоследствии в ритуальных танцах), на охоте или в схватке с другим племенем, т.е. употребление новаций происходит в эмоционально напряженной (стрессовой) и ответственной обстановке, понимание и употребление их являются обязательными. Неприятие их может караться если не всеобщим осуждением, то по крайней мере властью имущими, а то и физическим воздействием.

На особую значимость сигналов лидеров стада обращают внимание этологи. "Цена" звуковых и пантомимических сигналов, их влияние на членов группы существенно зависят от ранга особи, подающей сигнал. Сигналы опасности, исходящие от птицы, занимающей высокое положение в стайной иерархии, гораздо эффективнее сигналов молодых низкоранговых птиц. Гориллы и шимпанзе охотнее всего копируют поведение особей высокого ранга. Для того чтобы привить группе шимпанзе новый навык, следует обучить лидера (П.В. Симонов). (Как не вспомнить в этой связи подражательное поведение, в том числе и языковое, мальчишек по отношению к их лидерам?)

Легко представить, что при наличии способности к подражанию и при легкости запоминания внешних воздействий в условиях эмоционального напряжения новации лидера прочно и правильно усваивались всеми членами первобытного коллектива и становились регулярным явлением используемой знаковой системы.

Интересный вэтой связи факт приводит Франклин Фолсом: даже в наши дни народы, которые живут охотой – таких, правда, на свете осталось совсем немного, – часто называют главу семьи просто "говорящий".

Если наиболее типичной и острой ситуацией общения была ситуация управления со стороны лидера поведением коллектива, то очевидно, что единицами сообщения должны быть команды, состоящие из указания на объект действия и на само действие (вспомним "язык" Уошо и Детскую речь).

На изначально "командную" роль слова указывал еще французский психолог Пьер Жане (1913 г.). Слово, по Жане, первоначально было командой для других. За властью слова над психическими функциями стоит реальная власть начальника и подчиненного. Регулирование посредством слова поведения других людей постепенно приводит к выработке языкового поведения самой личности, полагал Жане.

Однако вначале было все же не слово, а дело, действие, но не реальное действие, а его действенное изображение – пантомима – как первое подлинно человеческое средство передачи информации.


О ВНУТРЕННЕМ МИРЕ ПЕРВОБЫТНОГО ЧЕЛОВЕКА

Культурологи выделяют различные структурные типы культур. Однако наиболее реальной является "мозаичная" культура, по выражению А. Моля. В отличие от логически обработанного, иерархически организованного на основе классификации научного знания, которое составляет "школьную" образованность, жизненный опыт человека складывается стихийно. "Современный человек, – пишет А. Моль, – открывает для себя окружающий мир по закону случая, в процессе проб и ошибок. Он открывает одновременно причины и следствия в силу случайностей своей биографии. Совокупность его знаний определяется статистически; он черпает их из жизни, из газет, из сведений, добытых по мере надобности. Лишь накопив определенный объем информации, он начинает обнаруживать скрытые в ней структуры. В них "нет точек отсчета, нет ни одного подлинно общего понятия, но зато много понятий, обладающих большой весомостью (опорные идеи, ключевые слова и т.д.)"51.

Присмотревшись к этой характеристике современной западной культуры индивида, нетрудно заметить, что речь здесь идет (с некоторыми, правда, передержками) о ситуативном знании, противоположном классифицирующей системе понятий. Ситуативное знание конечно же имеет структуру, но другого характера.

А. Моль противопоставляет "традиционную" культуру, идущую от Аристотеля к современному университетскому образованию, как пройденный этап, как устаревший структурный тип современной стихийно складывающейся культуре индивида, что нам кажется совершенно неправомочным. Речь должна идти о противопоставлении опытного знания и научно обработанного, о соотношении ситуативных структур с иерархически организованным множеством понятий. Ситуативное знание – это исходное, действительно стихийно складывающееся знание, основанное на участии человека в различных ситуациях, которые "укладываются" в памяти в типичные и/или обобщенные ситуации. Научное знание извлекает элементы ситуаций (образы предметов, свойств, отношений) из ситуативных каркасов, рассматривает их как автономные идеальные объекты, многократно участвующие во многих ситуациях, и строит из них логически связанные системы.

Ситуативное знание как содержание стихийно складывающегося опыта было свойственно человеку изначально. Теоретическое знание является специфическим свойством культуры horno sapiens. Оно возникло и развилось в ответ на потребность в обобщенных (для многих ситуаций) правилах поведения как социального (внутри племени, в межплеменных отношениях), так и в условиях природы. Для формулирования таких правил потребовалось абстрагирование общих элементов нескольких близких по поведенческой задаче ситуаций и рекомбинация их (элементов) в некую обобщенную поведенческую схему, включающую, может быть, новые отношения.

Естественным психологическим механизмом порождения такого значения является (мы, правда, забегаем несколько вперед) замещение всей типичной ситуации каким-либо характерным ее элементом в процессе общения, например одним из ситуативных действий, и прежде всего начальным. Важно только, чтобы этот элемент был достаточен для отличения одной ситуации от другой.

Эти-то элементы ситуации (их образы), вычленяясь в качестве сигнальных для всей ситуации в целом, и превращаются в идеальные (абстрактные) объекты, их устойчивости в памяти способствует то, что они закрепляются с помощью образов сигналов. Реализация их в общении с помощью сигнальных действий функционально характеризовалась как команда к действию* что и становится базой языкового развития человечества.

Такой базой не моглобыть ритуальное шаманское действо, как полагают некоторые лингвисты. Первобытный человек не верил в потусторонний мир. Первые ритуальные погребения в Европе и на Ближнем Востоке имеют давность 60 тыс. лет, т.е. относятся к концу периода палеоантропа, тогда как в языковом развитии человек прошел к этому времени достаточно длительный путь.

С другой стороны, этнографическое изучение языковых табу дает возможность сделать вывод: "Древнейшие охотничьи запреты, применяемые к промысловым животным, не связаны с анимистическими представлениями о душе и о духах; они по- видимому, создались еще в доанимистическую эпоху, но в дальнейшем они сильно прониклись чисто анимистическими воззрениями и вообще усложнились"52. Если это так, то первобытный человек не только пользовался языком, но и накладывал на названия существ, с которыми он вступал в рискованные отношения, запреты, обходясь описательными или иносказательными выражениями, что возможно при достаточном богатом словарном составе и многозначности слов.

Если и можно говорить о магическом языке шаманов, то только как об арго, созданном для противопоставления таинственного шаманского действия обычному человеческому поведению.

Поставим вопрос так: если бы люди общались только в наличной трудовой ситуации, потребовался бы им язык? Трудно представить себе обилие сигналов-команд, их требовалось, видимо, всего несколько (на охоте, при собирательстве, при встрече с чужим племенем): "иди сюда", "иди туда", "бей", "берегись", "вижу (слышу)", стандартные сигналы бытового общения. Выражаться эти сигналы могли звуком и/или жестом, а обучение действиям вполне могло обойтись подражанием младших членов племени старшим, т.е. без применения каких-либо знаковых средств.

Острая необходимость в развитой знаковой системе могла возни кнуть лишь в том случае, когда потребовалось сообщить нечто о ситуации, которой не было в наличии, т.е. в условиях воображаемой ситуации. Но была ли необходимость в таком общении? Полагаем, что да.

Здесь опять должна выступить на первый план прогностическая способность первобытного человека. В условиях "поумнения" животных, при плохом качестве оружия (к животному надо было подобраться близко) смертельный риск на охоте и коллективный (требующий управления) ее характер вынуждали человека предварительно готовиться к ней.

Необходимым условием такой подготовки должно было явиться умственное расчленение всей деятельности по решению некоторой поведенческой задачи на отдельные действия: это могло произойти уже в наличной трудовой ситуации, когда вожак племени руководит деятельностью коллектива, отдавая команды к тому или иному действию. Перенос же деятельности в воображаемую ситуацию еще более обострил необходимость в членении деятельности на действия и операции и в осознании их связи в соответствующей целостности. На это обстоятельство обращает внимание А.Н. Леонтьев: «Естественными предпосылками этого вычленения отдельных операций и приобретения ими в индивидуальной деятельности известной самостоятельности являются, по-видимому, два следующих главных (хотя и не единственных) момента. Один из них – это нередко современый характер инстинктивной деятельности и наличие примитивной "иерархии" отношений между особями, наблюдаемый в обществах высших животных, например обезьян. Другой важный момент – это выделение в деятельности животных, еще продолжающей сохранять всю свою цельность, двух различных фаз – фазы подготовления и фазы осуществления, которые могут значительно отодвигаться друг от друга во времени"[15]. Подготовка к охоте и нападению на враждебное племя, очевидно, должна была состоять как минимум в распределении ролей между воинами-охотниками, в обучении при необходимости нужным действиям, в планировании охоты (нападения), т.е. в распределении действий во времени (какие действия должны выполняться одновременно, какие – последовательно).

Именно те племена, у которых объем подготовки к будущей деятельности был достаточно большим, стали сильно прогрессировать в своем социальном и интеллектуальном развитии, поскольку очевидная эффективность такой деятельности вызвала стремление к еще большей эффективности. Те же племена, которые отнеслись к подготовке без должного внимания и у которых охота носила индивидуальный характер, развивались замедленно или вырождались. У ныне известных отсталых народностей слабо выражено как хранение прошлого опыта, так и планирование будущей деятельности.

Интересный в этой связи факт сообщила газета "Штерн" (Гамбург). У племени (100 человек), обитающего на одном из Андаманских островов (Индийский океан), нет ни вождей, ни шаманов. Их средства охоты – луки, стрелы, остроги. Однако их древние ритуалы связаны главным образом с подготовкой к охоте[16]. Спрашивается, каким образом вожаки племени могли осуществить подготовку к будущему действию, воссоздать и "проиграть" воображаемую ситуацию? Может быть, к этому времени люди уже пользовались достаточно развитым звуковым языком? Но мы предположили, что до "выхода" из наличной ситуации острой потребности в звуковом языке еще не было. А те знаки-команды, которые выражали начальные элементы стандартной ситуации, были явно недостаточны для представления процесса подготовки действия.


Здесь естественно представить, что первоначальной и достаточно богатой возможностями формой знакового поведения людей явилась пантомима – драматическое действо. Широко известны подражательные способности обезьян, тяга к имитации поведения взрослых у детей, копирование трудовых движений в народных танцах. Все это может свидетельствовать о том, что у человека были возможности (психические и физические) и необходимость изображать мыслимую ситуацию в форме имитации действий, осуществляемых в реальной ситуации.

О том, что драматическое действо является самым древним видом искусства, говорят многие историки. Так, И. Гирн считает, что драма "была в ходу задолго до изобретения письма, живописи и фонетической графики, может быть, она древнее самого языка"55. Так же полагает и советский исследователь А.С. Гущин. Он в отличие от И. Гирна непосредственно связывает древнее драматическое действо с реальной производственной деятельностью. Подводя итог своим рассуждениям, он пишет: "Таким образом, в самом общении людей между собой процесс осознания человеком действительности и передача опыта этого осознания другим получили свое древнейшее воплощение в жесте и действии человека – образ воплощался действием". И далее: "…не будет очень сильной гипотезой заключить, что и древнейший образ, созданный в искусстве танца и драматизированной игры, был образом производственного действия человека"56.

Интересно, что у некоторых современных первобытных племен распространен обычай описывать в пантомиме (не в праздничном танце) недавно пережитые события, и это делается без особой практической нужды, просто для самовыражения, что противоречит естественному стремлению к экономии энергии. Возвращающиеся с войны, охоты или рыбной экспедиции люди часто таким образом воскрешают свои переживания дома в драматическом танце, исполняемом перед женами и детьми (И. Гирн).

Если пантомима исполнялась просто для эмоциональной разрядки (хотя и в этом случае ее значение было гораздо серьезнее: описывая прошедшие события, участники закрепляют в себе и передают соплеменникам информацию об этих

Гирн И. Происхождение искусства: Исследование его социальных и событиях, способствуя тем самым накоплению и передаче коллективного опыта), то можно предполагать, что она исполнялась и перед предстоящей деятельностью. Конечно, сознательно планировать в пантомиме будущую деятельность – задача психологически более трудная, чем имитация прошедших событий. Поэтому вполне возможно, что подготовка проходила в другом ключе – заручиться благосклонностью животного – объекта будущей охоты, а впоследствии и духов, устрашить враждебное племя воинственным танцем и т. д.

Может быть, не всегда сознательно, но лидер племени, наиболее сильный воин-охотник, в какой-то мере должен был учитывать условия будущей деятельности (вид и повадки животного или враждебного племени, как и когда следует напасть и т.д.) и обрисовать хотя бы приблизительные ее контуры. Естественно, что наиболее развитый лидер учитывал больше факторов и детальнее "прорабатывал" будущее поведение, сознательно или подсознательно понимая важность и эффективность подготовки.

По мнению многих исследователей, драматическое действо с самого начала было не только и не столько средством эмоционального самовыражения или настраивания на определенное поведение, сколько способом общения мыслями, передачи информации. Для выяснения значения пантомимических средств передачи мыслей на более низких ступенях культурного развития имеется достаточное количество подтверждающих фактов. Бушмены, австралийцы и эскимосы дают нам образцы высокоразвитого драматического языка (И. Гирн).

Однако в пантомиме происходит не просто передача информации, взаимный обмен ею, но и обучение неопытных соплеменников будущему действию. Фиктивные сражения, как и изображение работы в игре, облегчают выполнение последующих движений. Даже не участвующие в танце извлекут пользу из одного только наблюдения за действиями, к которым им придется впоследствии прибегать самим (И. Гирн).

Итак, значение пантомимы для развития культуры первобытного человека, для обогащения его интеллектуального и социального опыта нам кажется кардинальным. Таково же оно и для возникновения языка.

С семиотической точки зрения пантомима была, конечно, текстом,'состоящим из иконических знаков. Но если иметь в виду все знаковые средства, которыми пользовался первобытный человек, то здесь имели место и знаки-индексы, выражавшие начальные элементы стандартных ситуаций, и даже символы, по крайней мере в изобразительном искусстве.


ОТ ОЗВУЧЕННОЙ ПАНТОМИМЫ К ЧЛЕНОРАЗДЕЛЬНОЙ РЕЧИ

Зарождение и цервые этапы развития языка протекали, по всей видимости, в условиях постоянного взаимодействия поведения в игровой и реальной (наличной) ситуации при доминирующем значении последней. Первые драматические действа имитировали прежде всего те моменты пережитой реальной ситуации, которые были наиболее сильно эмоционально окрашены (стрессовые). Это появление объекта охоты нли врагов, схватка, поражение, победа н т.п. Естественно, что изображение этих моментов сопровождалось эмоциональными выкриками (боевой клич, крики ярости, отчаяния, радости и т.п.), которые были уже не выражением эмоций* а лишь обозначением их.

Тот факт, что изображение пережитого события сопровождалось озвучиванием, признают многие исследователи. А.А. Леонтьев считает, что "на определенной ступени развития в распоряжении первобытного человека должен был оказаться «двойной комплект» сигнальных средств для одних и тех же трудовых ситуаций – действие и звук; причем звук был пригоден практически для всех условий сигнализации (кстати, он был, вероятно, очень громким – вспомним звуки, издаваемые гориллой), а действие – отнюдь не для всех: оно не годилось ни ночью – в темноте, ни в густом лесу, ни в условиях сильно пересеченной местности"57.

Эта традиция сочетать игровое действие со звуковым сопровождением была свойственна и первобытному искусству. Пантомимическое представление в большинстве случаев должно дополняться рассказом или описательной песнью; поэтому в простом изображении действительных событий, характеризующем низшие формы эпического искусства, оба эти средства интеллектуального выражения обыкновенно выступают вместе (И. Гирн). Остатки этой традиции можно увидеть и в античной драме с ее хором, и в мистериях, в народных танцах (например, хороводы).

Хотя факт параллельного существования действия и связанного с ним озвучивания мы считаем фундаментальным для возникновения членораздельной речи, сам по себе он является лишь условием, но не объяснением этого процесса. Можно говорить только об одной знаковой системе, а именно имитирующем действии, звуковое же сопровождение было лишь сопутствующим и вспомогательным средством. Задача как раз и состоит в том, чтобы понять, благодаря чему произошло перераспределение знаковой функции между действием и звуком и каким образом нечленораздельное звуковое сопровождение (эмоциональные выкрики, звуко-изобразительные возгласы) действия превратилось в членораздельную речь.

Здесь необходимо начать с поиска внешних факторов, детерминирующих определенные внутренние изменения в мышлении первобытного человека. К ним мы бы отнесли прежде всего повышающееся разнообразие реальных (трудовых, боевых) ситуаций, в которых приходилось ему участвовать. Разнообразие это вызывалось обостряющейся конкуренцией между враждебными племенами в условиях демографического взрыва, вынужденной миграцией, "иоумне-нием" животных и врагов (людей и хищников), постоянным контролем за экологической нишей. Возрастает объем общения. Чтобы руководить коллективом, лидеры племени сами должны обладать необходимым внутренним разнообразием знаний (закон необходимого разнообразия в управлении), их сознание должно было быть способным формировать общее и учитывать специфическое в множестве ситуаций. Разнообразие ситуаций, усложнение деятельности в них, с одной стороны, требует, а с другой – развивает как аналитизм мышления, так и его способности к синтезу, к схематизации ситуаций.

Поскольку игровых ситуаций становится все больше и больше, уже простое наложение их в сознании друг на друга приводит к вычленению более детальных их элементов, к тому же общих для многих ситуаций. Контекст пантомимы, который до этого состоял из крупных фрагментов, осознанно дробится на все более мелкие "блоки". В связи с этим и "звуковое сопровождение" также должно дробиться: длинные звуки стягиваются, повторяющиеся короткие (hon-hon-hon) варьируются, становясь различными. Число звуков увеличивается. При этом можно предположить, что одинаковые элементы в разных пантомимических контекстах озвучивались по-разному. Возникала контекстная синонимия, которая в процессе синтеза превращалась во внеконтекстную. В результате контекст пантомимы расчленяется до элементарных действий-команд, в простейшем случае до указания на объект и действие с ним. В этой связи показательны этимологические наблюдения Н.Я. Марра, который одному корню приписывает два значения – указание на него (человека) и связанное с этим действие: "'имя' как ' обозначение", 'указание' оказалось происходящим от 'руки', указывающей части тела, потому что, например, глагол toda в грузинском одновременно значит в форме u-toda 'протянул ему', 'преподнес ему', происходя от tod (tot) 'рука', 'лапа', и 'назвал его', собственно 'указал на него', буквально 'рукой (сделал) на него'"58.

Впоследствии из таких элементарных озвученных действий развиваются слова-предложения с последующим вычленением групп подлежащего и сказуемого (ср. развитие детской речи).

Как повторное воспроизведение аналогичной ситуации, так и (тем более) повторение схожих пантомимических элементов в разных контекстах приводило к осознанию различной важности деталей изображаемых картин. Некоторые из них признавались жизненно важными вообще (объект охоты, оружие и т.п.), другие только для целей данного коммуникативного акта – вычленялись ядерные элементы. Так или иначе при изображении ситуации некоторые детали оказывались лишними и утрачивались (эллипсисы, приводящие к контекстной многозначности). Происходила редукция пантомим. Но она состояла не только в отсеве избыточных элементов, но и во взаимных сдвигах изображений, в их сопоставлении, так как изображение одного и того же предмета может быть то более, то менее развернутым в зависимости от его роли в ситуации, и изображаться может то одна, то другая его сторона. В этих оппозиционных сопоставлениях все очевиднее становится целесообразность обобщенного изображения элементов. Но это неизбежно приводит к внеконтекстной неоднозначности (волнообразное движение рукой может изображать и полет птицы, и волну, и движение змеи). И здесь, вполне возможно, приходит на помощь "звуковое сопровождение", которое при изображении разных предметов различно. Таким образом, звук становится важным для взаимопонимания смыслоразличительным средством и при этом "условным", "символическим".

Аналитическая тенденция сочетается с противоположной – синтетической: одинаковые и обобщенные элементы многих ситуаций выстраиваются в схемы, соответствующие уже не одной, а целому классу поведенческих задач. Нетрудно представить себе, что при этом "звуковые сопровождения" таких элементов объединялись в звуковые комплексы, которые уже осознавались как членораздельные. Более сложным блокам пантомимы соответствуют комбинации таких комплексов.

Постепенно на обобщенном уровне происходит "обрастание" исходных категорий "объект" и "действие" новыми абстракциями. К ним в первую очередь, видимо, относятся категории пространства, времени и результата действия, а также качества (предметов). Это наиболее жизненно значимые категории: если сообщается о каком-либо событии, то как-то надо указать на то, где оно произошло, было ли оно в прошлом или произойдет в будущем; результат действия связан с одной из самых древних категорий человеческого мышления – причинностью, говоря более общо, последовательностью. Осознание связи между действием как причиной и результатом как следствием жизненно важно для организации будущего эффективного поведения. Этимологические изыскания по многим языкам разных семейств дают интересную картину: причинная лексика этимологически восходит к значениям, так или иначе связанным с действием. По данным О.В. Маслиевой, из 25 обследованных языков в 14 причинная лексика произошла от слов со значением конкретного вида действия, в девяти – со значением действия вообще, в одном – орудия труда и в одном – предмета труда .

Возрастание разнообразия "звукового сопровождения" действия проходило под влиянием по крайней мере двух внешних факторов: времени передачи команды и усилий, необходимых для этого.

Как бы ни был хорошо отработан подготовительный этап деятельности и как бы ни были рефлекторны отдельные действия, непредвиденные обстоятельства всегда возникали во время охоты или битвы с враждебным племенем. Лидеры должны были руководить текущей деятельностью. Полная пантомима не годилась для этого, изображение действия требовало много времени и не всегда могло быть воспринято. В этих условиях надо было сокращать до минимума изображение и шире пользоваться звуковыми сигналами. С увеличением наборов звуков и с осознанием возможности их комбинирования они все чаще становятся из сопровождения самостоятельными знаками, замещающими внешнее действие и выступающими представителями его внутреннего образа. Трудоемкая пантомима редуцируется и постепенно становится сопровождающей речевую деятельность.

Переход от пантомимы к членораздельной речи осуществлялся в три семиотических этапа в соответствии с типами знаков. Пантомимическое действие, как уже говорилось, представляло собой последовательность иконических знаков, значениями которых были впечатления о событиях, а объектом изображения – сами события. Взаимопонимание было тем полнее, чем подробнее пантомимически изображался сам объект, а это было возможно при достаточной полноте отражения объекта в сознании передающего информацию. При этом "звуковое сопровождение" пантомимы было хотя сначала и малосущественной, но частью знака, ассоциативно связанной в сознании с изображаемым действием.

Затем в процессе редукции пантомимы, с приобретением смыслоразличительной функции звуковой частью иконических знаков и с расширяющимся комбинированием звуки все больше стали заменять собственно пантомимические элементы, выступая как знаки-индексы по отношению к пантомимическому знаку, а следовательно, и к его образу (впечатления об объекте включали звуковую реакцию на него). По мере редукции пантомимы происходила все большая символизация звучания по отношению к образу объекта, поскольку мотивирующее и связующее звено между ними – действие – исчезало. Пантомима (ее элементы) сыграла роль посредника; в результате максимальной редукции ее образа в сознании она превратилась в лексическое значение звучащего слова, основным содержанием которого стала мысль о роли объекта или действия в некоторой реальной ситуации.

Что же мог представлять собой первобытный язык? Мы уже говорили о том, что это был набор слов-предложений, или команд, со сложной семантикой, с непредставленными в плане выражения образом объекта и образом действия.

Первоначально общение, видимо, проходило в "повелительном наклонении", которое, возможно, и не осознавалось как грамматическая категория (просто не было оппонирующих категорий), и поэтому его нельзя признать лингвистическим явлением. Семантика коммуникативной единицы сводилась к командам, которые исходили прежде всего от лидера сообщества, например: "лицо У – иди туда". С осознанием и развитием категории времени возможность выражать действие в настоящем времени или перфекте. Коммуникативная необходимость требовала, а аналитико-синтетическая способность мышления делала возможным расчленение семантических комплексов, если в них имелись одинаковые семантические составляющие, объединение их элементов на основе единого представления (о классе объектов, о способе действия) в единую фонетическую структуру – с одной стороны. С другой стороны, расширялось использование комбинаций как слов-предложений, так и вычленяемых из них озвученных семантических элементов.

Для осуществления общения (для описания событий еще долго будет служить пантомима) коллективом должны быть выделены, пускай первоначально и аморфные, языковые знаки, с помощью которых можно было бы назвать лицо, действие, его объект, время действия и результат. Звуковые же комплексы, означающие единицы этих категорий, формировались в процессе общения членов первобытного социума.

Если мы признаем выдающуюся роль лидера в языкотворчестве, то должны признать и уникальность звукового оформления семантических единиц в каждом социуме. А это означает, что при первобытно-общинном строе должно существовать великое множество различных языков, а при их "скрещивании" – бурный рост лексики нового языка. До сих пор у народов, отдельные социумы которых слабо связаны между собой экономически, существуют поселения, говорящие на своем языке. Это относится к папуасам Новой Гвинеи, аборигенам Австралии и некоторым районам Африки. На Кавказе до сих пор встречаются "одноаульные языки".

Так, на наш взгляд, возникла собственно человеческая, коммуникативная система, которой свойственны: 1) иерархия алфавитов по Н.И. Жинкину (фонемы, морфемы, имена), 2) синтаксис предложений, 3) неоднозначность имен. Последние, комбинируясь, выполняют операцию осмысливания. "Это операция, при помощи которой в сообщение вводится информация о вещах, еще не названных, через вещи, уже названные. Именно эта операция разрешает в сочетании конечного числа имен передавать бесконечное число сообщений"[17] Эту коммуникативную систему Н.И. Жинкин и называет системой расширяющихся сообщений с изменяющимся языком.

Основные этапы становления этой системы см. в таблице.







 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх