Загрузка...


ГЛАВА XIII


ИСТИННОЕ ПОСВЯЩЕНИЕ

На основании сказанного выше относительно ламаистских "посвящений" и связанных с ними упражнений может сложиться впечатление, что слово "посвященный" в том значении, в каком оно употребляется в других странах и западными авторами, не может быть применимо к тибетцам, которые получили тот или иной из разнообразных ритуальных ангкуров, возможных в стране.

Я хотела бы еще раз отметить и подчеркнуть, что сам по себе ангкур имеет цель не сообщить знание, а скорее передать энергию, необходимую для выполнения того или иного физического или ментального действия75. Эту транслируемую в мистических ангкурах энергию можно представить и как энергию, осознанно воплощаемую в практике упражнений, необходимых для развития способностей, обусловливающих достижение духовного просветления. Просветление – это результат не обряда, а мистического опыта, который невозможно передать.

В биографии Миларепы есть подтверждение тому, что ламы придерживались именно такого понимания на протяжении веков. Я упоминаю эту работу, предпочитая ее многим другим, подтверждающим то же положение, так как она была переведена на многие европейские языки, и мои читатели могут обратиться к ней. Лама Марпа, приверженец тантрической обрядности и гуру Миларепы, не пренебрегал ни ангкурами, ни эзотерическими наставлениями. Тем не менее по окончании он обязательно отсылал своих учеников обратно в их пещеру или хижину, дабы там, в уединении, они могли обдумать "полученное".

Затем, призвав их к себе вновь, он на основании одних лишь расспросов и анализа результатов медитации учеников стремился выявить, насколько они преуспели в "познавании", насколько они "посвятили сами себя".

Сколь ни "еретичны" были бы ламаисты в других отношениях, они неизменно твердо придерживаются некоторых основных принципов буддизма, особенно того, который мы находим в словах Будды: "Будь сам себе наставником, будь сам себе светильником на Пути", – положение, точный отзвук которого мы встречаем и в Тибете: "Люди ищут наставников и защитников вне себя, и тем обрекают себя на горе и страдание" (из литургического текста обряда "пресечения").

Среди аскетов-созерцателей Тибета эти принципы, по-видимому, имеют даже большее влияние, чем среди их единоверцев в южных странах. Например, в то время как последние утверждают, что сейчас, когда на земле отсутствует живой Будда, никто не способен достичь состояния архата (то есть существа, достигшего Просветления и живым вступающего в нирвану), ламаисты-мистики убеждены, что объективное присутствие проповедующего Будды ни в коей мере не является обязательным для обретения Знания.

Говоря коротко, здесь речь идет об истинном "посвящении", как его понимают наставники мистицизма в Тибете. Как бы к этому ни относиться, но свое мнение по данному вопросу они неизменно оставляют при себе. Подобная концепция посвящения составляет одну из сокровеннейших тайн их эзотерических учений.

И все же, как шутя сказал мне один лама: "Эзотеризм появляется лишь тогда, когда исчезает понимание; это еще одно обличье неведения. Проницательный и исследующий разум способен вскрыть все явления".

Даже не обладая исключительной прозорливостью, нетрудно понять уроки, преподносимые в многочисленных историях о самопосвящениях. Я приведу одну из многих, детали которой, – даже помимо конкретного знания, – не лишены интереса как представляющие картину тибетских обычаев.

Я сама не знакома с Таши Дадулом, но у меня есть все основания считать его историю совершенно достоверной по той причине, что она носит отпечаток тибетского образа мышления, и люди, рассказывавшие ее мне, заслуживают полного доверия. Даже если некоторые детали в ней и подверглись искажениям, все же она представляет определенную ценность, поскольку содержит информацию о том, как тибетцы рассматривают "посвящение".

Таши Дадул был гьяронгпа (то есть человек из тех тибетских племен, которые обосновались в пограничных с Китаем долинах, вблизи провинции Сычуань). Он принадлежал к тем средним классам тибетского общества, представители которых, за редким исключением, занимались торговлей. Молодой и красивый, женатый на очаровательной женщине из богатой семьи, отец трехлетнего мальчика и глава процветающего дела, Дадул, как говорится, родился в рубашке. И действительно, он был вполне счастлив, пока однажды не обнаружил на своем молодом и сильном теле первые признаки проказы.

Никто ни в его семье, ни в семье его жены никогда не болел этой страшной болезнью. Он еще надеялся, с тревогой наблюдая за развитием этих роковых симптомов, но вскоре сомнения развеялись окончательно. Он проконсультировался у местных врачей, затем у врачей из других мест, чья репутация и искусность были широко известны, и наконец, отчаявшись, отправился в длительную поездку за помощью к врачу из миссионерской больницы, расположенной на границе с Китаем. Он надеялся, что белый врач знает лекарство, неизвестное в Тибете и Китае.

Однако и белый человек признал себя столь же бессильным, как и его азиатские коллеги. Осмотрел ли он пациента? Естественно, тот, кто рассказал мне эту историю, о том не знал, но я припомнила трагический случай того же рода, когда молодой человек обращался ко мне в монастыре Гумбум. Он тоже ходил в больницу белых в Китае и прямо с порога спросил: "Есть ли у вас что-нибудь от проказы?" Ему ответили отрицательно. Я посоветовала ему еще раз обратиться к европейскому врачу, не сообщая тому предварительно о характере своего заболевания. Может быть, эти симптомы относятся к другой, излечимой болезни.

Я привела этот частный случай, дабы исключить любую мысль о том, что в истории Дадула есть что-либо сверхъестественное. Те же элементы сверхъестественного, которые в ней упоминаются, имеют исключительно духовную природу.

Утратив всякую надежду на помощь медицинской науки, Таши Дадул, подобно многим отчаявшимся людям, обратился к религии. Но, в отличие от других, он не ожидал никакого чуда: считая себя совершенно неизлечимым, он хотел только подготовиться к смерти. Кроме того, он хотел удалиться, дабы избавить своих родственников, и особенно молодую жену, от близости с тем ужасным существом, в которое он вскоре превратится.

Обратившись к одному отшельнику, Дадул испросил его благословения, а также соответствующего наставления в медитативной практике. Затворник оставил его на некоторое время у себя, а затем посоветовал ему созерцать Джигджеда ["Ужасающего"; санскр. Ямантака], великого йидама "желтошапочной" школы.

Живя в строгом уединении, он не нуждался бы ни в какой иной религиозной практике – этой ему должно было вполне хватить.

Затем лама даровал пациенту ангкур Джигджеда, вкратце разъяснив ему символизм облика и характера йидама, и расстался с ним.

Вскоре Дадул закончил все дела, еще связывавшие его с прежней жизнью, которую он покидал до конца своих дней. Он передал свое имущество родственнику, вверил ему сына и обязал его обеспечивать все нужды своей жены, остающейся вдовой. Кроме того, он освободил жену от всех обязательств по отношению к себе – она могла снова выйти замуж, если пожелает.

Рассказ не задерживается на описании чувств несчастного человека, покидающего мир в полном расцвете жизненных сил. Тибетцы не распространяются о тонкостях чьих бы то ни было сокровенных эмоций. Сентиментальные излияния Миларепы являют собой исключение в его суровой стране… К тому же Джецун Миларепа был поэтом.

На расстоянии нескольких дней пути от своей деревни Дадул соорудил себе жилище, воздвигнув каменную стену у входа в довольно большую пещеру. Он выбрал место на склоне горы, вблизи спадающего в долину родника. Нетрудно было отвести часть потока, заставив его протекать непосредственно у входа в убежище.

Дадул замазал глиной щели в камнях, образующих стену. Изнутри он выстлал свое жилище кошмой из шерсти яка, из которой обычно пастухи делают навесы. Он выстроил еще и вторую, внешнюю стену, за которой те, кто будет приносить ему два или три раза в год пищу и топливо, могли, не видя его, оставить мешки. Затем, при помощи тех, кто сопровождал его, он сложил в пещере принесенную ими провизию, одеяла, кошму, подушки и одежду. (Это убежище напоминало те, которые используются отшельниками, стремящимися к полной изоляции. Описание их жилищ см. в книге "Магия и тайна Тибета").

Дадул удалился в уединенное жилище не для того, чтобы стать истинным налджорпа, а просто чтобы умереть там, поэтому у него не было причин ограничивать себя в оставшиеся считанные дни, лишаясь комфорта, который позволяло ему его состояние.

Когда все было закончено, друзья оставили его. С порога своей будущей могилы Дадул наблюдал за их отъездом, прислушиваясь в последний раз к замиравшему вдали звону колокольчиков на шеях лошадей. Наконец всадники исчезли, и наступила тишина. Он остался один на один с затаившейся в нем смертью.

Дадул простерся в направлении жилища ламы, посвятившего его в ритуал Джигджеда, затем, войдя в пещеру, снова распростерся перед танкой (нарисованной на свитке картиной без рамы), изображавшей гневное божество, и уселся на кошму, на которой его пораженное проказой тело будет когда-нибудь лежать мертвым, став не более чем пищей червей и насекомых…

Проходили дни и недели. К концу четвертого месяца два человека привезли ему провизию. Он слышал, как они разгружают животных и сносят поклажу в "прихожую" его жилища. Они были невидимы, хотя и находились так близко от него!

Возникло ли у него желание поговорить с ними, узнать, что сталось с дорогими ему людьми – его женой и ребенком… спросить у них, помнят ли его еще в его прежнем доме, звучит ли там еще его имя? Рассказ не отвечает на это.

В Тибете принято, чтобы те, кто приносит пищу или еще что-либо заточившему себя отшельнику, не разговаривали с ним. Люди видели слабый дымок, поднимавшийся над стеной, которая закрывала "комнату" отшельника, – значит, он жив, – и они уехали, не проронив ни слова.

Прошли годы – пятнадцать, двадцать лет. Дадул был все еще жив, и его болезнь не причиняла ему никаких страданий. О нем почти забыли в его деревне, помнил его только родственник, которому он доверил сына, аккуратно присылавший ему в изобилии и одежду, и пищу. Его жена повторно вышла замуж. Его сын вырос и женился, не имея ни малейшего представления об отце, оставившем его еще в детстве. Он знал только то, что его отец все еще жив в своем убежище… вне всякого сомнения, чудовищный призрак, изъеденный страшной болезнью. Несколько раз сын приезжал со слугой пополнять запасы его провизии, но ни разу не встретил отца и не пытался даже заговорить с ним – обычай запрещал это. Восходящая нить дымка подавала им молчаливую весть… Затворник был еще жив…

Погруженный в медитативное созерцание так же как его родственники и друзья в свои материальные хлопоты, Дадул забыл их, как и они забыли его.

Джигджед стал постоянно являться ему. Сначала отшельник взывал к нему перед его изображением на танка, произнося ритуальные слова, заученные во время своего "посвящения". Затем Ужасающий сам стал появляться перед ним и довольно долго с ним беседовал. Еще позднее видение его облика исчезло, и Дадул вместо символического божества начал различать именно то, что это божество собой олицетворяет: желание, жажду чувственного опыта, активность, неизбежное разрушение, которое ее сопровождает, и желание пережить остатки прежней деятельности, желание возрождения после исчезновения всего предшествующего, жажду творения новых форм, с самого начала, в свою очередь, неизбежно обреченных на гибель.

Джигджед и слившаяся с ним в страшном танце его фантастическая спутница не были парой ужасающих любовников, но миром форм и миром идей, заполняющих Пустоту и порождающих суетные фантомы, непрерывно растворяющиеся в ней.

Дадул постиг бездыханный трепет неисчислимых существ, ставших жертвами лихорадки личного существования, жертвами борьбы за сохранение того несуществующего "я", которое Джигджед-разрушитель силой забрал у них, дабы соорудить себе ожерелье из их черепов. Вся Вселенная заполнила уединенный приют Дадула. "Круговорот" смертей и возрождений, жизни, питающей смерть, и смерти, поглощающей жизнь, – вот что созерцал он в каждом съедаемом им куске, в каждой мысли, рождавшейся в нем, которую немедленно вытесняла другая, являвшаяся вслед за ней76.

И вот однажды несильное землетрясение, а может быть и нечто более заурядное, сбросило несколько камней со стены, закрывавшей вход в жилище отшельника. В те дни, когда он был еще по-детски горяч, Дадул немедленно заделал бы брешь; теперь же ему было все равно. Упали и другие камни, и брешь расширилась. Однажды утром обрушилась часть стены, разрушив целый угол наружной ограды.

Лучи солнца упали в пещеру, неся с собой мягкое тепло, которого Дадул был лишен уже двадцать лет.

Со своего сиденья он увидел цветущую долину, но это было совсем не похоже на то, что он видел в прежние дни. Деревья и ветер, стремительные воды потока, птицы, парящие в воздухе, – все это представилось ему не более чем многочисленными формами всеохватного "Ужасающего", вечно сущего прародителя и разрушителя.

Видя его во всем, Дадулу больше уже не надо было призывать Джигджеда в тень пещеры. Он вышел из нее напиться воды из реки.

У берега, в окружении скал, лежала спокойная заводь. Дадул подошел ближе. Когда он нагнулся, в воде появилось его отражение. Он увидел совершенно незнакомое лицо, и пока он его рассматривал, вспомнил то, о чем совершенно забыл, пребывая в состоянии непрерывного созерцательного экстаза: он -Дадул, прокаженный.

Но человек, который серьезно смотрел на него из глубин прозрачного зеркала, не имел никаких следов проказы. В изумлении отшельник сбросил одежду и осмотрел свое обнаженное тело при ярком дневном свете. На его упругой и здоровой коже не было ни малейшей язвы. Он чувствовал себя крепким и полным жизни… Симптомы, столь испугавшие его, относились к другой болезни, которая прошла сама. Он вообще никогда не болел проказой.

Что же ему делать? Вернуться домой и вновь начать жизнь торговца? Эта мысль вызвала у него улыбку: он уже принял другое решение.

Поклонившись в направлении места своего уединения, где он провел двадцать лет после посвящения в ритуал Джигджеда, Дадул повернулся к нему спиной и медленно зашагал прочь по безлюдной пустыне.

Таши Дадул отправился на поиски учителя, который указал бы ему путь к Конечному Посвящению, выводящему за пределы царства "Ужасающего", за пределы жизни и смерти, к невыразимому состоянию нирваны.







 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх