— 14—

Зимой шестьдесят пятого года Воронин зачастил в АПН — и приходил обычно не к кому-то конкретно, а приходил в наше учреждение, как приходят, скажем, в клуб. Что-то привлекало его в атмосфере, наверное, этого странного учреждения, где народ подобрался, в основном, расположенный к широкому общению. Конечно, интересовали Воронина девушки, имевшие по Москве почти оправданную репутацию самых красивых и умевших подогреть мужское внимание. Нравилась ему наверняка и наша готовность в любую минуту бросить все дела — и предаться развлечениям. Тем более, с персонажами той жизни у всех на виду, которую Агентство и призвано освещать. Мы убеждены были, что совмещаем приятное с полезным — и всерьез занимаемся журналистской работой.

«Какие мысли, наблюдения, факты?» — с такой дежурной шуткой переступал порог нашей конторы Воронин. И мысль рождалась незамедлительно — переходили через дорогу, сворачивали за угол — ВТО функционировало и в дневные часы. И самым увлекательным казалось начать засветло и сидеть в ресторане до закрытия.

В тот раз Валерий пришел к нам явно не из дому и одетый совсем не протокольно. Сообщил, что его ждет такси — и он договорился с водителем ехать на нем в Ленинград.

У моего приятеля происходил в это время роман с одной очень положительной олимпийской чемпионкой. Она тоже иногда приходила к нам на работу. Расхристанный вид Воронина удивил ее — она привыкла наблюдать его в ином имидже — и чемпионка пожурила футболиста: «Валера, ты же физкультурник!» — «Я не физкультурник, — отбрил он возлюбленную приятеля, — физкультурник зимой в проруби плавает, а я — спортсмен, привык быть в тепле». Приятель, однако, не хотел уступать подруге в рассудительности — я, кстати, вообще называл его конъюнктурным отдыхающим: обожавший развлечения, он всегда знал меру, все легкомысленное должно было случаться с ним до шестнадцати часов, а после шестнадцати он из койки ли, из ресторана отбывал поспешно домой и превращался в идеального семьянина — приятель решительно потребовал отпустить такси. Но любезно согласился вместе с чемпионкой пообедать в ресторане «Берлин». «Берлин» был закрыт на перерыв, но нас пропустили — и мы заняли стол в пустой зале, где кроме нас обедал только космонавт Герман Титов с компанией. Космонавт приветствовал по-товарищески чемпионку — им приходилось сталкиваться в ЦК комсомола, а футболом Титов, вероятно, интересовался мало.

Обед прошел очень чинно — и разговор про Ленинград больше не возникал. После обеда приятель с чемпионкой нас покинули, а мы вышли на темную улицу — и привычно зашагали в сторону ВТО. В предвечерний час в ресторане было скучно, есть не хотелось, да и пить, признаться, не особенно. Но мы себя пересилили — заказали бутылку водки. И тут начавший томиться без приключений Воронин вспомнил, что у него в кармане пистон со слезоточивым газом. Он наколол бумажный квадратик на вилку — и ударил по краю стола. И сразу прижал ладонь к зажмуренным глазам — я сначала подумал, что Валерий попал себе вилкой в глаз, но у самого полились слезы — и я убедился в действии иностранных пистонов. За соседним столиком незнакомые нам люди предположили, что «у мальчишек нет денег расплатиться — и они плачут». Но минуту спустя и они прослезились. На крик пришел Володя, без колебаний взявший сторону потерпевших и пообещавший вызвать участкового Василия Васильевича. Маленького майора Василия Васильевича из сто восьмого отделения мы не особенно и боялись — конфликтовали с ним регулярно, уверовав в его сочувствие и либерализм. Но на предателя Володю обиделись — и Воронин снова заговорил про Ленинград. И я в алкогольном восторге зашелся от предстоящей поездки — я подумал, что справедливость восторжествовала: кто же более меня достоин стать спутником футболиста номер один в таком путешествии? О такой мелочи, что завтра я не попадаю на службу, и не думал — уверовал в свою исключительность: друг Воронина в этой жизни не пропадет. Я уже предвкушал свое возвращение из Ленинграда в Москву с массой завидных впечатлений о необыкновенной поездке.

На перроне под снегом баба в белом халате поверх тулупа вынула из огромной корзины три бутылки пива — на большее у нас не хватало денег.

Я с нетерпением ожидал, что имя Воронина произведет магическое воздействие на всех железнодорожников — нам одолжат денег, выдадут билеты, восхитятся самим замыслом отправиться в Ленинград. Но в положение вошел только начальник «Красной стрелы» — и то никаких эмоций при знакомстве не выразил, отвел нас в купе на двоих и предупредил, чтобы завтра вечером подошли ко второму вагону и спросили его, иначе никто нас обратно не возьмет.

Утром протрезвевший Воронин держался со мной несколько отчужденно. Словно я был инициатором путешествия. Меня же просто мучило похмелье, но голова работала. Я помнил, что гостиница «Октябрьская», где жил я во время кинофестиваля, на вокзальной площади — и по какому-то наитию предположил, что Миша Посуэлло может в ней жить. Миша в межсезонье перешел из «Спартака» в «Зенит». Проездом в Тулу три или четыре дня назад он заходил ко мне на Лаврушенский, но уточнить его ленинградский адрес я не догадался. Вечер у меня в родительской квартире получился слишком уж сумбурным. Днем я встретился с Ворониным в ресторане ВТО. С ним была дама, ничем внешне не напоминавшая случайную подругу футболиста, — дам, проходящих по этой номенклатуре, я за краткий период общения с торпедовцами и приятелями их из других команд повидал достаточно — и лексика спутницы Валерия настораживала. Все объяснялось просто: «Это наша преподавательница по научному коммунизму в институте физкультуры поставила мне зачет — ну мог я не пригласить ее покушать?». Как нарочно, в ресторан пришел еще один студент — игрок защиты «Торпедо» — и был приятно удивлен, встретившись с учительницей. Поехали ко мне. Возле дома напротив Третьяковской галереи дворники намели высокий сугроб метров шесть или семь длиною. Но Воронин, желая произвести впечатление на педагога, попытался перепрыгнуть его по горизонтали — и едва не перепрыгнул, зарывшись в снег, пролетев только метров пять с половиной. Мы поднялись на четвертый этаж — с нами уже был и не помню откуда взявшийся Посуэлло, и нашедший нас в Доме Актера Шура Фадеев — вошли в квартиру. На стене в моей комнате висели боксерские перчатки — мои товарищи не мыслили себя без бокса. И сейчас, конечно, тоже все, кроме Воронина, обратившего внимание на смятение дамы от всего ею увиденного, натянули перчатки. И Фадеев едва не свернул Посуэлло челюсть…

…Что бы, интересно, мы делали в Ленинграде, если бы не застали Мишу Посуэлло в его тысяча каком-то номере?

Но дверь номера на наш настойчивый стук открылась. И по ту сторону низкого порожка застыл в изумлении, в оцепенении, во власти сна наяву какой-то парень в тренировочных штанах. Он ничего и произнести не мог — хорошо Миша увидел нас из глубины большой комнаты.

Пройдет тридцать лет — и этот парень возглавит на чемпионате мира сборную страны, а до того приведет к чемпионству две команды: «Зенит» и ЦСКА. Но тогда только-только приглашенный в Ленинград из команды второй лиги Павел Садырин онемел, увидев в дверях своего номера Воронина. Рассказывая о случившемся с молодым футболистом своему приятелю-журналисту — работнику ТАСС, я предложил ему аналогию: «Представь, что к тебе домой пришел Лев Толстой!» Он сказал: «Нет, старичок, лучше вообразить, что ко мне пришел наш генеральный директор Горюнов». Ну что же, каждому свое: хорошо было и Садырину, и Мише, чей авторитет визит к нему Воронина заметно укреплял. Он даже не пошел на тренировку. Поехали через весь город в гости к бывшему игроку «Торпедо» — из состава шестидесятого года — Хомутову. Хомутов к тому времени играл за ленинградское «Динамо», выступавшее то ли в первой, то ли уже во второй лиге. У бывшего торпедовца в гостях сидел приятель — с виду хозяйственник. Они завтракали — на столе стояли две или три четвертинки. Приятель куда-то заторопился. Назначил нам встречу в шесть часов вечера в «Европейской» и порекомендовал поехать к Семену, кажется, в скобяной магазин. И мы поехали.

Директора на месте не оказалось. Мы выпили в столовой поблизости бутылку водки на четверых. И кому-то из ленинградцев пришла в голову мысль сыграть на снегу в футбол — тут же в переулке, ведущем к Невскому. Мы нашли половинку кирпича, из шапок и шляпы Воронина сделали ворота…

И — тысячу раз потом в разных компаниях излагал я юмористические подробности этого матча Москва — Ленинград, когда пешеходы могли видеть в двух шагах от себя, как кирпич вот-вот попадет в голову лучшему футболисту страны и прочее, прочее. Но я стеснялся кому-нибудь рассказать о том неповторимом восторге, который я испытал от игры — лучшей в моей спортивной жизни. Во внешней карикатурности состязания был подтекст немалой психологической глубины, что я чуть позднее осознал. За спиной Хомутова и Посуэлло не Ленинград был, а Москва, их отвергнувшая, отвергнувшее их «Торпедо». У Хомутова в один момент вырвалось: «Ну что, Валерий Иванович, игрок символической сборной мира?!» Когда мы завтракали с четвертинками, Воронин не преминул проинформировать вчерашних одноклубников, знавших, конечно, что прошлым летом он сыграл за символическую сборную Европы, о возможном его включении теперь и в сборную мира. И Хомутов, и Посуэлло признавали превосходство Валерия и в быту оказывали ему всяческие знаки уважения, не скрывая, как приятно им общение с приятелем-знаменитостью. Но в этой шутливой игре кирпичом им подсознательно хотелось реваншировать за несложившуюся в сравнении с карьерой Воронина судьбу. И я очень скоро понял, что высокий гость знает об этом — и никогда не оставит Хомутову и Посуэлло надежды хоть на такого рода реванш: он всегда и во всем будет сильнее, чем они. Он не мог не ощущать всей откровенности их азарта, но делал вид, что сам никакого значения происходящему на утоптанном снегу не придает. Они рвались к нашим «воротам» оба, Воронин же, выдвинув далеко вперед меня, сам все время оставался сзади — и наши ленинградские друзья заведомо проигрывали приезжим москвичам тактически. Мы победили с небольшим преимуществом, но победили — счет был приблизительно двадцать два: девятнадцать в нашу пользу…

Директор магазина — крепенький, толстенький еврей в синей шведской рубашке — к завершению матча вернулся. Мы вошли к нему разгоряченные, протрезвевшие, смахивающие красными руками снег с пальто. «М-му, — промычал от удовольствия при виде известных футболистов директор, — наверное, хотите кушать?» Мы вежливо отказались. «А выпить?» — «Ну разве что немножечко». Мы прошли проходным двором, оказались в подсобке винного магазина. Возбужденный присутствием здоровяков-спортсменов директор неожиданно замахнулся на огромного грузчика: «Сейчас дам в морду!» Грузчик засмеялся: «За что, Семен Маркович?» — «Ну ладно, ладно, готовь стол!» На бочку поставили коньяк и шампанское — и развлекательная программа началась… Всех деталей ужина в «Европейской» не помню. Помню, что какую-то ахинею нес девушке, приведенной для Воронина утренним приятелем Хомутова. Дальше — вокзал. К отправлению «Красной стрелы» мы стояли у второго вагона. Миша вручил нам по надувной кошке с надписью, сделанной от руки: «4-ый день» (он приплюсовал день отдыха в Ленинграде к дням московских гуляний), сунул нам деньги и пакет с банками крабов и чего-то еще… Начальник поезда разместил нас в разных купе вагона СВ, но мы сразу же изъявили желание проследовать в четвертый вагон, где буфет, — и он проводил нас туда, открыл незаметную очереди дверь сбоку, чтобы мы прошли за кулисы. За кулисами мы и провели чуть ли не полдороги. Утром сосед по купе спросил меня: «Вы — футболист?» — «А что?» — «Да вы ночью прыгнули снизу прямо на верхнюю полку…» До такой вот степени я вошел в роль друга Воронина…

Я намеренно пропустил — чтобы не заслонить его воспоминаниями о безобразиях — весьма существенный эпизод путешествия в Ленинград. Когда еще ехали туда, мы затеяли — желая произвести на благодетеля-начальника поезда хорошее впечатление — разговор о футболе. Валерий пригласил железнодорожника на матч СССР — Бразилия, намеченный на лето. Но предположил, что матч может получиться и неинтересным зрелищно: «Мы с Пеле разменяем друг друга…»





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх