— 20—

Тренер «Торпедо» Марьенко обещал заводскому руководству, что если те поспособствуют возвращению Стрельцова не только на свободу, но и в команду, «Торпедо» вернет себе первенство. После сезона шестьдесят четвертого, когда на удивление всей футбольной общественности торпедовцы показали, что сомневаться в их жизнеспособности больше нет резона, почему бы и не поверить было в чудо. Под чудом я, прежде всего, имею в виду уровень, на который должен был выйти Эдуард после такого перерыва в практике. Никто не мешает нам мечтать и жаждать вышеназванного чуда. Но в конкретный футбол играют — может быть, и к сожалению — не имена и не легенды, а конкретные опять же люди. И когда эти — кто же спорит: великие люди — на семь лет стареют (а семь лет в футболе это целая жизнь), не празден вопрос о том, не принимаем ли мы желаемое за действительное?

Мы смеялись над мальчишкой Щербаковым, усомнившемся в Стрельцове образца шестьдесят пятого года, но когда начался сезон, очень многие испытали разочарование, увидев отяжелевшего Эдика на поле и, к тому же, сильно изменившегося внешне. Он и в былые годы нередко простаивал большую часть матча, но такая выключенность убедительно компенсировалась затяжным рывком, заставлявшим публику подняться со своих мест, увидев, что Эдик принял мяч на своей еще половине поля. Сейчас же он, не отказавшись от своих привычек созерцателя, ограничивался пасами, не вполне понятными новым партнерам, не привыкшим к такому игровому остроумию. Оставшийся без Стрельцова Иванов чаще требовал играть на себя — и совершенно прав был. А тут вдруг игрок, призванный завершать атаки, занят исключительно распасовкой. И совсем не забивает голов. Не хочет или не может? Боже мой, как же мы радовались первому голу Эдика — в минские, если не ошибаюсь, ворота, — совсем, как мне тогда показалось, невыразительному, но позднее Стрельцов сказал, что вот такие голы («без звона») он и любит забивать… В той игре он и еще один мяч забил — ему дали пробить пенальти, вратарь угадал направление, среагировал, мы все зашлись от досады, но Эдик повторным ударом спокойно поднял мяч прямо под перекладину…

О Стрельцове, вспомнив любой эпизод его игры и жизни, можно говорить бесконечно. Но не злоупотребляю ли я обращением к теме Стрельцова в повествовании про Воронина?

Надеюсь, что нет. Ведь к дальнейшей судьбе Валерия Воронина, взошедшего к футбольной славе и наибольшему авторитету в «Торпедо», новая жизнь в команде, начатая весной шестьдесят пятого года Эдуардом Стрельцовым имеет самое непосредственное отношение.

Без Стрельцова «Торпедо» поднялось к наибольшим ансамблевым высотам. Мы договорились, что в футболе нет сослагательного наклонения — и в любом другом случае просто глупым бы показался ход рассуждений, основанный на предположениях, как бы выглядел суперклуб шестидесятого года, не прервись карьера Эдуарда… Но, заметьте, что даже неслыханный торпедовский взлет не излечил нас от тоски по Эдуарду. И, вероятно, в его присутствии Маслову пришлось бы конструировать для команды другую игру. А вот лучше, хуже бы получилось — остается гадать, поражаясь задним числом: какими же богатствами располагал отечественный футбол сорок лет назад!

Весь сюжет (как сказал бы Борис Батанов), однако, заключается в том, что по вине заводского руководства «Торпедо» отказалось от великого Маслова и, тем не менее, пережив труднейшие для себя времена, снова поднялось при тренерстве Марьенко, которого и после самых больших из достигнутых им побед никто с прежним наставником автозаводского клуба и не собирался сравнивать. Собрав команду для новой цели, не удовлетворившись вторым местом в чемпионате и поверив, при всей своей кажущейся приземленности, в чудо по имени Стрельцов, Виктор Семенович Марьенко заслуживает всяческого уважения. Тем более, что принявший киевское «Динамо» «Дед»-Маслов имел теперь у себя в распоряжении целую футбольную страну — Украину. И спорить за первенство предстояло с ним.

Потенциально киевляне и в шестьдесят пятом году были моложе и сильнее. Собственно, чемпионство в том сезоне уже светило — черновик (или эскиз?) трех подряд последующих побед во всесоюзных турнирах специалистами читался с пониманием и представлением о ближайших перспективах.

Конечно, хочется, абстрагировавшись от скучных материй (да и почему мы должны всегда сводить к ним столь метафизическую игру, как футбол?), сказать, что судьба ворожила Стрельцову — высшая справедливость требовала, чтобы вернулся он в футбол не менее эффектно, чем вошел в него.

Но все же было бы преувеличением сказать — да я уже обмолвился раньше об этом, — что именно стрельцовские заслуги обеспечили победу…

Он несомненно придал самим присутствием своим уверенности торпедовским игрокам — особенно тем, кто звезд с неба не хватал и знал, к тому же, Стрельцова понаслышке. Но и проблем он середнякам прибавил — они не могли уследить за его мыслью. А в общепринятом смысле Эдик, пока не набрал форму, тормозил игру. Лидерам же надо было делить с ним пирог власти в игре — от перепадов в стрельцовском характере, когда покладистый и не претендующий на особое лидерство в быту он превращается на поле в Гулливера, которого лилипуты боятся и связывают своей невозможностью вырасти, лидеры отвыкли. И воспитанные восторгом перед его гением или сами, как Валентин Иванов, ставшие частью стрельцовской легенды, не могли не относиться к нему с некоторой настороженностью: не выглядеть бы в сравнении с ним ну не лилипутами, разумеется, а все же заметно ниже… И, пожалуй, главной заслугой Марьенко тогда оказалось умение соединить Стрельцова с теми, кого выдвинул шестьдесят четвертый год, но — ни в коем случае — не противопоставить.

Иванов, как и ожидали, легко вошел в партнерство. Но травмы мучили его в этот — предпоследний в карьере — сезон. Он не все матчи сыграл. Олег Сергеев «крутил финты» у себя на левом фланге — к нему и близко никто из партнеров по атаке не подходил, чтобы не мешать, а Стрельцов смотрел на эти фокусы вполглаза, недоумевая, но и не вмешиваясь. Щербаков слабо проникался замыслами Эдика, но готов был — при его-то гоноре — подчинить себя авторитету Стрельцова. У Батанова первая половина сезона не складывалась. Потом он заиграл в дубле совершенно замечательно — и на матч против «Спартака» во втором круге Марьенко его выпустил. И он забил единственный гол. Спартаковцам казалось, что с офсайда…

Вечером мы сидели в ресторане ВТО. Вот сейчас не помню, был ли Борис Батанов. Странно было бы, если бы после такой игры он в любимое свое заведение не пришел. Но Юрий Севидов сидел за нашим с Ворониным столиком. Севидов вписывался в обстановку актерского ресторана никак не хуже Валерия. Он представлял уже следующее поколение футболистов, близких к миру искусств. Я его впервые и увидел в Доме Актера. Он пришел с моим однокашником, известным артистом МХАТа и кино Игорем Васильевым — тоже весьма эффектным молодым (тогда) человеком. Спартаковцы накануне вернулись из Киева чемпионами — завершился сезон шестьдесят второго года. Юра не скрывал радостной обалделости — повторял то и дело: «Золото, ребята, понимаете, золото…». И в этой откровенности ликования был очень трогателен, очень по-детски обаятелен, как сказала тогдашняя жена Васильева актриса «Современника» Наташа Рашевская… Сейчас в Севидове чувствовалась приятная заматерелость любимца публики. В игре с «Торпедо» он не забил пенальти. Но за столом выглядел благодушным, скрывая понятную раздосадованность. Воронин спросил: «Юра, что ты там на поле кричал? Я не расслышал…» — «Да это я судье сказал: за уши тащите «Торпедо». Посмеялись — и тени конфронтации между блестящим торпедовцем и блестящим спартаковцем не возникло. Довезли меня до Каменного моста на «тойоте» Севидова — и поехали вдвоем куда-то к черту на куличики. Правда, ночью Воронин приехал ко мне на Лаврушенский — сказал консьержке, что он молодой писатель из Ростова.

Я намеренно сгущаю краски, выбирая эпизоды, уводящие Валерия в герои светской — иногда на грани скандальной — хроники. Можно, если подходить с ханжеской предвзятостью, видеть в его поведении сплошное нарушение режима. А лучше бы рассмотреть за всем этим самопальный профессионализм. Протест против казарменной дисциплины из-под палки. Воронин знал степень вреда, приносимого беспорядочной жизнью. И в тренировочной работе — в ней он бывал в свои лучшие годы неистов — смывал грехи обильным и горьким потом. Он мог имитировать небрежение к своей футбольной работе. Оставил как-то у нашего общего товарища свою сумку с формой, с игровыми бутсами. Товарищ для форсу вышел в этой амуниции на товарищеский матч между журналистами известных московских редакций. Но не успел он сыграть матч в майке игрока сборной СССР, как ему сообщили, что Воронин разыскивает его по всей Москве, объехал все творческие клубы…

Игру его в сезоне шестьдесят пятого я бы поставил выше, чем выступления в шестьдесят четвертом. Определение в конце сезона журналистами лучшего игрока — нововведение сезона-64 — можно посчитать и условностью. Нет у нас среди журналистов такого количества знатоков, чтобы считать их выбор хоть сколько-нибудь приближенным к истине. Но Воронин отнесся к признанию себя первым очень серьезно. До конца века футбола выборы производились еще тридцать пять раз — и часто ли, обратите внимание, № 1 удавалось сохранить свою позицию и в следующем сезоне? Если удавалось, то в редчайших случаях — и каким гигантам: Стрельцову, Блохину… Так вот, Валерий, позволявший себе отметиться на пугавших некоторых легкомыслием сборищах (теперь бы их с почтением назвали бы тусовками, обязательными для знаменитостей), вел себя, как первый игрок страны. Причем не себя выделяя, а работая на команду неистово. Я ни в коем случае не считаю, что чемпионат шестьдесят пятого года для «Торпедо» выиграл он один. Но победили ли бы без Воронина — сомневаюсь. Такого высочайшего класса «джокера» ни в одной команде не рискну назвать. Хотя в том же московском «Динамо» с видимым удовольствием огромные нагрузки брал на себя Валерий Маслов. Но чемпионат выиграли торпедовцы — и воронинскую роль в шестьдесят пятом я сравнил бы разве что с той ролью, что сыграл в шестидесятом Борис Батанов. Кстати, Воронину в том сезоне исполнилось двадцать шесть, как тогда было Борису. Но опыт игр на самом высшем уровне у Валерия скопился несоизмеримо больший.

Из того, что писали о нем в газетах, ему больше всего понравилась фраза: «Воронин забил свой дежурный мяч головой». Он ценил в игре классного футболиста регулярность, систему.

И мне казалось, что относился он к переживавшему возрождение Стрельцову — при всем сохраненном к Эдику почтении — как европеец к «дремотной Азии».

…И опять после завершения сезона чествование торпедовцев происходило и в городе, и в деревне — в Мячково, то есть.

На этот раз награждение проводилось не в зилов-ском дворце, а в Лужниках — в кинохронике остались молодые лица тех, кого уже нет на свете, в том числе и Воронина со Стрельцовым…

В Лужниках Эдик несомненно отодвинул всех на второй план. Зал взрывался аплодисментами и криками при любом намеке, при любом упоминании про Стрельцова. Наша апээновская компания, выступая с подмостков перед многотысячной аудиторией, прибегла к открытому тексту — и «сорвала самый большой аплодисмент». Борис Королев прочел стихи, где утверждалось, что как ни хорош и старателен центрфорвард из Минска Эдуард Малофеев, побить бразильцев можно при единственном условии — вернуть Стрельцова и в сборную. Из дали лет такое пожелание выглядит совершенно безобидным. Но в те времена несанкционированность тезисов при выступлении не только перед обширной аудиторией, а и на вечере, транслируемом по телевизору в прямом эфире, апээновскому начальству представлялась недопустимой. Бориса вызвали к начальству, ругали. И если бы не благодарность от ЗИЛа, подписанная и директором Бородиным, и парторгом Вольским, нам бы незавизированные стихи еще долго вспоминали.

В Мячково на банкете присутствовало все зиловское начальство. Умно и корректно выступил представительный и нарядный в своем коричневом костюме Валентин Иванов, эмоциональную ноту внесла говорившая от имени жен футболистов Лидия Иванова, квалифицированно разобравшая лучшие матчи. Всех насмешил Стрельцов, начавший свою речь словами: «Когда со мной случился этот случай…» Но лучшим было выступление Воронина. Он сидел неподалеку от нас — и весело посоветовался: мне-то чего сказать? Кто-то сострил: «Скажи про руки». И он сейчас же нашелся — произнес: «Я предлагаю выпить за руки, которые собирают урожай и автомашины. За руки, одним словом, которые мы рекламируем своими ногами».

К ночи веселье приняло традиционно-беспорядочный характер. Стрельцов предложил установить елку в центре тренировочного поля, «которому мы все обязаны…» Но до центра поля не добрались, увязли в сугробах, елку воткнули в снег чуть дальше штрафной площадки…

Я заметил, что в торпедовском веселье Воронин несколько иной, чем в тех неформальных праздниках, в каких я имел честь наблюдать его за последние два года. Он точнее нес себя, если можно так выразиться. Вносил в это веселье стиль, шутил тоньше, совсем не пьянел, с женой Валей они выглядели идеальной парой, относящейся к остальным с дружелюбной и легкой иронией…

Сейчас — в двухтысячном году — я знаю, что случилось со всеми нами, со всеми, кто веселился в Мячково, переступая в сезон шестьдесят шестого года, я воспринимаю ту картинку, как переводную, сквозь которую проступают для меня те цвета и мотивы, и слова произнесенные или почему-либо несказанные, которых не мог уловить тогда. О чем нисколько не жалею. Если бы сразу знать, как и что повернется для кого, куда приведет, заведет, с чем оставит, — неужели интереснее стало бы жить?

У меня нет — и не может быть — доказательств, что Воронин, заканчивая пятый полноценный, полновесный сезон в «Торпедо», некоторые итоги уже подбивал и выбирал для себя жизненную программу в футболе, отличную от тех, кто праздновал победу в зимнем Мячкове.

Но сейчас-то очевидно, что победой в шестьдесят пятом тогдашний потенциал был исчерпан. И символическим можно бы считать, что Маслов в Киеве начинает строить новую команду, а здесь, в Москве Марьенко выжал все, что оставалось из созданного в шестидесятом. Для «шестидесятников», кроме Воронина, все оставалось позади. Чемпионский год отнял у них то, чего — в силу (слабость, вернее) возраста — не вернуть, не восстановить. Как и всякий тренер Виктор Семенович Марьенко рассчитывал на резерв, на молодых. Но вынужден напомнить, какую школу — у Бескова, у Маслова — прошли те молодые, кого хватило на два чемпионства за пять лет. Откуда было взяться равным этой гвардии новобранцам?

…Год назад Воронин жаждал соперничества с Пеле, а теперь мог ждать реванша в Лондоне, сатисфакции на предстоящем чемпионате — мотивация осталась. Но в глубине уязвленной футбольной души он уже не верил, что станет вровень с бразильцем, даже если выступит против него успешнее, — слишком уж глубоко разбирался Валерий в игре. И не думаю, чтобы психологическая травма, полученная в московском матче с бразильцами, совсем уж залечилась признанием его вновь лучшим игроком страны.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх