ГЛАВА ВТОРАЯ.

СВЕТЯЩАЯСЯ ТЕМНОТА


ПОСЛЕ МОЕЙ ПЕРВОЙ НОЧИ в индийском отеле в Пуне я решила отказаться от поисков истины.

Отель казался снаружи хорошим, и я прибыла в него усталая и потрясенная своими первыми впечатлениями от индийского аэропорта и вокзала.

Вокзал выглядел как лагерь беженцев, целые семьи спали на грудах узлов, прямо посреди платформы, а пассажиры торопливо пробегали около них или прямо через них.

Калеки, голодные тянули меня за одежду, просили подаяния и смотрели, как будто они хотели съесть меня.

Носильщики и шоферы такси орали, даже пускали в ход кулаки, разбивая друг другу физиономии, чуть ли не душили друг друга, чтобы заполучить клиента.

И сотни человек, везде.

Взрыв народонаселения!

На стене в моей комнате в отеле сидело самое отталкивающее существо, которое я когда-либо видела, со спиной, покрытой панцирем.

Это был таракан около восьми сантиметров длиной, и он полетел на меня.

Он действительно полетел, и я закричала так громко, что со всех сторон прибежали люди.

Я до сих пор помню недоверчивое выражение на лице мужчины, когда он увидел, что я подняла такой шум из-за таракана.

Повернув кран в ванной комнате, я была удивлена, когда вода прошла через раковину и образовала лужу у моих ног.

Водопровод никогда не был закончен, и не было трубы, соединяющей раковину с канализацией.

Я пошла к портье и попыталась объяснить, что произошло; потом я привела менеджера в свою ванну и показала ему раковину без дна.

Но он не мог понять, в чем проблема и в любом случае у него не было другой свободной комнаты.

Кровать представляла собой металлическую раму, которая была когда-то покрашена в голубой цвет, с пружинами, которые почти проникали через тонкий матрас, и сверху лежали две истертые простыни, которые не менялись уже долгое время.

Но самым ужасным была свастика, нарисованная кровью на стене.

Это было, как я думала, какая-то черная магия.

Я не знала, что свастика родилась в Индии, и является символом хорошей судьбы.

Это Гитлер поменял направления креста и, не зная, превратил свастику в символ зла.

И она была нарисована не кровью, а травой, которая становится, если ее пожевать, красного цвета.

У нее такое же действие как у табака, она очень популярна, и везде можно увидеть плевки от нее.

Была поздняя ночь, я не хотела выходить в сумасшествие улицы, так что я сидела полностью одетая, всю ночь на кровати, потому что я не решалась ложиться на нее, и плакала.

Проснувшись в скомканной груде на постели от очень громкого радио, играющего музыку из индийского кинофильма, и криков людей, я решила немного времени провести где-нибудь, где есть солнце, и возвращаться в Лондон.

У меня было несколько книг, которые я должна была привезти в ашрам, для библиотеки Ошо, так что я взяла рикшу до ашрама и оттуда собиралась уехать на побережье.

Я только успела высунуть одну ногу, выходя из рикши, как я увидела Риши.

Это был человек из моего сна, который подарил мне "подарок", за который я билась два года.

Он привел меня к себе в дом, нашел для меня постель, и там я пробыла одну неделю.

Тогда я стала готова.

Я начала посещать дискурсы на хинди.

Ошо в то время давал дискурсы каждое утро, один месяц на хинди, другой на английском.

Это был месяц лекций на хинди.

Сначала я не смогла увидеть красоту и грацию Ошо, но я определенно чувствовала что-то.

Мастер находится на таком уровне сознания, что обычному человеческому существу трудно сначала его понимать.

Только скрытая, мистическая часть человека, та, которая может чувствовать волшебство в жизни, как-то находит путь к Мастеру и может узнать его.

Сидеть и слушать язык, который человек не понимает, сидя на мраморном полу два часа, кажется, что это для тронувшихся.

Но аудитория Чжуан-Цзы с очень высокой крышей, поддерживаемой колоннами и открытая со всех сторон в сад, такой роскошный и экзотический, она была очень специальным местом.

Голос Ошо, когда он говорил на хинди, был самой прекрасной музыкой, которую я когда-либо слышала.

Я никогда не пропускала лекции на хинди, я даже предпочитала их лекциям на английском.

Во время муссонов, в сезон дождей, было очень мало людей (иногда не больше сотни), и дождь барабанил по окружающим джунглям.

Было очень легко соскользнуть в медитацию, даже не понимая этого.

Дискурс заканчивался через два часа словами на хинди: "Аж Итна Ии", - на сегодня достаточно, и я думала: "0,нет! Я ведь только что села".

Я сидела и чувствовала так много энергии, я была везде в аудитории, как дикий жеребец, галопируя, голова закинута назад, грива развевается; к тому времени, когда я успокаивалась и сидела тихо, дискурс заканчивался.

Ошо всегда понижал тон своего голоса в конце дискурса, так что слушатель мягко пересекал границу забвения.

Время теряло всякое значение, когда вы сидели с Ошо; два часа могли быть двумя минутами.

Я чувствовала себя очень живой.

Я чувствовала, как будто Ошо давал мне жизнь.

Я была и раньше живой, в теле; я наслаждалась собой, но теперь я чувствовала качественную разницу.

Первые несколько дней, когда я посещала дискурсы, со мной происходила странная вещь: я покидала аудиторию, бежала прямо в туалет, и там меня начинало рвать.

Остальную часть дня я чувствовала себя совершенно нормально, но на следующее утро то же самое повторялось снова.

Я ничего не могла сделать.

Я не хотела прекратить посещать лекции, потому что я наслаждалась ими и я, конечно, не могла написать Ошо: "Возлюбленный Мастер, после твоих дискурсов меня тошнит".

Так что я продолжала каждое утро ходить, и потом меня рвало.

После того, как это прекратилось, начались слезы.

Каждое утро я выбегала из аудитории, добегала до кустов в уединенном месте сада ашрама, заползала под них и выла, выплакивая мои глаза.

Иногда я ревела и рыдала до самого обеда.

Это продолжалось несколько месяцев.

Я никогда не понимала, почему я плачу.

Я не чувствовала печаль, скорее это было переполняющее благоговение.

У тела, конечно, могут быть сильные реакции на медитацию в самом начале.

Когда мы заболевали какой-нибудь болезнью во время интенсивных медитационных лагерей или групп, нам советовали подождать пять дней, перед тем как идти к врачу.

Эти болезни обычно прекращались без лекарств, потому что они в основном были порождением ума.

Становилось ясно, что ум и тело имели внутреннюю связь в том смысле, что если ее понять, это позволяло избегать многих болезней.

И когда проходил месяц, границей служило изменение дискурсов с хинди, на английский, я изумлялась, что я все еще в Пуне с Ошо.

Несмотря на то, что я приехала "навсегда", я совершенно не представляла себе, как это будет происходить.

Риши воспринимал свой духовный путь в то время вполне серьезно.

Он соблюдал целибат и ел только коричневый рис.

Так что после первой недели заботы обо мне, он попросил меня найти себе собственное место для жилья.

Когда я стала санньясинкой, я увидела, что мужчины санньясины слишком мягкие и женоподобные.

Я думала: "Ну, хорошо, очевидно моя любовная жизнь закончится, если я буду продолжать этот путь".

Но это меня не заботило.

В двадцать девять, я чувствовала, что сделала достаточно.

Однако, войдя однажды утром в "Кафе Восторг", чтобы выпить сок сахарного тростника, я встретила высокого, худого, белокурого англичанина по имени Прабудда и "влюбилась".

Мы жили в одном отеле и через неделю решили, что мы можем жить в одной комнате, что было дешевле.

Этот отель не был таким ужасным как первый, в котором я остановилась, но здесь тоже не обходилось без тараканов, воняющих уборных и криков по ночам.

Это было самое жаркое время года, и электричество постоянно выключалось, но я никогда в своей жизни не была счастливее.

Каждый вечер Ошо встречался на веранде своего дома, которая выходила в сад, с пятнадцатью-двадцатью санньясинами.

Это называлось даршан (в буквальном переводе видеть).

В этой атмосфере близости он встречал новых людей, и помогал каждому, у кого были проблемы с медитацией, или, как это часто случалось с людьми с Запада, проблемы в отношениях.

Я сидела рядом с Лакшми, маленькой индийской женщиной, которая была секретарем

Ошо, когда назвали мое имя.

Я не могу вспомнить, как он вошел, так как я была так переполнена воздействием его энергии, которая окружала меня как прохладная дымка, которая заставляла плыть мою голову.

В его глазах был другой свет, его жесты имели изящество, которое отличало их от всего, что я видела раньше, у него была сильная мягкость, которую я не осознавала, когда сидела на дискурсах.

Когда я села перед ним, не в силах говорить, я почувствовала свет у себя на лбу, и он дал мне медитационную технику, которую я должна была делать каждый вечер; он сказал, чтобы я пришла через две недели, чтобы сообщить о результатах.

Он сказал, что многое должно всплыть.

Я наблюдала, считая, что что-то действительно драматическое и "духовное" случится со мной, но я обнаружила, что "всплыло" только счастье.

Я сообщила Ошо, и он сказал: "Придет еще больше счастья, потому что если ты однажды открылась для счастья, этому нет конца, Это продолжает расти.

Если ты однажды открылась для несчастья, оно продолжает расти.

Это просто поворот внутри тебя, настройка внутри тебя... как если бы ты настроила радио на определенную длину волны, и оно поймало определенную станцию".

"Точно также, если ты стараешься настроить себя на счастье, ты сможешь воспринимать все счастье, которое доступно в мире.

А оно огромно; никто не может его исчерпать.

Оно океаническое... оно продолжается, продолжается и продолжается.

У него нет ни начала, ни конца.

И то же самое с несчастьем; оно тоже бесконечно".

Он сказал, что если ты однажды узнал, как повернуть свое лицо к счастью, это становится все глубже и глубже, до тех пор, когда приходит момент, когда ты забываешь, что несчастье существует.

У меня был сон, как будто я падаю, и, когда я мчалась вниз, вниз, руки протянулись и поймали меня, и это был Ошо.

У меня была своя собственная идея, что может быть, с медитацией происходит что-то похожее на медовый месяц, потому что когда я впервые встретила Ошо, случилось много странных переживаний.

Я думаю, это потому, что я ничего не ожидала, так что у меня была определенная невинность относительно эзотерики.

И сидя на дискурсе однажды утром, не впереди, но достаточно близко, чтобы у меня произошел с Ошо контакт глазами, я почувствовала волну энергии, как будто атомный гриб двигался вверх внутри меня и взорвался в области груди.

В течение нескольких следующих лет мой "сердечный центр" был областью, где происходило больше всего событий.

Когда я впервые услышала, как Ошо говорит об осознавании, я не поняла.

Во время моих нескольких первых попыток осознавания, я обнаружила, что когда бы я ни пыталась осознавать, мое дыхание прекращалось.

Я не могла дышать и одновременно осознавать.

Я должно быть слишком сильно пыталась и была слишком напряжена.

Я начала понимать, что Ошо говорил об обусловленности и о том, что ум - это компьютер, запрограммированный родителями, учителями, телевидением и, в моем случае, поп-песнями.

Я никогда не думала об этом раньше, но было многое, что я начала замечать относительно себя: мои реакции на ситуации, мои суждения.

Когда я останавливалась, чтобы проверить, я вспоминала, что так меня учил мой учитель... моя бабушка думала так... это то, во что верил мой отец.

"Где же я во всем этом?"- спрашивала я себя.

Медитация случалась для меня естественно, просто, когда я сидела на дискурсе и слушала звук голоса Ошо и паузы между словами.

Я сидела и слушала ритм и таким образом скорее медитация приходила ко мне, чем я старалась сделать что-то для этого.

Дискурсы стали так важны для меня, что я просыпалась несколько раз в течение ночи и вскакивала с постели, готовая бежать.

После того, как мои эмоциональные всплески плача в кустах поуспокоились, дискурсы стали важным и питательным началом моего дня.

Я начала замечать насколько Ошо отличается от всех, кого я видела, и иногда я просто, не отрывая взгляд, весь дискурс смотрела на его руки.

Каждое движение было поэтическим и изящным, и все же у него была жизненность и сила, которую излучает огромная мощь.

Его манера говорить соблазняла, но соблазняла нас медитировать, идти по духовной тропе.

Его руки были протянуты к нам, он манил, как будто мы были детьми, делающими первые шаги, он успокаивал нас и продолжал звать нас вперед.

Он смеялся вместе с нами, говорил, что не надо быть серьезными, что серьезность- это болезнь, а жизнь полна игры.

Когда он смотрел на нас, мы сразу же чувствовали, что он принимает нас, доверяет нам и любит нас так, как мы не чувствовали никогда раньше.

Я употребляю слово "нас", потому что он был одинаков со всеми.

Он любил каждого одинаково, как будто он сама любовь.

Его сострадание было чем-то таким, чего я не испытывала никогда раньше.

Я никогда не встречала никого, кто говорил бы правду о ситуации, рискуя своей собственной популярностью, чтобы помочь другим.

Я послала письмо Ошо, в котором описала мой сон.

Я считала, что это красивый, цветной сон и хотела, чтобы Ошо увидел его.

Я получила ответ: "Сны - это сны, без всякого значения".

Я была в ярости.

В конце концов, разве не из-за важного сна я вообще приехала сюда?

Я вела дневник снов много лет и считала, что значение снов очень важно.

Я написала вопрос для дискурса, спрашивая: "Почему ты сказал, что сны не имеют

значения?" Часть ответа я привожу здесь:

"Я не только говорю, что сны - это сны; я говорю, что все, что ты видишь, когда считаешь, что ты бодрствуешь, это тоже сон.

Сны, которые ты видишь с закрытыми глазами, когда спишь, и сны, которые ты видишь с открытыми глазами в так называемом бодрствующем состоянии, - и те и другие сны, и те и другие не имеют значения...

"Мулла Насреддин гулял по городу однажды вечером и неожиданно наткнулся на кучу коровьего дерьма на дороге.

Он немного нагнулся и внимательно посмотрел на нее.

"Выглядит похоже", - сказал он самому себе.

Он нагнулся пониже и понюхал: "Пахнет похоже".

Он осторожно сунул свой палец и попробовал на вкус:

"И на вкус похоже.

Я рад, что я не наступил в него! "

"Остерегайтесь анализа", - говорил Ошо.

Я была действительно обижена, как он осмелился сказать, что моя жизнь бессмысленна; тогда, конечно, какое значение могут иметь сны?

Почему он не может сказать что-нибудь хорошее, я же не прошу его вызывать эти сны! Но хотя я чувствовала, что я немного опалена огнем, у меня было достаточно понимания, чтобы увидеть, что я еще не сонастроена с бытием, так, как он об этом говорил.

Я не чувствовала себя такой реализовавшейся и такой блаженной как он, так что может быть, я дурачу себя, говоря, что моя жизнь имеет значение.

Мне достаточно было взглянуть на него, и я видела, что есть другая реальность, гораздо более глубокое измерение, что-то, что я могла видеть в нем, но не знала в себе.

Я видела это в его глазах и в том, как он двигался.

Он выбросил фальшивые понятия, которые у меня были о себе, и оставил место для исследования настоящего.

Прошло шесть месяцев, и Прабудде надо было возвращаться в Англию, чтобы закончить бизнес, который он вел вместе со своим братом.

Он предложил взять меня с собой и, поскольку моя сестра выходила замуж, и я знала, что я вернусь в течение месяца, я согласилась.

У меня была еще одна причина для того, чтобы поехать, и, хотя она была смутной в моем мозгу, она была глубокой.

Я чувствовала себя в такой безопасности в этой своей новой жизни, что мне хотелось как-то проверить ее.

Мои чувства по поводу отъезда были неясны мне самой, и когда я увидела Ошо на даршане, чтобы сказать ему до свидания, и он спросил, почему я уезжаю, я заплакала и просто сказала: "Я чувствую себя в такой безопасности здесь".

Он улыбнулся и сказал: "Да, любовь очень безопасна".

Я чувствовала в себе больше любви и открытости к своей семье, чем когда бы то ни было.

Моя сестра была на десять лет младше меня, так что когда я покинула дом в шестнадцать лет, она была такая маленькая, что мы никогда по-настоящему не встречались.

Я была всегда старшей сестрой, которая возвращалась с каникул и уезжала снова, почти как незнакомка.

В этот раз, на ее вечере по поводу предстоящего замужества, мы танцевали вместе весь вечер, и я чувствовала впервые, что мы действительно встретились.

Когда я представляла Прабудду своим родителям, моему отцу послышалось "несчастный" и так его и называли.

Мои родители счастливо успокоились, что моя новая жизнь хороша для меня, и снова мы сказали до свидания.

Мы вернулись в Индию и приземлились в Гоа.

Гоа для Пуны, как Брайтон для Лондона - ближайший морской курорт.

За домом, где мы жили, был высокий, крутой утес и однажды мы забрались на него, чтобы исследовать пляж на другой стороне.

Зеленые поля и пышные джунгли окружали нас, мы достигли пляжа и через несколько часов отправились назад.

Когда мы достигли вершины холма, я увидела, как будто у меня в мозгу крутилось кино, что кто-то стреляет в нас, и мы лежим в траве, чтобы избежать пуль.

Я сказала Прабудде: "Кто-нибудь может легко подстрелить нас здесь".

Солнце было низко на небе и начинало становиться оранжевым, когда мы достигли вершины и начали спускаться вниз к нашему дому.

На этой стороне было очень дико, камни шатались, склон был очень крутым, и тропинка много раз пропадала из глаз.

Я услышала звук позади нас, повернулась, и метров в десяти от нас увидела индийца с ружьем.

Когда я остановилась и посмотрела на него, он приложил ружье к плечу, опустился на колено и прицелился в нас.

Я была в шоке и реагировала очень медленно, если принять во внимание ситуацию.

Я тронула Прабудду за плечо.

Он был передо мной и взбирался на склон.

Когда он повернулся, я сказала: "Посмотри, кто-то хочет застрелить нас!"

"А, мать!!.." - крикнул Прабудда, схватил мое запястье и потянул меня вниз с холма.

Я клянусь, что наши ноги не касались земли, когда мы бежали вниз с холма.

Мы достигли подножья, и наши соседи в Гоа подбежали к нам и привели в свой дом.

Они посадили нас в темном углу и на нас брызгали "святой водой", во время исполнения чего-то вроде ритуального танца.

В Гоа живут католики, но они прибавили свое собственное ву-ду к этому.

Мы рассказали, что случилось, и нам сказали, что всего несколько месяцев назад два западных человека были убиты на этом холме.

Я была очарована.

Откуда пришли мои мысли об убийстве?

Мысли, должно быть, энергетические волны, которые путешествуют, как радиоволны, и все, что вам нужно, это настроиться на нужную станцию.

Радиоволны постоянно находятся в воздухе, но вам нужно радио, чтобы поймать их.

Может быть, мысли тоже в воздухе, точно также.

Это объясняет для меня, как у любящих или людей тесно связанных, часто появляются одни и те же мысли в одно и то же время, и когда вы останавливаетесь в новом доме, "вибрации" могут быть странными - волны мыслей оставленных последними обитателями.

Я недавно провела эксперимент с другом, когда он сидел в одной комнате, а я в другой и я посылала ему мысли.

Мы решили заранее, что мысли могут быть любые: цвет, звук, слово, рисунок - и он напишет то, что он получит.

Он принял шесть из десяти моих мыслей!

Прабудда и я вернулись в Пуну, и я погрузилась в одну из книг Ошо - "Мистический опыт".

Он говорил с учениками в Бомбее пять лет назад совсем по-другому, чем сейчас.

Тогда он говорил об эзотерических вещах, он рассказывал о призраках, чакрах, семи телах человека, но теперь он был очень земным и не отвечал на вопросы о магии и о сверхъестественном.

С тех пор как Ошо начал давать дискурсы тридцать лет назад, он очень менялся в зависимости от аудитории.

Он позже говорил, что он раскидывает свои сети в зависимости от той рыбы, которую хочет поймать.

Когда Ошо говорил против тех же самых религиозных людей, о которых он раньше говорил за, многие последователи покидали его.

Но некоторые оставались.

И эти некоторые, были теми людьми, которые действительно услышали весть, которой он должен был поделиться.

Проходили недели, и однажды я подумала, что вся эта любовь и свет немножко слишком, немного скучно и может быть мне надо съездить в Бали и поискать немного черной магии.

Как дитя Корнуола, я была очень заинтригована идеей дьявола.

Я пыталась провоцировать Иисуса поздно ночью, в церкви, когда там никого не было, но достигла немногого.

Просто какой-то свет появился в церкви, когда однажды я воззвала: "Иисус, яви себя!" Но призывать дьявола, это было гораздо более интересно.

Друзья будут сходить с ума, когда будет двигаться мебель и лопаться стекла.

Темная сторона жизни, похоже, имеет больше вещества, она кажется более реальной.

Я написала вопрос Ошо на дискурсе: "Ты говоришь, что если принести свет в темноту, темнота исчезнет.

Ты свет.

Тогда где же темнота?

И почему меня так сильно тянет к темноте тоже?"

Первого предложения, которым он начал свой ответ, было достаточно для меня.

Он сказал:

"Когда я говорю, принесите свет и тьма исчезнет, вот, что я в точности имею в виду: принесите свет, и тьма станет светящейся".

Светящаяся тьма!! Искать светящуюся темноту! Я вся загорелась.

Никогда у меня не было жажды искать что-нибудь меньшее.

Светящаяся тьма воплощала для меня поэтическое величие пиков жизни, которых я жаждала.

Пиков, которые появлялись на мгновение и исчезали, оставляя во мне незабываемую сладость.

Хотя я стала санньясинкой девять месяцев назад, в Лондоне, я почувствовала, что приняла санньясу, когда я первый раз коснулась ног Ошо.

Одна из нескольких вещей, которые меня поражали больше всего около Ошо, было то, что когда встреча кончалась и он покидал зал, индийцы поднимались на подиум, кланялись и прикасались головой к тому месту, где были ноги Ошо.

Как западный человек, я никогда не видела такого знака преданности, и мне это казалось достаточно шокирующим.

Когда пришел мой день, это было празднование Гуру Пурнима (день полной луны в июле, когда в Индии празднуют и поклоняются всем религиозным учителям и мастерам).

Ошо сидел в кресле, а вокруг него были музыканты, люди, в самых разных стадиях релаксации, которые смеялись, пели, качались и, кроме того, была очередь людей, которые хотели коснуться ног Мастера.

Аудитория была наполнена до предела, и каждого освещали лучи восходящего солнца, атмосфера была праздничной и очень переполняющей.

Я встала в очередь, которая растянулась через весь разросшийся сад и до ворот.

Я видела, когда смотрела на людей впереди меня, что все, что мне нужно сделать, это прикоснуться к его ногам и отойти.

По мере того как я медленно продвигалась через сад в аудиторию, я больше не думала об этом, потому что празднование было таким заразительным.

Неожиданно я оказалась перед ним.

Я помню, как я кланялась, но был пустой момент, когда я ничего не знала.

Следующее, что я помню, это я уже поднялась, и я бегу.

Я бежала и бежала, и слезы струились по всему лицу.

Подруга попыталась остановить меня и помочь, думая, что что-то не в порядке, но я оттолкнула ее - я должна была убежать.

Я могла бежать до самого края света.

В это же время я сделала несколько терапевтических групп.

Я увидела, что они очень полезны, как первый шаг к осознаванию.

Начинать осознавать эмоции, как что-то отделенное от себя, это было неоценимым.

Я могла впервые свободно принимать и выражать отрицательные эмоции.

Чувствовать гнев, пульсирующий через все твое тело и просто быть с ним (никому не нанося удары), действительно это было великолепным переживанием.

Энергия группы людей, сидящих несколько дней в комнате, с целью "совершить открытие себя", была очень интенсивной.

Я помню галлюцинации, и как стены комнаты двигались, меняя форму и размер.

Это должно быть связано с потоком адреналина, потому что, конечно, иногда присутствовал страх, страх, когда ты показываешь себя.

И потом блаженство, когда обнаружишь, что все страхи - это просто проекции ума.

Я еще раз оказалась "одержима" любимым сгибанием тела дугой, как у горбатого, это произошло на группе, когда я ужаснула других участников группы, и даже временный групплидер не сделал никаких комментариев.

И потом еще раз, когда я, возвращаясь домой после особенно прекрасного даршана, увидела двух дерущихся индийцев.

Я чувствовала себя очень уязвимой, и насилие поразило меня так сильно, что когда я уходила по дороге, я чувствовала, что сгибание овладевает мной, и мне не хотелось препятствовать этому.

У меня было достаточно здравого смысла, чтобы сказать себе: "Иди в тени деревьев и никто тебя не увидит".

Я не была испугана таким сильным искривлением своего тела, потому что мое физическое тело было ничто, по сравнению с огромным чувством любви, которое пришло вместе с этим.

Я ни о чем не думала, кроме одной мысли, которая проплывала внутри: "Я расскажу это групплидеру завтра".

Идти было пятнадцать минут, и я наблюдала себя, когда я прихрамывала в тени старых баньяновых деревьев, глаза вращались, язык свисал изо рта.

Недалеко от дома я начала выпрямляться и "он" постепенно стал исчезать.

Это было последний раз, когда мы встретились.

Я, однако, никому не говорила об этом; я знала, что для них это прозвучит странно.

И я никогда не спрашивала Ошо об этом, потому что это не чувствовалось проблемой.

Я слышала, как Ошо говорил, что сознательный ум - это только вершина айсберга, а бессознательное полно подавленного страха желаний.

В "нормальном" обществе, без защищающего и понимающего окружения ашрама Ошо, мне бы никогда не позволили пережить такой опыт.

Это продолжало бы оставаться подавленным, и вместо чувства очищения, которое было естественным выражением чего-то неизвестного, возникли бы опасения и беспокойство. Почему так много людей сходит с ума в западном мире, особенно чувствительные и талантливые люди - художники, музыканты, писатели?

На Востоке этого никогда не случалось, и это имеет какое-то отношение к медитации.

В серии бесед, озаглавленной Возлюбленный, Ошо говорит:

"Сумасшествие может идти двумя путями: или вы падаете ниже нормального, или вы идете вверх выше нормального.

Если вы падаете ниже нормального, вы больны, вы нуждаетесь в психиатрической помощи, чтобы вернуться назад к нормальности.

Если вы выходите за пределы нормального, вы не больны.

В первый раз вы становитесь действительно здоровым, потому что впервые вы наполнены целым.

И тогда не бойтесь.

Если ваше сумасшествие внесло больше здравого смысла в вашу жизнь, тогда не бойтесь.

И помните, сумасшествие, которое ниже нормального, всегда вынужденное; в этом признак - оно вынужденное.

Вы не можете сделать это, оно случается; вы втянуты в это.

А сумасшествие выше нормального - добровольное, вы можете сделать его и потому что вы можете сделать его, вы остаетесь его хозяином.

Вы можете прекратить его в любой момент.

Если вы хотите идти дальше, вы можете идти, но у вас всегда сохраняется контроль.

Это полностью отличается от обычного сумасшествия: вы идете сами по себе.

И помните, когда вы идете сами по себе, вы никогда не будете неврастеником, потому что вы освободились от всех возможностей сойти с ума.

Вы не будете продолжать аккумулировать их.

Обычно мы продолжаем подавлять".

После каждой группы был групповой даршан, на котором каждый член группы говорил с Ошо, и он помогал, если были какие-то проблемы.

Я была на даршане и гордо сказала ему, что я коснулась моего гнева.

Я действительно думала, что я полностью испытала гнев.

Я чувствовала его всем своим телом, просто чистая энергия, почти оргазмическая.

Ошо посмотрел на меня и сказал: "Ты увидела только ветки, теперь ты должна найти корни".

Я была в бешенстве!

Я упомянула ему, что я собираюсь на группу "энкаунтер" (встреча) второй раз.

Ошо сказал с вздохом, что да, некоторые люди в первый раз не достигают цели.

Это оказалось правдой, потому что теперь я уже приобрела сноровку.

Я могла вызывать, обнаруживать и потом выражать, какие бы эмоции не приходили.

Я закончила этот процесс с группой, в которой мы задавали себе вопрос: "Кто я?" - последовательно в течение трех дней.

Это была действительно группа для меня.

Случилось так, что мой ум превратился в далекий голос, и он (ум) не работал, в то время как мое "Я", было здесь, присутствовало, и было полностью реализовано каждое мгновение.

Я слышала, как Ошо говорил о не-уме в своих дискурсах, но его слова не подготовили меня к этому.

Слышать слово "реализованный" это одно, а переживать это на опыте совсем другое.

Переживание длилось около шесть часов, и я лопалась со смеху, но никто не замечает, что происходит со мной.

Мы пошли на обед и я ела, когда в ресторан вошел Прабудда.

Неожиданно во мне родилось "нет".

Я не хотела видеть его и спряталась под стол.

Или еда, или друг прервали течение, и в это время переживание стало исчезать.

Однако окончательно переживание исчезло только через несколько дней, и по-прежнему оно пляшет передо мной, как космическая морковка.

У меня был даршан, на котором я сказала Ошо, что я беспокоюсь, что поскольку я не делаю ничего полезного, меня отошлют назад.

Я сказала ему, что беспокоюсь, что у меня недостаточно доверия.

Он объяснил мне, что у него такое изобилие любви, что он просто отдает и никому не нужно заслуживать это.

Он сказал, что одного моего бытия достаточно, мне нет необходимости что-нибудь делать, чтобы иметь ценность, он любит меня и принимает меня со всеми моими ограничениями.

"Чтобы обладать моей любовью, вам совсем не надо заслуживать ее; вашего бытия достаточно.

Не предполагается, что вы что-то делаете, вам не нужно становиться стоящим ее; это все чепуха.

Из-за подобных вещей людей эксплуатировали, лишали доверия и разрушали".

"Вы уже то, чем вы можете быть; большее не нужно.

Так что вам нужно просто расслабиться и принять меня.

Не думайте в терминах `заслужить`, иначе вы останетесь в напряжении.

Это то, что является вашей проблемой, вашим беспокойством, постоянно - вас слишком мало, вы не делаете это, вы не делаете то, у вас недостаточно доверия.

Вы создаете тысячу и одну причину для беспокойства".

"Я принимаю все ваши ограничения, и я люблю вас со всеми вашими ограничениями.

Я не хочу создавать никакого чувства вины ни в ком.

Иначе все это трюки.

Вы не доверяете мне, и вы чувствуете вину; тогда я начинаю доминировать.

Вы не стоите любви, вы не делаете того, вы не делаете этого - и я прерву снабжение вас моей любовью.

Тогда любовь превращается в сделку.

Нет, я люблю вас, потому что я есть любовь".

Я поняла, что это было одним из фундаментальных камней моей обусловленности, потому что это "я не стою", продолжало обнаруживаться многие годы.

Так что много раз Ошо говорил мне просто быть, что я достаточна сама в себе.

А потом он засмеялся и сказал мне просто расслабиться и наслаждаться, и если я не доверяю, все хорошо.

Ему нужны несколько санньясинов, которые не доверяют ему, - это вносит разнообразие!

У него всегда был способ растворять проблемы, как у волшебника, и я оставалась стоящей в здесь и сейчас, где не было проблем, и задавала себе вопрос, что будет следующим для моего ума.

Я подозреваю, что иногда я создавала проблемы просто, чтобы прийти на даршан.

Приехал Лоуренс.

Я не видела его почти два года, и было впечатление, как будто перерыва совсем не было.

Мы были связаны, как будто только вчера он посадил меня на самолет в Индию.

Я думаю, что он приехал, чтобы проверить ситуацию и подтвердить, что у меня все хорошо и я не жертва религиозного культа, так как он, должно быть, читал к тому времени все негативные статьи об Ошо.

Журналисты, которые были в Пуне или даже те, которые не были, писали о насилии во время групповой терапии и о сексуальных оргиях, чего я за все эти годы так, к сожалению, никогда и не испытала!

Лоуренс прожил несколько дней и пришел на даршан, чтобы увидеть Ошо.

Не зная правил, Лоуренс остался позади, когда мы все заполнили аудиторию.

Те, которые пришли первыми, занимали места в передних рядах, и вы понимаете, как мы не старались сдерживать себя и идти медитативно, ноги двигались все быстрее и быстрее, и, когда мы поворачивали в последний раз, мы бежали, сбрасывая нашу обувь во всех направлениях, и потом скользили несколько последних ярдов по мраморному полу.

Ошо входил после того, как мы садились.

Из-за моего неизящного входа Лоуренс и я оказались разделенными.

Он был сзади, а я была впереди.

Произнесли его имя, он должен был подойти и разговаривать с Ошо.

Никто не знал, что мы вместе, и все же, когда назвали его имя, Ошо повернулся на своем кресле и пристально посмотрел на меня, как будто с моего места вспышка на фотоаппарате вспыхнула и жужжала.

Странно, я никогда не понимала, как это я излучаю такое сильное сообщение, не зная об этом.

Ошо подарил Лоуренсу подарок и сказал, чтобы он возвращался и сделал фильм об ашраме.

Прошел год, и я вычеркивала очередной месяц, как новое маленькое чудо, что я все еще здесь.

После того, как я провела большую часть года, сидя у реки и стараясь научиться играть на бамбуковой флейте, я решила, что работа в ашраме сделает меня более чувствительной, более доступной для "работы", которую он должен делать со мной.

Я много раз приходила в офис по поводу работы, но мне говорили, что работников достаточно и, если я не могу делать что-то в офисе (например, "сегодня из Англии прибывает бухгалтер" - это была Савита, с которой я поменялась одеждой несколько лет назад), для меня нет места.

Я не собиралась никому говорить, что я работала секретарем в течение десяти лет, работала у священников, психиатров, в газетах, в госпиталях, у хирурга-ветеринара и в казино.

Жизнь в офисе не привлекала меня, и я работала в саду, проводя большую часть дня, поливая растения из шланга и делая радугу.

Работа в саду рассматривалась как роскошь, а не как работа.

В конце концов, я попала на правильную работу - я печатала книжные обложки.

Я восприняла эту работу тоже на некоторое время серьезно, думая, что я могу стать начальником этого подразделения; но однажды, когда я путешествовала через город, чтобы отдать пленку на проявку, я увидела мертвого человека, лежащего на земле, и сказала себе:

"Что это! Я не приехала к Мастеру, чтобы стать лучшим печатником в мире".

В первый день, когда я начала работать в ашраме, Шила, которая тогда была одной из секретарш Лакшми, и которая тоже только начала работать, подошла ко мне и спросила, не могла бы я каждый день приходить в офис и информировать ее, сколько часов работали те, с кем я работала и сколько биди (индийские сигареты) перекуров у них было.

Я сказала, что я видимо не смогу это делать, так как они мои друзья.

Она ответила, что я должна, потому что это для их духовного роста.

"Как они могут расти, если они ленивы, и как они могут осознать свою ленивость, если им на нее никто не указывает?" - спорила она.

Тогда я могла только согласиться, но я никогда не приходила в офис, и когда она пришла ко мне и спросила, как работают мои товарищи, я сказала вопиющую ложь и наслаждалась этим.

"Биди перекуры?

Нет, никогда.

Да, каждый день они приходят вовремя и усердно работают весь день".

Если взглянуть на это время, то странно, что Шила с самого начала стала вербовать себе доверенных шпионов.

Это показывает, что у нее были огромные амбиции и жажда власти, которая позже проявится в полной мере.

К этому времени я жила одна.

Еще раз я покончила с мужчинами, так как только что я любила сразу двоих и это довело меня до ручки.

Пик наступил в тот день, когда один разрывал мою одежду, а когда я вернулась домой, Прабудда выбрасывал мебель из окна на улицу.

Я решила жить одна и переехала в дом у реки.

Ночью я просто сидела и слушала звуки цикад и лягушек, тиканье часов и далекий лай собаки.

Я любила темноту.

Однако случалось так, что когда я была с некоторыми людьми, они подавляли меня и фактически овладевали мной.

Я ходила как этот человек, мое лицо принимало такое же выражение и я чувствовала, что у меня не хватает воли, чтобы остановить это.

Это продолжалось месяца два, и я пыталась решить это сама.

Я думала, что такие люди, видимо, имеют более сильную энергию, чем я, или что-то в этом роде.

В конце концов, для меня это стало уже слишком, и я написала об этом Ошо, и он пригласил меня прийти на даршан.

На даршанах Ошо многое происходило, он мог, как будто зажечь факел в третьем глазе или в сердечной чакре, и он пристально смотрел на что-то невидимое для всех остальных.

На даршане было очевидно, из его огромного понимания и озарений, что он может заглянуть прямо внутрь человека, с которым он разговаривает.

Он говорил, что он сразу может увидеть является ли человек новым искателем или он уже был со многими мастерами в своих прошлых жизнях.

В ту ночь он позвал меня вперед и сказал, что я должна буду держать его ногу.

Я села, положила его ногу на мои колени и заплакала.

Он сказал, что это не имеет ничего общего с энергией других людей; дело не в том, что у кого-то больше силы и он подавляет меня.

Это происходит, потому что я открыта ему, а когда сердце человека впервые начинает открываться, тогда может войти все что угодно.

Будучи открыта ему, я была открыта для каждого, и именно поэтому большинство людей решают, что безопаснее оставаться с закрытым сердцем.

Он сказал, что мое сердце открывается медленно, медленно и это прекрасно, но тогда бродячий пес тоже может иногда войти.

Так что выгони пса!

"Это происходит здесь со многими людьми.

Если они начали открываться, их может затопить что угодно.

Ты открыта: кто-то проходит мимо, и немедленно его вибрации овладевают тобой.

Но причина в том, что ты становишься открытой мне, я все больше и больше овладеваю тобой.

Так что двери открыты, и иногда тебе может не нравится чья-то энергия; она входит в тебя, и тебе трудно с ней.

Просто возьми медальон малы в руки и вспомни мою ногу.

Ты сможешь даже коснуться ее, ты почти будешь чувствовать ее.

И немедленно чувство неудобства исчезнет".

"Вот почему я заинтересован создать коммуну как можно скорее: чтобы вам совсем не надо было выходить наружу.

Медленно, медленно мои люди начнут поднимать свое сознание выше и выше, так что никто, даже если он затоплен кем-то, не будет чувствовать себя плохо.

Это будет радостью.

Вы поблагодарите его за то, что он дал вам что-то прекрасное, проходя мимо.

Вот что значит коммуна: люди живут там совершенно другой жизнью, вибрируют совершенно на другом плане.

Так что каждый помогает другим, и каждый становится огромной приливной волной для другого.

Они могут скакать на энергии друг друга, и двигаться так далеко, как им хочется.

И никому не надо выходить наружу".

(«Отпустить себя»).

Всего несколько дней, сказал он, и в течение трех недель это все закончится.

Несколько дней спустя, Вивек, которая заботилась об Ошо, подошла ко мне и спросила, не хотела бы я сменить свою работу.

Ей нужен кто-то для стирки для Ошо, так как его доби (человек, который стирает), который делал эту работу в течение семи лет, уезжает в отпуск.

В течение трех недель я переехала в дом Ошо и начала мою новую работу.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх