Загрузка...


Солдатские острова

— А на Озера завтра, яры? С утра дотрем, опустим, и айда.

— Яры, яры… — разочарованно протянул я, с омерзением берясь за очередной скрипучий вилок — перекур кончился.

Гора капусты меньше почти не стала, хотя руки уже давно просили пардону. До того достало, сил нет. Специально ведь ломанулся попозже, чтоб под картошку не попасть, попал под капусту. Так долго ждал, и на тебе. У-у, блин, обжора, и куда тебе такая прорва-то! Жена, смотрю, больше чаем да хлебом обходится, собака вообще хрен знает чем жива — а бачок-то какой уже? Так, четыре до обеда, епть, а ведь седьмой! Седьмой бачок-то, ни хрена себе… А на куче это как-то мало отразилось, вон, стоит, Монблан сраный. Я снова впал в рабское отупение, помогавшее легче переносить эту работу. Восемь раз одной стороной, восемь другой, края — очередная кочерыжка летит в обрезанную бочку.

Наутро просыпаюсь — божечки мои, как в мусарне переночевал, с массажом на сон грядущий. Что спина, что руки. По дороге к сортиру посмотрел — барать ту люсю, сколько ж еще капустяна, в зад его нехорошо! Пока дотрем, никакой уже рыбалки не надо будет. Ну попал, ну Зия! Хотя че «Зия», сам баран — через недельку бы подскочить…

В общем, не пошли мы на Озера, капустяна дорезали, поужинали и сели чай пить на улице. Нравится мне у него чай пить, жалко, на Урале антураж подкачал — вместо увитой виноградом чайханы стол под яблоней, и хоть и теплый — но октябрь, никакого тебе вечного таджикского июля. Нет того кайфа, когда горячо внутри, горячо снаружи, мелкие блики сквозь листву, желтый виноградный сахар и свежий, горячий нон… Но все равно хорошо, и курить выходить не надо.

В разговоре Зия мельком упомянул о туракаевском[3] белемле,[4] который то ли держит собаку на той стороне, то ли сам, когда туда переходит, выглядит здоровенной собакой. Естественно, я вцепился в эту тему, до этого я ни разу не слышал о подобных номерах. Мне тогда втемяшилось — а может, эта собака с той стороны? Зия насмехался, съезжал и отмазывался, но я вытряс из него немножко информации, хоть и обещал Тахави больше этим не заниматься. Ну да как остановишься; тем более, раз уж такая секретность — молчите тогда, а то че ж, сами трёкнете, и в кусты? Наконец, солнце зашло, и на поселок резко свалилась ночь. Баба, ежась, вынесла лампу и вернулась к телевизору, а мы продолжали сидеть, прихлебывая неплохой китайский чай. И тут мне повезло.

— Ну, завтра куда поедем? На ближний берег, или на тот?

— Грести садись, и хоть в Америку.

— Да погребу, че мне, в ломы, что ли…

— Не, я сам. На той стороне делать один хрен нечего, а вот до поворота можно проплыть, к Солдатским островам. Спиннинг там свой покидаешь, хорошее место.

— Как говоришь, к Солдатским? А почему Солдатские?

— Ну, это я так называю. Там до всех этих дел (так, но несколько менее цензурно Зия именует период от «перестройки» до «кризиса»), военные в палатках жили, вертолет еще к ним летал.

— А че они там делали?

— Борынгы пасли, чего ж еще? Дураки.

Я тут же сделал стойку, но, наученный горьким опытом, виду не подал. Как наркоман — типа нос воротит, а глаза-то горят, горят… Борынгы — это те, кто жил здесь давным-давно, еще до человека, и, по словам некоторых стариков, до сих пор живет под нашими горами. Впервые мне стало известно о них из смутных упоминаний Тахави, который временами говорил о них как о соседях, подчас даже сердясь на них за что-то — словно они не исчезли тысячи назад. Я заболел, просто помешался тогда на них, ежесекундно дергая любого, кто, как мне казалось, был в курсе дела. Перерыл всю сеть, накопил сотни мег всяких глупостей, хоть мало-мальски относящейся к теме моего помешательства, и доставал ими тех, кто не ставил сразу меня на место. Сейчас представить себе то помрачение довольно нелегко, и я в испуге шарахаюсь от поднесенного зеркала, но что было — то было, я настолько уперся во все, связанное с борынгы, что остальной мир казался жалким ореолом по краю моего фетиша.

— Ну, Зия-абый, ты прям как Тахави… — коварно фыркнул я, подпустив в смесь и комплимента, и подначки, и много чего еще. Зия не мог не сожрать это, прости меня, Зия-абый, я лукаво развел тебя тогда! Но повелся ты сам, тоже стоит отметить. — «Борынгы», ага. Тарелочки с зелеными человечками…

— Че «как Тахави»? Тахави-абый, если хочешь знать, вот так, как мы с тобой сидим, может с ними разговаривать! Но он сам не хочет, не нравятся они ему. Он тебе че, не показывал никогда?

— Че? Ихние могилки? Показывал. Вот тоже, интерес великий…

— Ладно, завтра сам посмотришь. Че, думаешь зря озеро «Ишкуль»[5] называется? Это «Ишеккуль»,[6] если правильно. «Таре-елочки»… — передразнил меня Зия, и перевел разговор на другое.

Я замер, как перед подсечкой — наконец-то мой поплавок водила Настоящая Удача!

Руки затряслись, и я поспешно убрал их со стола. Поддерживать разговор на левые темы стало трудно, и Зия дал команду «отбой», приняв, похоже, мою набыченность за усталость. Доверчивый Зия пожалел меня, а я, накрутив себя до нервного тика, полночи шарахался курить и обратно. Надо отметить, что совестно все-таки было.

Утром, перевалив Ильмень, спустились к Озерам. От вида с Ильменя хочется замереть и не размирать, особенно на рассвете. После того, как постоишь на голой макушке минут пять-десять (это как-бы «положено»; Тенри[7] может сделать тебе подарок), спуск абсолютно не напрягает: ноги сами находят, куда встать, тело поддерживает равновесие — идешь, как по бульвару.

Спустили крейсер, плывем — над водой туманчик легкий, на том берегу птичка свистнет, а кажется, что в паре метров. Приплыли, рыбачим — окунь с чебаком вперемешку, иногда ершики. У меня мандраж — а ну, как забыл? Напомнить? Или молчать — спугну еще удачу… Руки тупые, леска путается, крючок за одежду хватает — то ли рыбачу, то ли носок вяжу, однако норму надергали быстро, на Озерах рыба непуганная. Зия вытащил садок, тряхнул:

— Все, булды,[8] греби к берегу. А то всю рыбу в Озерах съедим.

Я прикусил язык, что б не заорать — МЫ ПОЙДЕМ КУДА ОБЕЩАЛ, ИЛИ КАК?!

— Ну че, будешь спиннинг кидать? Или давай я попробую, если сам не хочешь.

— Кидай, мне че-то неохота после твоей каторги.

Это гад поднял спиннинг и поплелся по косе, цепляя крупную колебалку. Солнце поднялось, часов на одиннадцать с долями. Ветра не было, и я решил предаваться отчаянию с комфортом — сложил телогрейку, прижег сигаретку и возлег, пытаясь заглушить это самое отчаянье, переходящее уже в какое-то тупое, детское раздражение. Обычно я легко справляюсь со своими эмоциями, но в это утро меня трясло практически бесконтрольно, и привычные методы приведения себя в порядок не то что не срабатывали, но, скорее, растерянными хомячками взирали куда-то вверх, туда, где располагалась голова этой взбесившейся туши, громоподобно ревущая за облаками. В какой-то момент до меня дошло, что дело нечисто — я, похоже, уже был на той стороне. Как только я это понял, раздражение махом погасло, неправдоподобно быстро — словно рубильник опустился. Стараясь не выдернуться, я попытался использовать пребывание там по максимуму — смотрел на горы, на лес в желтых пятнах берез, на небо, на синюю воду Озер, проснувшуюся и беспечно плюхавшую по камням. Я попытался дотянуться собой до воды, но вода Озер убегала от меня — не дразня, не заигрывая, но все равно, как-то весело и беззлобно. Я чувствовал, что она не то что не хочет соприкасаться со мной, но просто говорит — не надо, ты же не свой. Не чужой, мы же разговариваем, но и не свой — зачем тебе это? Давай оставим все, как есть — будем смотреть друг на друга, пока не наскучило. Тут под ухом зашуршала галька — вернулся Зия, неся на березовой низке маленькую, на пятьсот-шестьсот где-то, изумрудно-белобрюхую травянку.

— Ну вот, обрыбился чуток — улыбнулся Зия, кладя спиннинг и рыбу в лодку.

Распрямлялся он уже перешедшим. Я поразился — ай да Зия, ни фига себе! До меня дошло, почему Тахави называл его Салмак[9] — Зия переходил едва ли не быстрее самого Тахави, будучи всего на десятку старше меня. Перейдя, он совсем не изменился — разве что улыбался еще безмятежней, в нем больше не чувствовалось той заботы, связанности чем-то; перейдя, он совсем не походил на того же безмолвно-отстраненного Тахави или Яшчерэ, заставлявшую меня дрожать от страха.

— Айда, будем смотреть борынгы.

Я легко вскинулся с телогрейки и последовал за ним — ни особой радости, ни мыслей, только ровный стук сердца в ушах. Мы пересекли мокрую, заболоченную луговину, которой кончался узкий залив, и какое-то время шли по урезу воды, перепрыгивая через обсохшие топляки, затем поднялись по осыпающемуся склону наверх, и сели на обрыве, спустив с него ноги.

— Где? — тревожно спросил я, меня опять незаметно начало колбасить.

— Вон, туда гляди — показал Зия. — Скоро уже.

Я пристально всматривался в лысый бок горы, почему-то решив, что борынгы появятся именно оттуда, но они вылетели прямо из воды, два легких, как перышко (мне они показались именно легкими, легче теннисного шарика) пятна — светлых, с чуть размытыми краями. Они вылетели не по очереди, а сразу, из одного места. Сперва довольно далеко разойдясь, они быстро сблизились, не переставая стремительно подниматься, и безо всяких реверансов мгновенно стрельнули куда-то вдоль Ильменя.

— Блин! Я уже видел таких! — заорал я, пихаясь локтем. — Знаешь, где?!

Зия зашипел — видимо, я сгоряча не подрассчитал.

— Ну видел, молодец. Че ты руками-то машешь? Как, епть, дитё на демонстрации…

Я, на самом деле — как дошколенок, захлебываясь и тараторя, начал рассказывать ему, как однажды примерно такая же штука пролетела над моей построенной ротой, и все ее видели. Зия почему-то не впечатлился, и спрыгнул на склон, хлопнув меня по коленке — айда, типа.

Думаю, легко себе представить, как я достал Зию в этот день. Надо отдать ему должное — он мужественно меня терпел, однако не скрывал облегчения, когда я, набив багажник капустой, собрался восвояси. Выгнав машину со двора, я подошел к стоящему в воротах Зие и попросил извинить за несдержанность. Будучи легким, веселым человеком, он быстро успокоил меня — типа, херня это все, всяк по-своему с ума сходит; искренне попросил не журиться и приезжать, когда захочется, но чтоб больше ни слова об этих, понял?! Между всем этим он обронил фразу:

— Теперь ясно, почему Энгельс говорил, что при тебе даже упоминать не надо.

Я уже сидел в машине, когда до меня дошло — а ведь это он о том багучы,[10] из Усть-Багаряка, что водил меня смотреть кино про город! Как можно более небрежно я переспросил Зию:

— Это из Багаряка который, да? Прям так и сказал? А я-то думаю, с чего вдруг — кого ни спросишь, тут же начинают Штирлицами прикидываться.

Зия без малейших подозрений подтвердил мою догадку, мы душевно распрощались и я покатил домой. Теперь хребет был справа — и я неторопливо катился, уважительно поглядывая на невысокие лесистые горы, пытаясь представить, как же они там живут.

Эх, Зия, прости — я, мерзкий ползучий гад, дважды воспользовался твоей открытой душой, но зато теперь знаю точно — да, они там живут. Интересно — а насколько глубоко они зарылись? Когда, зачем — прятались от кого, что-ли? Почему не выходят, как выглядят? И вообще — есть хоть что-нибудь еще, связанное с ними, на нашей стороне… В принципе, должно быть — могилы-то есть; старые, правда, но вполне «наши».

Горы кончились, сменившись безжизненными лысыми буграми, сто лет как выжженными газовыми выбросами с медного завода. Смотреть стало не на что, и я с расстройства ввалил по ухабистой дороге, рискованно пройдя вымерший Карабаш на ста двадцати, однако Тенри все же сделал мне подарок — ни одного мента не попалось, только пустая гаишная пятерка паслась у ларька на развилке.


Примечания:



1

Кому охота язык ломать, называйте кондиционер, а мне и так пойдет.



3

Туракаево — деревня на берегу Аргазинского водохранилища.



4

Белемле — народное название «знающих», т. е. людей, передающих народную традицию изучения природы и человека. Не вполне корректные синонимы — имцэ, курямцэ. Имцэ означает преимущественный медицинский уклон в «знании»; курямцэ — природный дар к прогностике.



5

Ишкуль (тат., башк.) — «много озер».



6

Ишеккуль (тат., башк.) — «дверь-озеро».



7

Тенри (тат., башк.) — местный бог, которого почитали до прихода Ислама.



8

Булды (тат., башк.) — хватит, достаточно.



9

Салмак (тат., башк.) — медленный.



10

Багучы (тат., башк.) — человек, придерживающийся неортодоксальных взглядов на познание мира. Также так называют знахарей, «бабок» и т. д.







 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх