Глава 45. Время и пространство

Третья неделя января

Я никогда не забуду тот торжественный день. Была пятница. Мы работали изо всех сил, стараясь переделать все повседневные дела до полудня. Мата Джи с женой пристава сидели за ткацким станком в третьей камере, заканчивая новые коврики на продажу. Амирта и Бузуку вели свои занятия с ребятишками. Пристав, принявший на себя обязанности директора школы, наотрез отказался отменить уроки даже ради такого случая. Караульный провёл всё утро, балансируя на шаткой лестнице, которую придерживал комендант. Закончив, они радостно вбежали в участок и вывели нас всех на улицу, демонстрируя свою работу. Королевский лев, прежде грубо нацарапанный на глине под крышей, теперь красовался на аккуратном деревянном щите. Лев стоял на задних лапах и держал подушку, на которой в позе лотоса сидел ребёнок с книгой. Скрещенные мечи исчезли.

— Настали новые времена! — гордо провозгласил караульный.

— С помощью знаний мы сделаем больше, чем дубинками и сталью! — подхватил комендант.

Мы долго ахали и аплодировали, радуясь предстоящим переменам, которые обещал новый светлый символ. К обеду мальчиков отмыли и переодели в новую одежду из белого полотна. Караульный в третий раз надраил пол в участке, не забыв и о логове коменданта. Мата Джи с подругами внесли блюда с угощением, а Бузуку собственными руками соорудил какой-то необычайный фруктовый салат. «Мужчины тоже кое-что понимают в кулинарии», — важно заявил он.

Рабочих с семьями тоже пригласили на торжественное открытие нового крыла. Некоторые захватили с собой флейты и маленькие барабаны. Рыночный торговец, который ссудил нам деньги, пришёл с огромным мешком разных сладостей и, увидев, какие удивительные вещи у нас творятся, на радостях скостил долг на целых шесть ковриков.

Двери камер были распахнуты настежь, чтобы в участке стало просторней. Хозяева и гости весело пировали, строя грандиозные планы на будущее. Наевшись всласть, рабочие с жёнами пустились в пляс. Это был простой сельский танец. Глядя на них, я печально вздохнула, вспомнив о посиделках вокруг костра в моей родной деревушке в Тибете.

Потом Бузуку встал с места и торжественно произнёс:

— Пора показать госпоже Пятнице классическое искусство танца нашей страны! — Со всех сторон посыпались одобрительные восклицания.

Величественным жестом Бузуку установил тишину. — Хотя я сам являюсь признанным экспертом в области танцев, очередная пытка… то есть, я хотел сказать, урок йоги, данный мне госпожой Пятницей, пока ещё слишком отдаётся в моём теле. К счастью, мне известно, что среди нас есть человек, который хорошо знаком с этими замечательными традициями, и я призываю его встать и продемонстрировать нам своё искусство во славу нашего великого народа!

По комнате прокатился возбуждённый шёпот. Гости переглядывались, пытаясь догадаться, о ком идёт речь. Бузуку продолжал стоять, подбоченившись и гордо выпятив сытый живот, похожий на бочку.

— Ну же, не стесняйтесь! Неужели, потратив столько времени на изучение бессмертного труда Мастера Патанджали, вы не хотите отдать ему дань уважения? — Сделав паузу, он выкрикнул: — Команда «красных»!

— Да, господин! — ответил радостный хор.

— История!

— Да!

— Мастер Патанджали считается основателем четырёх великих искусств. Назовите их!

— Философия — особенно йога! — поднял руку один из мальчиков.

— Медицина! — добавил другой.

— Наука о языке предков! — послышался ещё голос.

— И наконец, — воскликнул Юный Воин, вскакивая и делая волнообразные движения всем телом, — классическое искусство танца!

Толпа гостей разразилась весёлым смехом. Комендант, сидевший рядом, наклонился и шепнул мне на ухо:

— Это правда? — Что?

— Что Мастер… ну… что он создал все эти искусства?

— Да, а как же! — улыбнулась я. — Успехов в йоге можно достичь, только помогая людям, — отсюда и медицина. Язык предков, от которого произошли чуть ли не все новые языки, звучит в наших каналах, когда йога открывает их. И когда они открываются, мы чувствуем себя так легко и так радостно, что просто не можем не пуститься в пляс!

Глаза коменданта загорелись.

— Именно так я и чувствую себя сейчас!

Он поднялся с места и обратился к Бузуку.

— Я не знаю, откуда тебе известно, что я учился танцам в столице у

настоящих мастеров. Правда, это продолжалось совсем недолго… — Он на мгновение опустил глаза, потом снова улыбнулся и вдруг запел-. — Во имя Мастера, великого, благословен ного, давшего нам знания…

Отбросив форменный алый кушак и белую рубашку, он снял сапоги и ступил в центр круга. Зазвучали флейты, к ним присоединились барабаны… Сначала он двигался как кобра, извиваясь и раскачиваясь, потом, когда музыка сменилась и в ней зазвучали игривые ноты, превратился в оленя, изящными скачками несущегося по зелёному лугу…

Внезапно всё вокруг словно потемнело, звуки стали низкими и тревожными. Он весь вытянулся, выбросив руки кверху и запрокинув голову, и стал похож на горного орла, гордо парящего среди грозовых молний… Музыка медленно стихала. Пот катился градом по его лицу и шее, танцор кружился на месте, постепенно замирая…

Внезапно наступила полная тишина. В дверях, заслоняя свет, высилась громадная тёмная фигура. Широченные плечи упирались в дверные косяки. Человек шагнул вперёд. Последние красноватые лучи заходящего солнца освещали его массивное лицо, полное силы и уверенности.

Крупный нос благородной формы, стальной блеск в глазах, коротко остриженные завитки волос, посеребрённых сединой.

Комендант обернулся, тяжело переводя дух, и оказался лицом к лицу с новым гостем.

— Господин… — пролепетал он.

— Комендант Кишан! — прозвучал в сумеречной тишине властный голос министра. — Попрошу в кабинет. Вам предстоит кое-что объяснить.

В следующие три дня мы редко видели коменданта. Министр появлялся в участке во второй половине дня, окружённый несколькими охранниками, и шёл прямо в кабинет. Они с комендантом разговаривали за запертой дверью, так тихо, что мы не могли разобрать ни слова, хотя могли слышать напряжение в их голосах.

Все сидели как на иголках. Пристав сократил уроки до минимума и не давал мальчикам выходить из пристройки. Ткачихи оставались дома и делали там, что могли. Бузуку так разнервничался, что заболел, и лежал целыми днями у себя в камере, укрывшись с головой одеялом.

Караульный проводил всё время на заднем дворе, ухаживая за своим зверинцем и сдерживая, насколько можно было, их мычание, блеяние и прочий шум.

На четвёртый день утром комендант вызвал меня к себе.

— Пятница… — озабоченно начал он. — Я думаю… наверное, мы могли бы пока продолжить наши уроки, несмотря на изменившиеся обстоятельства. Я хотел бы, чтобы мальчики тоже занимались. Даже при нормальном, так сказать, течении жизни никогда не знаешь, что случится в следующий момент, а у нас теперь вообще всё стало непонятно… Так что, я думаю, надо использовать хотя бы те спокойные моменты, что у нас есть.

— Конечно, — кивнула я. И помолчав, спросила: — Неужели всё так плохо?

Комендант посмотрел на меня пристально, потом опустил глаза.

— По правде говоря, я и сам толком ничего не знаю. Министр не любит делиться своими планами. В тот первый вечер… Я честно рассказал всё как есть, и изо всех сил старался думать о семенах, которые закладываю, потому что мне кажется, что как раз в такие моменты, в критической ситуации, владение собой особенно важно. Поэтому я не стал ничего от него скрывать и постарался вспомнить всё, что тут у нас случилось. Он слушал очень внимательно, задавал много вопросов… Мне показалось, что он и сам много знает о последних событиях, но по его лицу никогда ничего нельзя понять — он старый и опытный царедворец. Скорее всего, он всё-таки уже принял какое-то решение, и нам остаётся только ждать.

Я сочувственно кивнула. Помолчав, он добавил:

— Да, ещё одно.

— Что?

Он выпрямился, лицо его стало очень серьёзным.

— Твоё дело — министр согласился выслушать его. Сегодня после обеда.

Он снова пристально посмотрел на меня, глаза его увлажнились. Я почувствовала, что сейчас заплачу. Школа — или тюрьма — давно стала для меня родным домом. Во всяком случае, тюрьмой она не была уже несколько месяцев. Однако говорить тут было не о чем — оставалось лишь ждать, что принесут нам давно заложенные зёрна.

— Ясно, — кивнула я, постаравшись выразить голосом все свои чувства.

Потом прокашлялась и начала занятие. Начала так, как следует начинать любое из них — как будто оно последнее.

— Итак, в последний раз мы говорили о рубежах, о вехах, которые вы проходите, выращивая прекрасный сад своего разума. Поговорим теперь поподробнее о том, как ваш разум будет меняться. Не нужно забывать, что он тоже не сам по себе — не более, чем перо. Вы прислушиваетесь к своим мыслям, улавливаете некие признаки, а потом определённые зёрна, которые вы заложили, прорастают и определяют, какими, собственно, вы увидите эти мысли. То же самое, что с пером и любым другим предметом. Если вы успешно практикуете владение собой в течение долгого времени, то и мысли ваши станут совсем другими. Они будут чище, светлее и радостнее с каждым днём, и постепенно общение со своим собственным разумом превратится для вас в истинное удовольствие. Наконец, в один прекрасный день вы услышите последнее смолкающее эхо вредных мыслей, и они исчезнут навсегда. Только представьте: не на час, не на день и не на год… Гнева, ревности, гордости не будет больше никогда! Последним уйдёт самое главное — неправильное понимание мира. В вашем мире не останется ничего, что казалось бы существующим само по себе.

— Звучит просто, — покачал головой комендант, — но представить себе это трудновато.

— Да, я понимаю, — Мы помолчали, и я продолжала: — На следующем этапе начнутся очень важные изменения в каналах с их ветрами и мыслями и в самом разуме. Всё это будет готовить вас к тому дню, когда ваше тело превратится из обычной плоти в живой вечный свет, и вы обретёте власть, для которой рождены — появляться во всех мирах перед всеми живыми существами в том виде, в котором пожелаете и который больше всего для них подходит. Перед тем, как это произойдёт, ваш разум внезапно обретёт способность видеть все вещи, которые когда-либо были, есть и будут во всех мирах, и способность эта останется у вас навсегда. Сегодня у нас с вами, может быть, последнее занятие, и потому я должна вам об этом рассказать. Такова традиция. Мастера передавали знания от учителя к ученику в течение многих столетий. Вы должны не только знать, что ваш разум получит такую способность, но и понимать почему.

Начинается всё с того же пера. Мастер говорит так:

Это приходит,

Когда понимающий осознаёт,

Что прошлое и будущее не сами по себе.

(IV. 12)

Итак, перо есть перо…

— Потому что мой разум делает его таким, когда прорастают нужные зёрна, — продолжил комендант.

— Так вот, время — оно точно такое же! — Я пристально смотрела ему в глаза, словно пыталась передать знания через взгляд. — Прошлое само по себе не прошлое, а будущее — не будущее. Мы смотрим на время, на события, которые происходят во времени, и наш разум — только он — расщепляет время на три части: прошлое, настоящее и будущее. И всё благодаря семенам, которые в нём заложены. Будь они другими, время представлялось бы нам совсем иначе. Оно собралось бы всё в одну-единственную точку, и мы, глядя на эту точку, одновременно видели бы всё. Стоя в центре огромного города, видели бы его строящимся, процветающим и превратившимся в развалины. Видели бы все бесчисленные города и поселения, стоявшие на этом месте когда-то, и те, которые когда-нибудь будут стоять. Видели бы, как земной шар образуется из облака звёздной пыли и как снова превращается в ту же пыль. Как звёзды рождаются, светят и умирают. Каждый разум, существующий на этой планете и бесчисленном множестве других, в каком бы теле он ни находился — человека, животного или насекомого, — когда-нибудь сможет увидеть время собравшимся в одну точку. Таково наше предназначение. Когда закончится пора детства, в которой мы пока пребываем, такими станем все мы. Но это ещё не всё. То же самое можно сказать и о пространстве. То, что, например, стол находится далеко от нас или близко, тоже не само по себе. Это также одна из картинок, создаваемых нашим разумом благодаря созревающим в нём зёрнам. Другие зёрна — другой мир. Всё далёкое может стать близким, бесконечное пространство соберётся в одну точку.

Это произойдёт, когда зёрна в нашем разуме обретут совершенство, когда сад вырастет и принесёт плоды. Тогда ничто во вселенной не укроется от вашего взора — вы увидите все вещи в одном и том же месте и в одно и то же время. Мастер говорит:

Когда разум ничем не связан,

Всё на свете умещается в одной луже.

(IV.31B)

— М-м… — поднял руку комендант, — но если всё так, то откуда взялись семена, которые разбивают время на части и отдаляют от нас большую часть мира?

— Это очень просто… и очень грустно, — ответила я. — Вещи удаляются от нас, потому что мы удаляемся друг от друга. Такие семена мы сеем, когда рассматриваем окружающих как что-то, отличающееся от нас самих. Я не хочу сказать, что мы можем воплотиться в другого человека.

Так никогда не будет. Я не могу заложить зерно в ваш разум, а вы не можете заложить его в мой. Мы не можем на самом деле забирать боль другого человека, иначе великие мудрецы прошлого давно уничтожили бы всю боль, существующую в мире. Я не могу стать вами, потому что ваша жизнь — это всегда результат работы зёрен, которые заложили вы сами, делая добро или зло другим. Мы должны отказаться от мысли о разнице между людьми совсем в другом смысле. Великая ошибка человечества, существующая с незапамятных времён, состоит в том, что мы отделяем наше счастье от счастья других. Мы живём и трудимся только для себя, считая, что счастье других не имеет к нам отношения, оно просто не важно. И вот эта мысль как раз и вызывает расщепление времени и отдаляет друг от друга вещи и события. Каждый из нас заперт в крохотную тюрьму посреди чужого опасного мира и не может вырваться из потока времени, обрекающего его на бессильную старость и смерть. Чтобы освободиться от всего этого, надо твёрдо решиться и сделать правильный шаг: начать хотя бы в малом творить добро для других, воспринимая их счастье как своё собственное, и не стараться оттеснить их в погоне за желаемым. Усвоить правила владения собой и твёрдо их выполнять, служа людям, помогая им и приближаясь к тому дню, когда мы обратимся в существа, взгляд которых больше не ограничен ни временем, ни пространством.

После обеда пристав с важным видом подошёл к моей камере и сделал вид, что открывает засов. Охранники министра, застывшие навытяжку у двери на улицу, внимательно наблюдали за ним. Сын пристава Аджит уже пришёл, и я сказала ему, постаравшись, чтобы все слышали, что комендант распорядился начать занятия как обычно. Потом вошла в кабинет коменданта. Пристав и караульный шагали позади. Нервы у всех были напряжены, никто не знал, чего ожидать: всё менялось слишком быстро.

Министр сидел за столом на обычном месте коменданта, но на двух подушках вместо одной. Комендант устроился сбоку. Видно было, что ему тоже не по себе. Пристав закрыл дверь, усадил меня напротив министра и сел позади рядом с караульным.

Массивная фигура министра внушала страх. Выдержав паузу, он поднял на меня суровый взгляд.

— Ну, что ж, теперь можно объявить судебное заседание открытым, — проговорил он густым басом. — Комендант Кишан, если будет необходимо, представит дополнительные сведения по делу. Его подчинённые выступят свидетелями. Согласно материалам обвинения… — он взглянул на бумаги, лежавшие на столе, — девушка по имени Пятница, иностранка, нарушила границы королевства, имея при себе контрабандные ценности. В дальнейшем ею совершена попытка к бегству из места заключения. — Он откашлялся и снова посмотрел на меня, прищурившись. — Должен сказать, что предъявленные обвинения крайне серьёзны, и несмотря на те сведения, которые комендант сообщил мне в личной беседе, вам грозит весьма продолжительный срок заключения в государственном исправительном учреждении строгого режима, по сравнению с которым эта тюрьма покажется райским уголком. Поэтому советую вам сделать добровольное признание и положиться на милость суда. В этом случае я постараюсь, насколько смогу, облегчить вашу участь.

Я выпрямилась и гордо подняла голову, как это делала бабушка.

— Благодарю вас за великодушное предложение, господин судья, однако я не считаю себя ни в чём виноватой. Более того, меня держали здесь почти год, не давая возможности обратиться к представителю властей, наделённому правом рассмотреть моё дело и освободить меня. Поэтому прошу вас продолжать заседание согласно законам и установлениям королевства. Спасибо.

Министр удивлённо поднял брови.

— Сколько вам лет? — спросил он.

— Восемнадцать, господин судья.

Он задумчиво покачал головой, потом протянул руку и взял со стола свёрток, в котором была драгоценная «Краткая книга» Мастера.

— И вы, по возрасту почти девочка, утверждаете, что эта древняя книга принадлежит вам, и, более того, вы настолько владеете языком предков, что можете её читать?

— Это моя книга, — твёрдо заявила я, — и я, хотя по возрасту и почти девочка, — мои глаза сердито сверкнули, — могу читать её так же, или даже лучше, чем любой мужчина!

Гневно нахмурившись, он развернул книгу своими огромными руками, потом, как когда-то комендант, открыл её наугад.

— Вот! — Он ткнул пальцем в первую попавшуюся строчку. —

Что здесь написано и что это значит?

Я взглянула, потом прикрыла глаза и услышала голос Катрин:

— Четвёртая обязанность —

Регулярно заниматься.

(II.32E)

Это означает, что любой, кто надеется добиться успехов в йоге, должен серьёзно, изо дня в день изучать, как она работает. Ему обязательно нужен учитель, который разбирается в идеях, лежащих в основе поз и дыхательных упражнений. Необходимо постоянно поддерживать общение с Мастерами прошлого, встречаясь с ними в их великих книгах, долго думать над их советами и о том, как следовать этим советам в своей собственной жизни. Учитель должен помогать ученику понять идеи йоги, которые представляют собой человеческий опыт, передающийся из поколения в поколение.

Глаза министра расширились от удивления. Он передвинул палец выше.

— А здесь?

Я снова взглянула в книгу.

— Вторая обязанность —

Довольствоваться тем, что имеешь.

(II.32В)

Здесь имеется в виду, что мы должны довольствоваться внешними обстоятельствами, но никогда тем, что знаем и умеем. На самом деле никто не располагает идеальными условиями для занятий йогой. В нашем мире нет совершенства — здесь или слишком холодно, или слишком жарко, у нас всегда что-нибудь болит, мы то и дело устаём и печалимся, рядом всегда есть кто-то нам неприятный. Времени тоже всегда не хватает. Однако приходится как-то справляться. Идеальных условий не было ни у кого из великих Мастеров прошлого, но они упорно работали, несмотря ни на что, и достигли своей цели. Тот, кто идёт по их пути, должен быть всегда доволен — пищей, жильём, погодой, здоровьем, компанией. Нельзя тратить ни одного из кратких мгновений драгоценной жизни на пустые жалобы, даже мысленные.

Бросив удивлённый взгляд на коменданта, министр раскрыл книгу на другой странице и показал строчку.

— Всё достаётся усилиями.

(I.20B)

Здесь Мастер говорит о людях, которые ищут не преходящих удовольствий, а чего-то более высокого. Они достигают своих целей, прикладывая усилия, но не в обычном смысле слова. Эти усилия доставляют радость, даже если работа очень трудна. Большинство людей готовы на всё, лишь бы заполучить деньги. С их помощью они получают приятные вещи: удобный дом, вкусную еду, развлечения и всё прочее. Но те, кто задумывается о жизни всерьёз, осознает всю боль, которая окружает нас и ждёт нас впереди, видят удовольствие совсем в другом.

Они лучше проведут ночь, размышляя о том, как помочь соседу, чем отправятся на пустую вечеринку. Отправиться навестить больного — вот что для них радость. Им доставляет удовольствие пища, делающая их сильными, здоровыми и способными помочь другим, а не дорогие изысканные яства. Тяжкий труд на благо ближнего — вот их главная радость.

Министр закрыл книгу и задумался. Потам поднял взгляд на меня.

— Вынужден признать, что речь ваша звучит куда более складно, чем можно было ожидать от девушки вашего возраста. Об этом мне говорил и комендант. — Он сделал долгую паузу. — Однако всё это… м-м… скорее, косвенные аргументы. Говорите вы хорошо, но и у воров иногда бывает хорошо подвешен язык. Вы знаете, что мы с комендантом сами не можем читать эту книгу, а значит, не можем и проверить ваши слова… — Он снова надолго замолчал. — По словам коменданта, вы получили эту книгу от учителя?

— Да, мне её дала Катрин. — От воспоминаний, смешанных со страхом, мои глаза наполнились слезами.

— И от этой… м-м… Катрин… вы всему и научились? — спросил он уже мягче.

— Да. — Я опустила голову, стыдясь своих слёз. — От Катрин и ещё от моего дяди Джампы.

— А они где учились?

— Здесь, — тихо сказала я. — В Индии. Они учились… там, куда я шла, когда… когда меня задержали — в священном городе Варанаси на берегах Ганга.

— М-м… Значит, они тоже прошли здесь, то есть через наше королевство. — Он пристально взглянул мне в глаза. — Ваш дядя… как там его зовут?

— Джампа, господин, — всхлипнула я. Слёзы текли по щекам, я не знала, куда деться от стыда.

— Ах, да… Джампа… а на нашем языке, или на языке предков — как его имя? — быстро спросил он.

— Я не помню… сейчас… на языке предков… кажется, Майтри.

Услышав это имя, министр раскрыл рот от удивления.

— Майтри? — воскликнул он. — Майтри Пандита!

— Майтри Пандита! — громким эхом донеслось из-за стены.

Министр тревожно обернулся, потом посмотрел на коменданта.

— Что это такое?

— Э-э… ничего, господин, — смущённо пробормотал тот. — Извините, это тут один заключённый… он странный человек, всё время болтает.

— Странно… — нахмурился министр, снова обернувшись к стене и прислушиваясь. Потом снова обратился ко мне:

— Боже мой, девочка… Значит, ты… племянница самого Майтри Пандита, величайшего мудреца королевства?

— Я не знаю… Он мой дядя Джампа… а я его племянница. Страх и надежда боролись в моей душе, в горле стоял ком, я с трудом соображала, что говорю. Министр оживился, глаза его горели.

— Во времена старого короля ко двору прибыл великий мастер йоги.

Он давал уроки королю и наследному принцу… Что это были за уроки! Я там бывал, и ваш дядя тоже… — обернулся он к коменданту, — тогда он и начал учиться. Майтри Пандита был из Тибета, а сам учился в Варанаси.

Тогда он как раз возвращался домой и искал кого-то… просил короля помочь… — Он нахмурился, глядя на меня. — Кого он искал? Отвечай, девочка!

Отвечай правду, потому что от этого зависит твоя жизнь!

Я испустила вздох облегчения.

— Он искал мою тётю, свою сестру.

— Как её имя?

Воспоминания захлестнули меня с такой силой, что я окончательно разревелась.

— Здесь… здесь, у вас… её должны были звать… Дакини.

Глаза министра наполнились слезами, лицо исказилось от нахлынувших чувств. Он, шатаясь, поднялся на ноги. Комендант бросился ему помогать, рядом бестолково толкались пристав с караульным.

Караульный споткнулся и с размаху сел на пол. Не обращая ни на кого внимания, министр подошёл ко мне и крепко обнял.

— Майтри Пандита! — повторял он, светясь от счастья. — Май три Пандита! Племянница самого… Боже мой! Как я виноват…

Его грудь тяжело вздымалась, слёзы капали мне на голову, мы плакали и смеялись одновременно.

— Стража! — заорал он вдруг. Дверь немедленно распахнулась.

— Господин? — воскликнули хором вбежавшие охранники.

— Бегите в посёлок! Принесите чаю, сладостей, фруктов… всего! Живо! Одна нога здесь, другая там. Кто прибежит первым, получит золотую монету.

Охранники, толкаясь локтями, вывалились наружу, забыв даже закрыть дверь. Министр снова сел и, сжимая мои руки в своих — как же это было больно! — продолжал плакать и просить прощения. Я старалась успокоить его. Он стал настаивать, чтобы я поселилась в отдельном доме с прислугой, но я решительно заявила, что предпочитаю тюрьму, вызвав молчаливый восторг коменданта. В это время за дверью послышались голоса — это мальчики Бузуку закончили сидение в тишине, и Аджит выстраивал их, чтобы выполнять позы. Министр снова расплакался, ударившись в воспоминания об уроках при дворе и великом учителе, которого ему так не хватало все эти годы…

— Разан! Сколько можно тебе повторять! — раздался вдруг пронзительный вопль.

Министр вздрогнул и застыл на месте. Потом потряс головой.

— Быть того не может… — пробормотал он.

Вскочив на ноги, он сделал коменданту знак оставаться на месте и стремительно вышел из комнаты. Мы с приставом переглянулись и пожали плечами, потом робко двинулись следом. Пройдя через толпу ребятишек, министр подошёл к камерам и остановился у решётки Бузуку.

Тот по-прежнему лежал в постели, укрывшись с головой.

— Эй, ты! — окликнул его министр.

— Я болен, — простонал Бузуку странным изменившимся голосом и съёжился под одеялом ещё сильнее.

— Покажись!

— Не могу…

Министр раздражённо обернулся.

— Пристав!

— Господин?

— Заставьте заключённого снять одеяло или снимите его сами!

— Бузуку! — позвал пристав. Он не торопился отпирать дверь, и я поняла почему: засов был распилен — видимо, в честь праздника. Я незаметно придвинулась к двери, загородив её от министра. Пристав бросил на меня благодарный взгляд.

— Бузуку! — позвал он снова, уже громче. Тут ему в голову пришла идея. — Караульный! Принесите свою дубинку, надо ткнуть его в бок.

Молодой человек покраснел: он явно давно уже забыл, где его дубинка. Они переглянулись с приставом, и я поняла, что свою тот снова выбросил.

— Мы сейчас! — хором выпалили они и бросились в кабинет к коменданту, где с незапамятных времён пылилась третья дубинка.

Когда они скрылись за дверью, Бузуку осторожно выглянул из-под одеяла, потом отбросил его и оказался лицом к лицу с министром. Тот ахнул и вытянулся по стойке смирно.

— Ваше Высочество! — чуть слышно выдохнул он, тараща глаза.

В наступившей тишине послышались шаги пристава и караульного, которые возвращались с вновь обретённым оружием.

— Ваше Ловкачество! — оглушительно расхохотался Бузуку. — Отлично, приятель! Так меня ещё никто не называл. Здесь я просто Бузуку. Бууу-зууу-кууу. Господин Ничтожество, и я решительно предпочитаю это имя, понятно? — Он многозначительно посмотрел на министра.

— Как вам будет угодно, — смущённо проговорил министр.

Развернувшись, он удалился в кабинет, о чём-то напряжённо размышляя.

Когда принесли сладости, он их едва попробовал.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх