Глава 20. Кулак и молния

Вторая неделя июля

Наше следующее занятие было очень важным: мы должны были подняться на совсем другой уровень. Поэтому после привычного сидения

в тишине с забиранием и отдаванием я заставила коменданта сперва выполнить все положенные позы, и сама при этом большей частью молчала, ограничиваясь лишь подсчётом его вдохов и выдохов и не задавая слишком быстрый ритм. Я знала, что он получит от таких упражнений лишь удовольствие и ощутит свежесть и бодрость, необходимую для продолжения беседы о том, как на самом деле работает йога.

— Итак, вы поняли, — начала я, — что наше врождённое непонимание окружающего мира поднимается на новый уровень, как только нам что-то кажется очень приятным или, наоборот, неприятным. Мы можем потерять контроль над собой даже в том случае, если понимаем, что происходит, и меньше всего думаем в такие моменты о том, что виноват во всём наш собственный разум, который заставляет нас видеть вещи в определённом свете. Мы сами расшибаем себе ногу, но воображаем, что на неё кто-то наступил, и это ошибочное ощущение в нас укореняется, запуская, в свою очередь, весьма неприятную цепочку последствий.

Мастер говорит:

Поддаваясь приятному,

Мы начинаем любить.

Поддаваясь неприятному —

Ненавидеть.

(II.7, 8)

— Таким образом, если вы убеждены, что в ваших болезненных ощущениях виноват кто-то другой, например, караульный, манера речи которого неприятна сама по себе, без вашего участия, то у вас немедленно возникает неприязнь по отношению к этому человеку. И наоборот-, как только в вашем разуме укореняется мысль, что тот или иной человек сам по себе хорош, независимо от вас, у вас появляется сильное расположение к нему…

— А разве плохо кого-нибудь любить? — перебил меня комендант.

— Я этого не говорила, — возразила я. — И Мастер тоже. Каждый из нас любит, более того, должен любить. Мы восхищаемся красотой: любуемся закатом, цветами, улыбкой ребёнка…

По лицу коменданта пробежала тень.

— Нам всем понравится, — продолжала я, — если ваш пристав излечится от пьянства, а караульный — от апатии, и кто нас за это посмеет осудить?

И что плохого в том, что нам ненавистна ваша боль в спине, или, если уж на то пошло, вся боль, существующая в мире, и мы хотели бы навсегда уничтожить её? Наоборот, в этом и есть главная цель йоги, именно поэтому мы здесь — ваше сердце подсказывает вам, что это так. Нет, дело тут не в самих чувствах любви и ненависти, речь идёт об особой любви и особой нелюбви — когда мы любим или не любим что-то неправильно. Мы неправильно ощущаем удовольствие и боль, думаем, что они существуют сами по себе, и когда эти мысли укореняются, забываем, что только лишь наш разум заставляет рассматривать что-то как приятное или неприятное.

Последовала долгая пауза.

— И всё-таки я не вижу разницы, — непонимающе нахмурился мой ученик. — Неважно, сами по себе существуют удовольствие и боль или их создаёт наш разум — всё равно мы всегда будем любить удовольствие и не любить боль.

— Нет, не всё равно, — хмыкнула я, ощутив, как во мне просыпается Катрин, овладевая моим языком, моим разумом, всем моим существом. — Если вы сами расшибли себе ногу, вы станете бить себя за это кулаком в лицо?

Комендант слушал меня как заворожённый, только сейчас осознавая смысл моих слов.

Сила порождает ответную силу. Когда одно дерево вырастает выше, чем другие, с неба падает молния и поражает его. Мой ученик вплотную подошёл к пониманию глубинного смысла йоги — и тут внезапно всё пошло вкривь и вкось.

Поздно вечером пристав ушёл и долго не возвращался. Когда он снова появился, я услышала его шаги уже сквозь сон. Он не пошёл, как обычно, спать в боковую комнату, а сел на скамейку у стены. Луна уже взошла, и её бледный свет падал в окно на мою подстилку. Фигура пристава оставалась в темноте, но я слышала, как он отпивал из кувшина, ставил на скамейку, снова отпивал… И ещё я чувствовала его пристальный взгляд, обращенный на меня. Потом раздался шорох — он поднялся на ноги. Меня пронизал страх. Пристав подошёл вплотную к решётке, я могла различить его искажённое лицо, красные огоньки в глазах, полосы теней от бамбуковых прутьев на его одежде. Он протянул руку к двери, отодвинул засов и вошёл. Панический страх заставил меня сжаться в комок.

— Теперь не убежишь, — злорадно прошипел он, шагнув вперёд.

Я забилась в тёмный угол, прижавшись к стене, как кошка. Пристав стоял в полосе лунного света, постукивая по полу дубинкой.

— Поди-ка сюда, — произнёс он угрожающим тоном. — Ты ведь уже знаешь, что это такое… — Дубинка резко ударила в пол.

Я отчаянно замотала головой. Мои длинные чёрные волосы мелькнули в лунном свете, и в тот же момент конец дубинки толкнул меня в живот, заставив вскрикнуть от боли.

— Ко мне! Живо! — заревел он.

Моё тело била крупная дрожь, я едва могла соображать, но твёрдо знала: пока дышу, не двинусь ни на шаг.

Ж-жих! — дубинка свистнула в воздухе и ударила меня поперёк лица. Я машинально облизала губы, почувствовав вкус крови. Из-за стены послышался яростный лай Вечного.

— Сюда! Живо! — в бешенстве орал пристав, размахивая дубинкой.

В тумане, уже начавшем окутывать моё сознание, промелькнула мысль, что надо прикрыть лицо и голову, как учил Бузуку. Я отвернулась и забилась ещё дальше в угол, стараясь увернуться от ударов. Тогда озверевший тюремщик схватил меня за волосы и потащил к себе, выдирая целые пряди, но я изо всех сил сопротивлялась, скорчившись и обхватив руками голову.

— Рави! Рави! — завопил Бузуку из соседней камеры. — Что вы делаете!

Ж-жих, ж-жих, — удары дубинки раз по спине следовали один за другим, сопровождаемые яростными проклятиями пристава. Вечный заходился лаем, жалобно подвывая, будто чувствовал мою боль. Бузукутряс прутья решётки, истошно вопя: «Нет! Нет!» Я же тихо погрузилась в глубины своей памяти, где надёжно покоилась «Краткая книга» Мастера, и принялась в такт ударам напевать про себя священные стихи. Где-то на второй главе мой мучитель, очевидно, выбившись из сил, уронил дубинку и поплёлся, шатаясь, в свою комнату.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх