— 18—

Тем же летом шестьдесят пятого он неожиданно позвонил мне по телефону. Через десять лет мы будем перезваниваться регулярно — и не всегда, сознаюсь, звонки Воронина будут мне в радость и кстати, особенно, когда ночью он объявится в состоянии, близком к умопомешательству, пугающему разбуженного собеседника бредовыми речами… но в шестьдесят пятом его звонок можно было отнести лишь к приятным неожиданностям — я и не предполагал, что он помнит или записал себе мой телефон.

Он настаивал, чтобы я немедленно приехал в гостиницу «Москва» в такой-то номер на втором этаже.

В номере, похожем на служебный, собралась разношерстная компания, типичная для нашей молодости, общительной до идиотизма, — люди, встречавшиеся в подобных компаниях, могли при последующих встречах не узнать друг друга, но с таким же основанием и сохранить ни к чему не обязывающее приятельство на долгие годы. Воронин органично сочетал в себе свойственный прославленным людям снобизм с любовью к малоинтеллектуальному веселью в случайности этих компаний.

Приветствуя меня, он попытался сделать стойку на голове, но уже не смог: компания настолько далеко ушла в бессмысленности развлечений, что я уже не успевал ее догнать — и держал себя глупо и скованно. Воронин, однако, умел пить — и вскоре собрался: мы переключились на свой разговор, изолируясь от остальных… Расходились совсем поздно, но сговорились увидеться завтра днем во дворе университета на Моховой. Он надеялся, что я помогу с поступлением в университет его знакомой блондинке («блонд», как твердил он весь пьяный вечер). Валерий преувеличивал мое влияние на университетских начальников, но я люблю заниматься чужими делами — и пришел, конечно. Не пришла блондинка. Воронин — он явился на Моховую с иностранной спортивной сумкой, утром у «Торпедо» состоялась тренировка — горевал считанные минуты. И мы двинулись в сторону кинотеатра «Ударник» — через реку от «Ударника» причален был ресторан-поплавок, где у Воронина служил шеф-поваром приятель-грузин.

Приятель-грузин усадил нас на палубе поближе к воде, извинился, что не примет участия в трапезе и выпивке, он куда-то торопился. Просил не платить ни за еду, ни за коньяк — это как нельзя оказалось кстати: стесненность в средствах нами ощущалась и до любезного предупреждения шеф-повара обуздывала алкогольную фантазию.

Мы немножечко выпили под течение реки — и разговор естественно соскользнул на матч с бразильцами. Воронин не касался подробностей, не жаловался ни на что. Он сказал только, что до этого матча постоянно жил в счастливом состоянии от самой возможности играть в футбол, как он играет. А сейчас — чувствовалось по всему — он испытывает смятение, проявив несостоятельность в сравнении, о котором так мечтал…

Я ощутил неловкость и растерянность, слушая его откровения в этой обстановке.

Но очень скоро спортсмен с великолепно тренированной психикой победил в нем зарефлексировавшего эстета.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх