Н

«На Востоке» П. Павленко

Бывают в жизни фантастические сюжеты, и происходят они обычно с классиками, причем чаще всего после безвременной кончины последних. Один из таких мистических парадоксов произошел с памятником классику советской литературы писателю Петру Андреевичу Павленко (1899-1951), установленному еще при жизни писателя во Владивостоке. Дело в том, что за годы стояния в сквере на одной из площадей города памятник развернулся почти на 30 градусов к западу и стал на 5 сантиметров выше Это странно вдвойне, потому что слава писателя, которой он при жизни обладал в полной мере, стала с годами ослабевать, если не сказать горче – просто сошла на нет, – и, по идее, памятнику следовало бы укоротиться, он же, наоборот, подрос. И по поводу поворота к западу – логичнее был бы поворот памятника к востоку, ведь главное сочинение писателя, фантастический роман «На востоке», именно востоку и посвящен – будущему советского востока, и шире – всего Востока, одному из возможных будущих.

Великие события, о которых повествует роман, разворачиваются на границе СССР и Манчжурии, временной охват с мая 1932 года по март 1933, когда японские интервенты напали на Советский Союз и нанесли удар по Владивостоку Прелюдией к роману послужили «Полемические варианты», изданные в 1934 году приложением к книге Гельдерса «Воздушная война 1936 года», суть которой сводится к следующему: победа в будущей войне достается тому, чья бомбардировочная авиация многочисленнее и мощнее Павленко, полемизируя с немцем, упрекает последнего в незнании или же игнорировании теории классовой борьбы Война, по учению классиков марксизма и ленинизма, развязанная империалистической державой немедленно повлечет за собой социальную революцию, которая сразу же войну и погасит, свергнув одновременно и развязавшую эту войну несправедливую власть

В романе «На востоке» японцы в одночасье отброшены от границ армадами советских бомбардировщиков, а восставшее трудовое население завоеванных Японией областей ударяет по врагу на местах. Результат очевиден – уже на второй день войны наши самолеты бомбят Токио, а подключившаяся к делу пехота добивает противника на земле

И как гимн победе читается последняя, пятая часть романа Здесь рассказывается о строительстве Сен-Катаямы, города дружбы трудящихся всех народов Востока, сбросивших с себя иго японских завоевателей

Город уже копошился среди тайги. Деревянные бараки и двухэтажные коттеджи вели шесть длинных улиц В центре города стоял деревянный Дом бойца, но кино и театр еще только значились. Японоведы из Москвы готовились читать лекции в шалашах и палатках… Четыре улицы были японскими, пятая – корейской, шестая – китайской… Улицы города упирались в цветники, огороды, свинарники, кузницы, сетевязальни Из владивостокского политехникума волокли коллекции рыб, почв и руд Профессор Звягин показывал в бараке ловлю ивасей электрической сетью…

А через какое-то время, когда «водоемы уже построены»:

Ольга назначила первую встречу со студентами назавтра в девять утра

– Не пойдет, – сказал Цой. – В девять история классовой борьбы.

– В десять?

– В десять – стратегия и тактика вооруженного восстания.

– Ну, назовите свой час.

– Ноль часов тридцать минут, – ответил Цой. – Другого времени нет Будут четыре группы по сорок человек с четырьмя переводчиками

Когда ночью она подходила к лекционному шалашу, Цой скомандовал «смирно» на четырех языках.

– Товарищ лектор! Слушатели рыбного техникума в составе 261 человека готовы к занятиям

Она развернула таблицы и диаграммы.

Нансен Ф.

Какую-то часть жизни я прожил в Ленинграде на улице имени великого русского полярного морехода Георгия Яковлевича Седова, который два года, с 1912 по 1914, возглавлял экспедицию к Северному полюсу на «Святом мученике Фоке». Много раньше, лет примерно в 10-12, я прочел роман Жюля Верна о капитане Гаттерасе, ценой невероятных трудностей и лишений поднявшемся выше восемьдесят второго градуса северной широты и достигшем Северного полюса Надеюсь, два этих факта дают мне право написать несколько строчек еще об одном отважном покорителе Севера – норвежце Фритьофе Нансене.

При жизни этого человека называли современным викингом Еще будучи юношей, он совершил свою первую северную экспедицию – лыжный переход через материковые льды Гренландии. Кстати, обманчивое название «Гренландия» – «Зеленая страна» – придумано было специально для того, чтобы заманивать туда легковерных людей. Ну вроде как рай на севере, загадочная Ультима Туле, где круглый год лето, на деревьях растут пироги с повидлом и повсюду из зеленой земли бьют веселые фонтанчики алкоголя Автор выдумки – Эрик Рыжий, в конце X века н. э открывший этот ледяной остров.

Нансен к числу людей легковерных, конечно, не относился, и цель его похода была не связана с мечтами о земном рае. Он был, во-первых, человек подвига и, во-вторых, – человек науки. Каждую свою полярную экспедицию он тщательно описал и запротоколировал, и эти труды исследователя давно стали памятниками его отваги Особенно последняя книга – «На “Фраме” через полярное море», – дающая детальное описание экспедиции 1893-96 гг.

Жизнь таких людей, как Фритьоф Нансен, по сути оправдывает существование самого человечества. Во всяком случае, вселяет надежду, что не все в мире замыкаются исключительно на себя, а есть такие, кто видит новые горизонты и стремится к ним несмотря на трудности и преграды.

«Настоящие сказки» Л Петрушевской

Если составить список самых смешных книг, изданных в нашей стране за последние двадцать лет, и еще один, только самых грустных, то большинство имен авторов войдет и в тот и в другой

С. Довлатов, Вен Ерофеев, Юз Алешковский, Вл Войнович, Вяч. Пьецух, Б. Вахтин, Евг Попов…

Сюда же непременно попадет и Л. Петрушевская со своими «Настоящими сказками».

«Нельзя смеяться над больными» – говорит народная мудрость

«Можно, – отвечает книга Л. Петрушевской, – если больна душа. Если она, как души тех горожан из сказки Евгения Шварца, которых искалечил дракон, – безрукая, безногая, глухонемая, цепная, прожженная или мертвая»

Л. Петрушевская и Евг. Шварц.

Имя нашего великого сказочника вспоминается не случайно, когда читаешь книгу Л. Петрушевской И вовсе не потому, что формально она продолжает традицию современной сказки. И тем более не по той причине, что вещи и Шварца, и Петрушевской блестяще написаны.

Дело в другом.

А именно – в отношениях авторов и своих героев: какой любовью они их любят, какой ненавистью они их ненавидят

В сказке всё на виду. «Сказка рассказывается не для того, чтобы скрыть, а для того, чтобы открыть, сказать во всю силу, во весь голос то, что думаешь», – писал Шварц в прологе к «Обыкновенному чуду».

Читая «Настоящие сказки» и сравнивая их со сказками Евгения Шварца, видишь, насколько разными голосами говорят авторы.

Шварц – учитель и врач; он учит «как» – лечить душу, убить дракона.

Петрушевская ничему не учит Она просто ставит диагноз И уж дело самих больных – лечиться им или жить как есть, с прожженной или дырявой душой.

Это принцип того направления в современной прозе, к которому принадлежит Петрушевская. Она намеренно стоит вне – вне идеологии, вне борьбы: показывает, но не учит

Сказки ее действительно «настоящие», то есть о настоящем, полны деталей, очень реалистичны, взяты из самой жизни, из темных ее глубин

В них присутствует инфернальный ужас – вещь для сказки вообще характерная, особенно для сказки народной. В свое время это замечательно подметил А. Платонов и передал в своем «Волшебном кольце».

Если приглядеться внимательно, действуют в ее сказках не люди. Это кукольный театр, и все его персонажи – куклы. Они играют в людей, наряжаются в людские одежды, льется клюквенный сок, который заменяет им кровь, они совершают подлости, которые считают за подвиги, расталкивают других локтями, любят и предают любовь Словом, действуют примерно как люди Жестокая сторона жизни для большинства из них привычка и норма Уязвимость, хрупкость и беззащитность – слова для них почти иностранные.

Но вся эта нарочитая невсамделишность создает атмосферу правды, удивительной достоверности и заставляет думать

Люди-куклы у Петрушевской – это материализация наших с вами нынешних страхов: страха перед неистребимым хамством, грубой силой, нищенским бытом, жестокостью, бессердечием, неотвратимостью смерти.

Герои этих сказок обречены, затянуты смертельным водоворотом. И лишь волшебное слово автора искусственно, безо всякой логики выносит их на счастливый берег.

Но мы-то знаем, что зло не побеждено, оно просто прикрыто тряпкой с надписью «счастливый конец»; и оттуда, из-за тряпичной ширмы слышатся визг и хохот и довольный голос дракона: «Вранье, вранье Мои люди очень страшные. Таких больше нигде не найдешь. Моя работа. Я их кроил»

«Неизбежность ненаписанного» А Битова

Битова всегда открываешь заново.

Вдруг читаешь его стихотворение и вздрагиваешь, чувствуя, как это хорошо:

Ни боли, ни водки ни грамма,
Ни первой, ни третьей вины…
Одна бесконечная мама –
В тридцатых еще, до войны…

Кажется, простые слова, и слышанные вроде бы не однажды – у Тарковского, у Окуджавы, – и все-таки…

Давно, лет, наверное, десять назад, я купил в букинистической лавке «Путешествие к другу детства» 1968 года издания И на форзаце обнаружил надпись: «Тамара, когда увидишь где-нибудь книгу Андрея Битова, сразу покупай и читай Лет через 15 книги этого писателя будут читать так же, как читают сейчас Булгакова». Надпись сделана в шестьдесят девятом году. Сейчас Андрей Битов стал почти классиком.

Литературный монтаж – жанр, придуманный, кажется, Вересаевым «Пушкин в жизни», «Гоголь в жизни». Была еще «Судьба Блока», сработанная так же, по-вересаевски, по принципу монтажа – из кусочков воспоминаний, записок, свидетельств, дневников и т. д

Но то все были книги о ком-то, не о себе.

Я ничуть не принижаю писателя, взявшегося составить с помощью бумаги и ножниц свою прижизненную биографию Любая книга любого талантливого писателя по сути своей биографична. А уж про книги Битова и говорить нечего Но тут – другое, тут рождается новый жанр, и нельзя говорить заранее, что из этого ребеночка выйдет.

«Битов в жизни» – попытка вычленить из старых и новых своих сочинений то, что относится непосредственно к жизни «Я», к развитию себя внутреннего, связав, естественно, с сокровенным течением жизни внешние картины и впечатления. Вычленить, построить цепочку, связать недостающие звенья какими-нибудь архивными справками, древними медицинскими картами, шаткими лесенками стихотворений.

Битов как автор «Неизбежности ненаписанного» – это монтажник-высотник собственного нерукотворного памятника Жизнь, выстроенная в высоту Увиденная с высоты – как бывает, когда взбираешься высоко-высоко, трудно, долго, а потом переводишь дыхание, бросаешь случайный взгляд вниз, и страшно делается, и одновременно весело – дух захватывает, и ты кажешься себе ангелом битв, и небо – вот оно, рядом: воздух, птицы, а внизу маленькая земля, и люди ходят по ней такие маленькие, уютные, вовсе не похожие на себя в жизни. А вниз уже не спуститься, можно только сорваться – в смерть.

Или тебя унесет потоком куда-нибудь к горе Арарат, к Ною, к праведникам, в ковчег, в землю обетованную, которая летает по небу, как летучий сказочный остров, и уже не приземлится вовек.

А там, на этом летучем острове, – те, кого внизу уже с нами нет. Ося Бродский, Сережа Довлатов, Олежка Григорьев И, конечно же, Александр Сергеевич прогуливается рядышком с Андреем Донатовичем – на одном сюртук по последней моде, на другом – задрипанная лагерная одежка. Где ж им быть, как не здесь. Это их остров – и Бориса Леонидовича, и Анны Андреевны, и -

Ни боли, ни водки ни грамма,
Ни первой, ни третьей вины…
Одна бесконечная мама –
В тридцатых еще, до войны…
Некрасов Н.

Некрасова я знал хорошо, а лучше бы и не знал. Тяжелый был человек, хотя и не без дарования, если бы не карты, вино, женщины, поджоги и убийства. Без этого и творить не мог Придет, бывало, в клуб, метнет фальшивую талию, выиграет и сейчас же бежит.

– Не могу, – говорит, – у меня вино, карты, женщины. И все это меня дожидается…

Этот отрывочек из пародии Аркадия Бухова я привел не случайно. Прочитай Некрасов такое при жизни (рассказ Бухова написан в 1928 году), он бы, одно из двух: или вызвал сочинителя на дуэль; или пригласил его в лучший ресторан на Большой Морской и устроил в честь пародиста роскошный ужин с музыкой и шампанским Потому что Некрасов был человек: а) до обидчивости серьезный; б) понимающий веселую шутку и знающий в этом толк

Возьмем в руки какой-нибудь прижизненный сборник поэта, хотя бы «Стихотворения Н Некрасова» издания 1869 года, очень кстати оказавшийся под рукой. Наряду с ныне хрестоматийными («Размышления у парадного подъезда», «Мороз, Красный нос») автор сюда включил и ранние свои, «юмористические», стихи, рядящиеся под записки в стихах петербургского жителя А Ф. Белопяткина, в которых он описывает столичную жизнь – подробно и со знанием дела Вот, к примеру, как автор записок отзывается на премьеру оперы Глинки «Руслан и Людмила»:

Отменно мне понравилась
Полкана голова:
Едва в театр уставилась
И горлом здорова!

А вот какие мысли приходят на ум А. Ф Белопяткину при созерцании чучела кита, выставлявшегося в апреле 1843 года в специально построенном балагане возле Александровского театра:

Столь грузное животное
К нам трудно было ввезть,
Зато весьма доходное,
Да и не просит есть.

Комменируя одно из мест поэмы Пушкина «Евгений Онегин», связанное с княгиней Марией Волконской, Владимир Набоков пишет: «Героический отрезок ее (княгини Волконской. – А. Е) жизненного пути воспет Некрасовым в длинной и нудной, недостойной его истинного гения и, увы, бездарной поэме “Русские женщины”, любимом произведении тех читателей, для кого социальность замысла важнее художественного результата».

Хорошо, пусть нудная, недостойная. Но зато и человек был какой – «вино, женщины, поджоги, убийства…» Вот вы, господин Набоков, будь у вас такая яркая биография, сумели бы вы – только честно – создавать одни лишь шедевры?

Немиров М.

Тут недавно приезжал к нам в гости большой корейский вождь Ким Чен Ир, так он, оказывается, среди прочих небесных титулов имеет титул «Леонардо да Винчи нашего времени» Заявляю со всей ответственностью! Леонардо да Винчи нашего времени вовсе не Ким Чен Ир! Леонардо нашего времени – это великий сын тюменского народа поэт-энциклопедист Мирослав Немиров.

Тут и доказательств-то особых не нужно. Достаточно вспомнить гигантский труд, взваленный поэтом Немировым на богатырские свои плечи и несомый им с достоинством и терпением, как когда-то на ноябрьские праздники мы носили плакаты с портретами членов Политбюро. Конечно же, я имею в виду БТЭ – Большую Тюменскую Энциклопедию, составителем, писателем и издателем которой Мирослав Немиров является. Только не подумайте, ради Бога, что эта Энциклопедия – отголосок тех Советских Больших и Малых Энциклопедий, шкафы с которыми до сих пор занимают немало квадратных метров в квартирах увлекающихся кроссвордами соотечественников. БТЭ – это особая Энциклопедия Я бы даже сказал, БТЭ – это Энциклопедия Духа.

Вот пример, взятый практически наугад, одной из БТЭшных статей:

Авиаотряд Тюменский, ордена Трудового Красного знамени

Организация людей, как раз и занятых осуществлением этих перевозок на железных птицах, именуемых самолетами И на железных стрекозах, именуемых вертолетами. История этой организации, графики роста грузо- и пассажироперевозок и т. д. – в следующих выпусках.

Небезызвестный Кузнецов Аркадий (см.), много лет уже являющийся работником этой организации, еще осенью 1996 обещал мне, будучи у меня в гостях, много всякого о ней написать и прислать – и цифры-факты-сведения, и байки, и истории, типа того, как они летали к талибам в Афганистан с гуманитарной помощью, или…, или…, и т. д

Но – не прислал.

Или типа того, что летчики, когда идут на посадку, сами ужасно боятся И обычно они, когда выправят курс, и установят все показатели и проч., и когда посадочная, грубо выражаясь, глиссада приобретет уже необратимый характер, когда назад не повернуть, и теперь либо сядет, либо нет – тут они и засаживают по пузырю на брата из горла

Но главное у поэта Немирова – это стихи

Вот коротенький отрывок из отзыва на его первый сборник («Некоторые стихотворения, расположенные по алфавиту». СПб.: Красный матрос, 2001) Отзыв, между прочим, написан девушкой – автор отзыва Дуня Смирнова

Изумительный поэт, настоящий лирик. У Игоря Иртеньева, например, часто бывает очень смешно, но не всегда. Потому что Иртеньев пишет смешно. А Немиров пишет не смешно, а очень даже грустно, но плачешь все-таки от хохота… Жалко только, что стихи невозможно здесь цитировать: там сплошной мат

Вот и мне тоже очень жалко, что цитировать Немирова невозможно.

Ведь книжки у него, действительно, замечательные.

Ненобелевские премии

Верите ли вы, что кроме Нобелевских премий существуют еще и Ненобелевские? Ненобелевская премия по литературе, медицине, физике, химии и так далее, включая премию мира. Не верите? А зря. Такие премии действительно существуют и вручаются победителям в канун Нового года. И происходит это не где-нибудь в клубе «12 стульев» «Литературной газеты» и не на одесском Привозе, а в Гарвадском университете, в Англии

Так, к примеру, в 1999 году Ненобелевской премии по литературе удостоился коллективный труд Института британских стандартов по составлению и классификации правильных способов заварки чая Объем книги-лауреата – 6 страниц Средний объем романов Гюнтера Грасса, Нобелевского лауреата того же года, – примерно 400 страниц. То есть на каждую ненобелевскую страницу о чае приходится около 70 страниц нобелевского «Жестяного барабана».

Кстати, не в обиду Гюнтеру Грассу, но меня такой показатель радует. Чай – символ дома, семьи, уюта Словом, тех общечеловеческих ценностей, которые сохраняют мир и делают жизнь теплее. И у планеты, где человека заботит, как правильно заваривать чай, есть будущее

А в 2003 году Ненобелевскую премию по биологии получил сотрудник Роттердамского музея естественной истории К. Моликер, впервые научно описавший проявление гомосексуальной некрофилии у диких уток И все потому, что этот голландец не поленился пронаблюдать за погибшим селезнем, с которым в течение более чем одного часа спаривался другой селезень

Премию же по физике в том же премиальном году вручили группе австралийских исследователей, изучавших усилия, которые необходимо приложить для волочения овцы по различным поверхностям

Ненобелевскую премию мира 2003 года завоевал некий индиец «за ведение активной жизни после того, как он был официально объявлен мертвым» и «за создание Ассоциации мертвых людей».

Не обошел достойных кандидатов на премию и год 2006-й Так, например, в области медицины в 2006 году высокой Ненобелевской награды удостоилась американо-израильская группа ученых за публикацию, в которой было предложено новое средство борьбы с икотой, а именно – при помощи массажа прямой кишки

Так-то вот, господин Нобель! Не только вами жива наука, литература и даже борьба за мир. Есть и кроме вас доброхоты, не дающие завянуть талантам!

Никитин И.

Оказывается, не только люди с красивыми поэтическими фамилиями, вроде Струйского, Жасминова и Коринфского, делали в России поэзию Делали ее и люди с фамилиями попроще Козлов, например Или тот же Иван Никитин Или Клюев, хотя последний появился на полвека позднее Важны качество и отклик в потомках Если ни того, ни другого у поэта в наличии не имеется, тогда уж, назовись он хоть Гениевым, место ему будет только в библиографическом справочнике между Иваном Герасимовым, поэтом-вагоновожатым московского трамвайного парка г Петрограда, написавшим в порыве патриотизма поэму «Кровавый кайзер», части 1-я, 2-я и 3-я, и каким-нибудь Николаем Гейнрихсеном, прославившим себя поэмой «Андрей Смиренный», изданной за авторский счет в том же 1915 году в городе Нежине.

Слава богу, Иван Никитин место в поэтическом пантеоне имеет твердое, он один из создателей того редкого, чисто русского направления в поэзии, которое многие называют почвенническим Поэтическое почвенничество не ругательное сочетание слов. В основе его языческая стихия земли, немного охристианенная – немного, ровно настолько, чтобы чувствовать покосившиеся кресты, вырастающие на могилах предков.

Голос поэта Никитина из тех ровнодышащих голосов, которые называют русскими Он вырастил себе славных наследников – Кольцова, Есенина, Клюева («Где Мей яровчатый, Никитин… туда бреду я, ликом скрытен»).

Никитин ярок – не сусален, а ярок В его образах много сказочности:

Золотой городок
Вдоль по взморью стоит,
Из серебряных труб
Дым янтарный валит

И точности:

Пролетит на ночлег
Белый голубь в село.
В синеве – по заре
Загорится крыло.

Без имени Ивана Никитина русскую поэзию не представить.

«Николай Николаевич» Ю. Алешковского

В кромешном мире советского государства быть свободным – дело неблагодарное Свобода – как вещь в себе. Она не постигается разумом соседа по коммунальной кухне. О ней можно только мечтать – сладко, как о грядущем рае, – и ненавидеть пьяницу, подложившего под голову чемоданчик и похрапывающего на ступеньках какой-нибудь московской парадной в вечных странствиях на пути к Курскому вокзалу

Тонущие островки свободы…

Писатель Банев и запойный интеллигент Веничка. И вор Николай Николаевич, которого свободе обучила Любовь

В самиздате 70-х повесть Юза Алешковского шла в тройке самых читаемых С ней соперничали (не претендуя на первенство) только «Гадкие лебеди» и «Москва – Петушки»

Автор назвал «Николая Николаевича» научно-фантастической повестью и поставил это название на заглавном листе

Такое определение жанра предполагает ситуацию нереальную – космос, по крайней мере, или мытарства гения, задумавшего осчастливить мир какими-нибудь семимильными сапогами

Спору нет, в повести есть и космос

Будучи донором спермы, удачливый герой Алешковского мастурбирует в лабораторную пробирку, а его драгоценных «живчиков» подвергают жесткому облучению. Сперму изучают вейсманисты-морганисты биологи, чтобы в будущей экспедиции к звездам отважные дети Земли, совокупляясь без страха, продолжали человеческий род

Фантастика – видимая ее часть – на этом, пожалуй, кончается. Дальше начинается фантастика другого рода. Вернее, она продолжается, поскольку начало свое берет из благословенных глуповских далей и так тянется – под звон ли колоколов, под бой ли кремлевских курантов – медленно, верно, похохатывая и попинывая дураков, подрезая крылышки умникам и кадя любой власти, которую навязал Господь

Неуемный гений Лысенко кладет конец безобразию, творящемуся в подотчетной лаборатории. Стеклянную «матку», в которой мучаются «живчики» Николая Николаевича, разбивают в мелкие дребезги Советская власть торжествует. Вредители морганисты терпят заслуженных крах.

Вот так – обыкновенно и просто – у разбитого корыта науки оказываются герои повести: Влада Юрьевна, бедолаги-биологи и наш Николай Николаевич в том числе

Он в жизни, конечно, не пропадет. Его профессия вора во все времена в почете Но…

Существует такое «но», которое и делает из мелкого человека – великого Любовь Из жалости она рождается или из страсти, но она лепит из податливой человеческой глины стойкую неподатливую фигурку – вора Николая Николаевича превращает в человека свободного

Кто есть герой Алешковского? Кем он был?

Простой трамвайный щипач, вор, «социально близкий», аюсолютными категориями не мыслящий Всемирная история обтекает его стороной Он никогда не расскажет страстную повесть об Антонии и Клеопатре контролеру пригородной электрички в оплату за безбилетный проезд. Мир для него мал. Он свободно умещается в кармане зазевавшегося пассажира трамвая и в ридикюле дамочки, зачитавшейся любовным романом

И вдруг…

Он мог плюнуть на все, мог уйти. Что ему, «международному» вору, ученику «международного» вора, какие-то придурки-генетики с их заумью и учеными разговорами Но есть среди них человек, тихая Влада Юрьевна, в которой он и находит то, чего не нашел ни в одном кармане.

Бедная Влада Юрьевна, женщина и вроде не женщина, несчастливое одинокое существо, не верящее, что способно любить

Он спасает ее от неверия. Он делает из нее человека Он дает ей угол, где она может перетерпеть беду Он сам становится человеком. Он любит – любит по-своему – и находит в любви свободу

Повесть кончается хорошо. Лабораторию восстанавливают. У «умного» дурака академика отбирают краденый ум. Ученым возвращают их дело. Эксперимент будет продолжен. И к звездам полетят обязательно. И совокупляться будут как надо. Перегонят Америку. Советские солдаты в окопах будут мастурбировать по команде одновременно, и энергия, полученная при оргазме, даст тепло и свет городам Коммунизм будет построен Советская власть плюс мастурбация всей страны И нет места печали

Нашему Николаю Николаевичу до всего этого дела нет Он свое главное дело уже сделал. Потому что главное дело – стать человеком свободным

Носов Н

Писатель Носов существовал для меня всегда Особенно мне нравился его Солнечный город Эта детская утопия a la Кампанелла плюс опасные приключения в мире дремучих трав находчивого доктора Думчева из сказочного романа Брагина сделали меня на долгие годы запойным читателем фантастики

Каждая книга должна приходить к человеку вовремя. Я видел великовозрастного читателя, который, осилив в свои тридцать с усами «Трёх мушкетеров», недоуменно спрашивал: «Ну и что тут особенного? Зачем я тратил на эту скуку свое золотое время?»

Он прав, этот усатый читатель, – тратил он свое время зря Тратить его надо было лет двадцать назад

Сейчас, перелистывая лениво «Незнайку в Солнечном городе», я удивляюсь себе тому, семилетнему, и повторяю вслед за обманувшимся в своих надеждах читателем: «Ну и что тут особенного?». Действительно, по экранам бродит Кинг-Конг, в звездолетах летят «чужие», с обложек на нас кидаются чешуйчатые саблерукие твари, а тут – какой-то агрегат в виде трактора, какие-то домики-мухоморы, какие-то очкастые вундеркинды в коротких пионерских штанах. А потом вспоминаю воздух, которым дышал в те годы. И вопроса как ни бывало Потому что было, было это особенное, и никуда от него не скроешься И все эти «почём» и «зачем», пытающиеся перечеркнуть детство, не более чем возрастной прагматизм, болезнь опасная и коварная, кончающаяся порой летальным исходом.

Но главное у Носова, пожалуй, не трилогия о Незнайке. Главное у него – рассказы. «Огурцы», «Фантазеры», «Живая шляпа» – все это помнишь настолько живо, словно бы сочинил сам. Или же это происходило с тобой самим, ну, на худой конец, с приятелем-одноклассником или соседом из квартиры этажом выше. Я и теперь, когда вижу упавшую на пол шапку, смотрю на нее и думаю, когда же она оживет и начнет двигаться А знаменитое «колдуй, баба, колдуй, дед, колдуй, серенький медведь» из рассказа «Шурик у дедушки» считаю едва ли не вершиной устной народной поэзии и, чего там греха таить, повторяю эти слова всякий раз, когда вижу на Неве рыболова. И заплатки я научился пришивать благодаря писателю Носову, и кашу варить, и на огороде выкорчевывать пни, и много чего другого И, наверно, не я один Потому что писатель Носов не какой-то там зануда-учитель, вычерчивающий на доске графики и тычущий унылой указкой в чучело сушеного крокодила Потому что он писатель веселый, а значит, и настоящий, и только таким, как он, мы можем доверить детство – свое и своих детей.

Нравы и обычаи народов земли

Ближе всего из нравов и обычаев народов земли для сердца русского человека, конечно же, нравы и обычаи его же, то есть русского человека

Жил, к примеру, в прошлом один солдат, любивший людей морочить. По прошествии пяти лет, когда служба солдата кончилась, вызывает служивого государь и говорит ему следующие слова: представь мне, говорит, какую-нибудь историю и ступай тогда на четыре стороны, а не расскажешь – не отпущу Солдату что: раз царь приказал, то рассказывай, никуда не денешься.

Вот вы, говорит солдат, заприте, ваше величество, эту дверь (показывает на дверь) и поставьте при дверях часовых, чтобы те три минуты никого сюда не пускали. Император сделал, как было велено. А в это время на столе стоял самовар, шумя и закипая все более Вот валит из самовара пар и собирается над столом в облачко Облако тучнеет и водянеет, и пролился вдруг из него дождь И столько его тут набралось, что сделалось от дождя озеро. Смотрят государь и солдат и видят – на берегу лодочка. Прыгают они в лодку и направляются прямиком к острову (был там остров). Подъезжают к берегу, и выходит к ним старичок-рыбачок с уловом. Купили они карасика небольшого и возвращаются на лодке обратно А на берегу уже народу – толпа Все кричат, волнуются, ропщут, потому что перед ними на берегу обезглавленное мертвое тело И идет промеж людей обыск – кто отрубленную голову спрятал Подходят к императору, просят открыть мешок, в котором карась лежит А там уже не карась, там отрубленная голова, что ищут Тащат царя на виселицу, уже голову в петлю сунули, а он мотнул башкой напоследок, перед тем как с жизнью проститься, да и носом угодил в блюдце с чаем. Нос обжег, а солдат смеется Вот такие, мол, у нас нравы

Еще о нравах. Уже в более поздние времена, чтобы отделить русские национальные нравы от таких же не русских, бытовало характерное выражение «их нравы», особенно популярное в советской журналистской среде (см журналы «Крокодил», «Огонек», практически любые газеты, тележурнал «Фитиль»).

Теперь обычаи Знаете такую загадку: «Бедный бросит, богатый носит»? Ответ правильный: носовой платок В смысле, бедный сморкается себе под ноги, а богатый складывает в платок Есть у русских и другие обычаи, но обо всех говорить долго А долго говорить об обычаях – не в обычаях русского человека.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх