— 26—

В сборную пришел новый тренер — пятидесятишестилетний Михаил Якушин. Великий тренер с множеством недовоплощенных идей, жаждущий своей «болдинской осени».

В работе с клубами он себя не то чтобы исчерпал, но некоторую монотонность в работе ощущал. С таким подбором высококлассных игроков, как в послевоенном «Динамо», он больше не сталкивался. Однако, если сравнивать Михаила Иосифовича с его главным оппонентом в сезонах сороковых годов Борисом Андреевичем Аркадьевым, он с большей честью вышел из кризиса, связанного со сменой поколений, пришедшейся на середину пятидесятых. Правда, московское «Динамо» не расформировывали, как ЦДКА, — и когда Якушин вернулся из почти трехгодичной «ссылки» из Тбилиси, где в работе с местным «Динамо» никак не потерял навыков в работе с капризными звездами, он чувствовал себя вновь свежо и молодо, добившись очень скоро высших призов с новым созывом столичных динамовцев. Но в середине шестидесятых для него уже не нашли ничего лучше, чем ташкентский «Пахтакор», который при всех якушинских талантах на первенство в стране претендовать не мог. И Михаил Иосифович соскучился по масштабу задач. К тому же «Динамо» принял Константин Бесков — тренер никак не меньших возможностей, чем он, — и ревность подстегивала Якушина. Он не просто рвался руководить лучшими футболистами, собранными под его началом. Он хотел поставить здесь игру, отличную от игры клубов, — он воплощал в сборной главные идеи своей долгой жизни в футболе. Михаил Иосифович не собирался быть в зависимости от знаменитых игроков с их амбициями. Якушин собирался «вынуть» из них все лучшие качества, этим мастерам присущие.

Властность Якушина выражалась не в отчетливости диктата — «хитроумный Михей» и диктовать умел по-хитрому. Он умел прислушаться к игроку, услышать игрока — и свою волю преподнести игроку, как самое горячее из его собственных желаний. Якушин мне рассказывал, что в бытность тренером знаменитого послевоенного «Динамо» он просыпался летом на базе часа в четыре — и всесторонне обдумывал предстоящие ему разговоры с Трофимовым или Сергеем Соловьевым…

Якушин никогда не говорил про «искренний футбол», как Малофеев. Но от привлеченного к работе игрока ждал открытости и доверия к тренеру. Игроки должны были стать соучастниками его замыслов. Ко всем, кто рассчитывал на место в основном составе — и на кого, само собой, делал ставку тренер, — Якушин подходил индивидуально.

И можно было бы ожидать, что Валерий Воронин, наверняка ценимый Якушиным, заинтересуется новой работой, откликнется на скрытый за шутливым тоном призыв уважаемого специалиста начать футбольные труды как бы сызнова, почувствовать вкус к тренерским задачам…

Но Воронин, похоже, слишком далеко зашел в своей рефлексии.

Никаких претензий предъявить к нему нельзя было. Якушин — не Морозов. Он понимал, что никакой гладиатор не займет воронинской ниши в сборной. Он, разумеется, наслышан был о «срывах» Воронина, но, как человек пьющий, надеялся, что профессиональная совесть возобладает над слабостью. Выигрыш европейского первенства не представлялся нереальным — и желание награды вполне могло бы сделать полузащитника поскупее в мешающих делу желаниях.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх